Руденко Бэла Андреевна
Российская оперная певица. Педагог. Народная артистка СССР. Лауреат Государственной премии СССР. Бывший художественный руководитель оперной труппы Большого театра. Вела концертно-исполнительскую деятельность, выступала с тематическими программами.
В 1972 году дебютировала на сцене Большого театра в Москве в партии Людмилы в опере «Руслан и Людмила» Михаила Глинки. Постановщик спектакля Борис Покровский специально пригласил Бэлу из Киева для исполнения этой партии. С 1973 по 1988 год выступала солисткой Московского государственного Большого театра.
С 1957 года много гастролировала по городам СССР и за рубежом, выступала на сценах оперных театров Италии, Германии, Югославии. В 1992 году возглавила Фонд развития Большого театра.
Закончила певческую деятельность в 1995 году. Прощальным спектаклем певицы в Большом театре была опера Петра Чайковского «Иоланта». В 1995-1999 годах Руденко являлась художественным руководителем оперной труппы Большого театра. Параллельно преподает в Московской консерватории имени Петра Ильича Чайковского.
Награды Бэлы Руденко
Золотая медаль и премия на Международном конкурсе вокалистов в Тулузе (1957)
Золотая медаль и 1-я премия на вокальном конкурсе VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве (1957)
Заслуженная артистка Украинской ССР (февраль 1960)
Народная артистка СССР (декабрь 1960)
Премия Фонда им. И. С. Козловского
Орден Дружбы народов
Орден «За заслуги» III степени (Украина, 2013)
Медаль «За освоение целинных земель»
Семья Бэлы Руденко
Чудное и хрустальное сопрано Бэлы Руденко не может оставить равнодушными. Свежесть и звонкость ее голоса восхищала советских слушателей, а женственность и красота Беллы влюбляли в себя поклонников. Сегодня ей 87 лет, и она является одной из самых пожилых оперных певиц.
Невероятный голос сделал из Руденко одну из самых ярких оперных певиц мира. Но почему же сама Белла называла себя «соловьем в золотой клетке»?
Родилась Бэла Руденко на Украине. Ее интерес к музыке зародился еще в школьные годы. Она с большим интересом посещала спектакли Одесского театра оперы и балета, и поэтому поступать Белла решила в Одесскую консерваторию.
Голос будущей певицы очаровал всю приемную комиссию. Девушка была безоговорочно зачислена.
Училась Руденко на отлично. На третьем курсе сам режиссер Одесского театра оперы и балета пригласил ее исполнить роль Джильды в опере Джузеппе Верди «Риголетто». На освоение роли у Бэлы была лишь неделя, но после выступления зал аплодировал ей стоя.
Выдающиеся данные певицы обеспечили ей очень быстрый взлет. Концерты с ее выступлениями собирали аншлаги. А в 1957 на вокальном конкурсе в Москве Руденко заняла первое место и получила медаль, обогнав 200 претендентов.
Тогда ее заметил знаменитый тенор Тито Скипа и пообещал вывести талантливую певицу на мировую арену. С тех пор у Беллы начались гастроли по Японии, США, Канаде и Италии. Уже в 27 лет Руденко присвоили звание народной артистки. Она стала одной из самых молодых обладательниц этого титула.
Первым мужем Руденко стал замминистра культуры Ефременко. Роман со знаменитой красавицей едва не стоил ему карьеры, ведь за спинами «шептались», что муж во многом помогал своей знаменитой жене. А порой и «отодвигал» ее конкуренток подальше.
К слову, Руденко и без того очень любила власть. Ее зарплата в театре была довольно высокой по тем меркам. Белла получала 5 тысяч рублей, в то время как «москвич» стоил 6 тысяч.
Вторым романом знаменитой красавицы стал молодой композитор Полад Бюльбюль-оглы. На момент знакомства ему было 25, а ей 37. В браке появился сын, но союз длился не долго. Вскоре супруги развелись. По некоторым данным, причиной стали измены ее молодого избранника.
Шло время, Руденко успешно выступала по всему миру. Но настала пора уходить со сцены, и Белла говорила об этом, что лучше уйти раньше, чем позже. Ее прощание было тихим и скромным, напоследок она сыграла в спектакле «Иоланта».
Бэла Руденко стала педагогом в Большом театре, пять лет она вела труппу оперных певцов. В своем обучении она всегда подчеркивала, что петь нужно не ноты, а чувства и эмоции.
Казалось бы, жизнь Бэлы Руденко была легкой и безоблачной. За звонкий голос ее даже прозвали «соловей». Но было в ее судьбе и много несправедливости, обид, разочарований. В одном из интервью певица называла себя «соловьем в золотой клетке», имея в виду то, что ее жизнь была не так беззаботна, как могла казаться.
Певица Бэла Руденко
28 лет, почти все годы сценической, театральной, оперной, концертной жизни, она провела в звании народной артистки СССР. Редкий, если не единственный случай в истории советского искусства. Долгие годы была самой молодой в стране «народной». Три знаменитые оперный сцены — одесская, киевская и московская — пестовали ее мастерство и талант. В далеком 1957-м, на фестивале молодежи и студентов в Москве, сделала первый шаг к всемирной славе — завоевала первую премию и золотую медаль на конкурсе вокалистов. Председатель жюри, знаменитый итальянский тенор Тито Скипа после ее выступления в нарушение всех правил вскочил с места и зааплодировал, воскликнув: «Я давно не слышал ничего подобного!». Впоследствии зарубежная пресса назовет ее «соловьем из вишневых садов Украины». И вот завершение артистической деятельности в Большом театре СССР: последний раз Бэла Руденко поет на прославленной сцене. Иоланта, одна из любимых ролей. Мы встретились на следующий день после спектакля.
— Можно считать, что вчерашняя публика побывала на вашем бенефисе?
— И да, и нет. Обычная афиша. И, наверно, далеко не все в зале знали, что я прощалась с театром, в котором пела больше пятнадцати лет. Замечу: в классическом бенефисе весь сбор от спектакля передавался бенефицианту.
— Эта традиция со сцены ушла на футбольные поля. Разумеется, западные.
— А почему, собственно, «разумеется»? Разве нельзя перенести ее на наши поля? (Задумывается) Интересно, от кого это зависит? А потом вернуть на сцену. Поймите меня правильно: не о себе пекусь — о тех, кому еще предстоит прощание с театром. Это был бы щедрый жест внимания по отношению к актеру, певцу, танцору, музыканту, которые двадцать, тридцать, а то и больше лет отдали театру. Жизнь отдали.
— Трудно предположить, кого разбудит этот благородный призыв. Вот вы сказали «прощание», а мне послышалось — грустное прощание.
— Послышалось. Вы не поверите, но мне было радостно. Ведь это был бенефис по сути. Прекрасно пели партнеры. Зал был предельно чуток. И весь сбор. цветов — охапки белых и красных роз (как и положено Иоланте) — был мой! И еще — мне не было грустно вот почему: то, что когда-то радостно начиналось, и закончиться должно было радостью. Так я перед спектаклем и сказала своему 13-летнему сыну Тимуру, который очень не хотел, чтобы я пела в этот вечер: боялся, что буду переживать. И вообще, прощаясь с оперной сценой и с Иолантой в частности, я, как и она, прозрела: поняла, что обретаю свободу.
— Уж вам-то жаловаться на зависимость от кого-то и от чего-то.
— Еще как зависела! От режиссера, дирижера, партнера. От репертуара. От зрителя, наконец, который сегодня пришел то ли на люстру смотреть, то ли в буфет успеть (и такая публика бывала). Если уж кто меня называл соловьем, то я про себя добавляла: «В золотой клетке». А теперь я сама себе режиссер: готовлю новые концертные программы. Их три: романсы Глинки, Даргомыжского, старинные русские. География гастролей — от Омска до Новороссийска. И зритель — мой и только мой, это уж я знаю точно.
— Почему же все-таки клетка?
— Со стороны — не увидать, а ответить непросто. Конечно, Большой театр — это гордость, слава, традиции. Но все чаще в последнее время нам говорили, что наша гордость улетучивается, слава тускнеет, традиции утрачиваются. И то сказать: если бы я вам сейчас дала служебный список сотрудников театра (а их во всех подразделениях — около трех тысяч), вы среди солистов мало кого узнали бы по фамилиям.
— И немудрено: я перестал регулярно ходить в Большой театр лет тридцать назад, с тех пор, как он стал коммерческим театром, в основном для иностранцев. Зато в те давние годы школьником, затем студентом пересмотрел почти весь репертуар на главной сцене и особенно в уютном филиале на Пушкинской. Всех солистов, даже миманс балета знал поименно. А сейчас назову, пожалуй, лишь созвездие «народных СССР», ну, и еще несколько имен.
— В том-то и дело, что за последний год созвездие начало меркнуть. Из двадцати звезд первой величины по тем или иным объективным и субъективным причинам «погасла» почти половина. Ирина Архипова, Майя Плисецкая, Екатерина Максимова, Владимир Васильев — подкрался пресловутый возрастной ценз. Особенно нелепо это звучит по отношению к нашей выдающейся балетной паре. Тем не менее, придя однажды на репетицию, они увидели на стене, как громом поразивший, приказ. Катя после этого оказалась в больнице.
Я не стала дожидаться подобной ситуации и сама подала заявление об уходе. Вот, дали спеть последний спектакль, но почему-то стыдливо умолчали в афише о моем сценическом тридцатилетии.
Свои сложности возникли у Владимира Атлантова, Тамары Милашкиной и даже у Елены Образцовой. Не хочу говорить о каждом и за каждого, но факт остается фактом. Атлантов — тот просто забрал трудовую книжку и ушел из театра. А вообще это серьезная, не наспех тема.
— Вы правы. И все-таки, напрашивается вопрос: какая-то фигура недоговоренности стоит за этими «дали», «умолчали». В пору гласности «не звучит». Кто-то конкретно отвечает в театре за творческую атмосферу?
— Я же сказала: есть и объективные причины. И все же вряд ли одним календарным совпадением можно объяснить, что перечисленные события пришлись на дебют в роли главного дирижера Александра Николаевича Лазарева.
— Что ж, наверно, оправданно желание молодого энергичного руководителя омолодить труппу, влить в нее свежие силы?
— Кто ж с этим спорит? Ветераны, может быть, как никто, жаждут увидеть свою смену — но не из зала, а на сцене, в пору своей творческой активности, чтобы успеть передать опыт. Почти все мы преподаем в консерватории, радуемся каждому новому молодому таланту. И я, например, не принимаю брюзжания тех, кто считает, что земля наша оскудела певческими талантами.
— Да где ж она, эта смена? Почему на афишах десятилетиями — одни и те же, пусть и любимые, имена?
— В вашем вопросе — скрытый упрек. А я его готова переадресовать вам, прессе.
— Упрекать прессу сейчас модно.
— Когда есть за что, почему не прислушаться? Судите сами: молодые певцы нашего театра мало заняты в спектаклях, их не приглашают на радио и телевидение, о них не пишут в газетах и журналах. Почему? Потому что не знают или мало знают. А почему не знают? Потому что не пишут, вы не пишете! Получается замкнутый круг. Но его-то как раз нетрудно разорвать. Поиск истинного таланта — более сложное, кропотливое дело.
— О Большом театре подчас иная молва: дескать, облегчая себе эту работу, он попросту обирает периферийные сцены.
— Это молва недобрая, несправедливая, в принципе неверная. Не дают себе труда задуматься хотя бы над названием: ведь это Большой театр Союза ССР, а не Москвы. Он не должен брать только москвичей, тех, кто живет или учится в Москве. Это, пожалуй, единственный театр, название которого предполагает «медосбор» голосов со всей страны. Он зарекомендовал себя как театр многонациональный, поэтому должен, обязан собирать лучшие творческие силы во всех наших республиках и областях. Я не уверена, что талант Ирины Архиповой, останься она в свое время на Свердловской сцене, прозвучал бы с такой всемирной мощью. Так что не дань, а дар театру — вот как разумнее на это смотреть.
— Но вас-то в свое время похитили из Киева?
— Никто меня не похищал и не заманивал. Приглашения были давно. Однако я не собиралась уезжать, «изменять» киевской опере, с которой связаны самые светлые воспоминания. Я очень любила Киев и театр. Как мне казалось, пользовалась взаимностью. Но так сложились обстоятельства личной жизни, что я, в конце концов, приняла лестное (конечно, лестное) предложение и оказалась в Москве с десятилетней дочерью Катей. А сейчас у нее самой — дочь Маша. Два с половиной года Маше, и она мне как-то заявляет: «Пусть все уйдут на работу и останутся только свои — я и ты». Что и говорить, непростая нынче молодежь. (Улыбается приятному воспоминанию, а потом опять серьезнеет).
— Мы сами порой усложняем отношения с молодежью — ленью ума, равнодушием, корыстью, в жертву которой приносится творческий интерес. Вернемся в наш театр. Как подчас решается вопрос с новым «кадром»? Администрация рассуждает примерно так: «Человек имеет московскую прописку, а то и квартиру. Уже удобно. Не хватает таланта? Зато с квартирой проблем не будет». Хочется закричать: «Товарищи дорогие! А что ж высокое искусство? Ведь есть единственный критерий полезности артиста — талант!» Да только кто тебя послушает.
— Бэла Андреевна, давайте поговорим о чем-нибудь светлом. Например, о детях.
— О Кате я уже сказала. Она работает в МИДе, у нее своя семья, свой дом. Со мной — сын Тимур, мой большой друг и большая радость. Он собирается быть музыкантом, а еще он поет, любит классику, романсы Глинки, например. И это меня очень радует.
— У вас не было искушения спеть с ним дуэтом «Не искушай»?
— Нет. Но мысль интересная. Надо попробовать.
— О «дуэте» с его отцом говорить не будем?
— Что ж тут говорить? Мы с Поладом расстались. Жизнь в Москве не стала его жизнью, а он не стал нашей жизнью. Вот и весь разговор.
— Наверно, по контрасту вспоминается ваше выступление в одном из самых светлых спектаклей — «Руслане и Людмиле».
— Это встреча с Пушкиным. А первое для вас имя в поэзии XX века?
— Анна Ахматова. Я еще студенткой начинала читать ее, одновременно с печально известными постановлениями. И внутренне была не согласна с ними. И продолжала неотступно любить ее поэзию. На первых гастролях в Америке в 1968 году спела цикл романсов Прокофьева на слова Анны Ахматовой; публика очень тепло приняла их. В зале вспыхнула необычная иллюминация — сотни огоньков от зажигалок.
— Остается ли время на современную литературу?
— Приходится выкраивать, отставать от времени не хочется. Читаю в основном на гастролях, в дороге, в самолетах и поездах. Прочитала «Плаху», «Новое назначение». Потрясена романом Гроссмана «Жизнь и судьба» — это большая литература, но какое тяжелое чтение! Несколько дней ходила, как под гнетом. И еще одно потрясение последних месяцев — романы Набокова. Какое упоение русским языком! К стыду своему узнала этого писателя слишком поздно.
— Почему же к вашему стыду? К нашему общему стыду. Хорошо, это о духовной пище. А любите ли вы готовить?
— Если честно, умею, но не люблю. У меня, в основном, современный репертуар: пирожки и котлеты. А вот моя бабушка (ей 90 лет) готовит классический украинский борщ. Ну, а я веду хозяйство, как все женщины: сама стираю, сама убираю в квартире. Правда, покрыла полы лаком, чтобы легче было убирать, и теперь занимаюсь этой вечной женской «гимнастикой».
И тем не менее хочется все время оставаться женщиной. Моя дочь говорит: «Если бы я увидела маму без маникюра, решила бы, что произошло нечто экстраординарное». А вообще жизнь пролетела, как один миг.
— Ну, уж и пролетела. Это минор из «Травиаты».
— Угадали: моя любимая опера.
— В этом гениальном творении Верди я пела около пятисот раз.
— Не тяжко было так часто умирать?
— Действительно, большое душевное напряжение — вся опера и особенно последний акт. Тем более что моя Виолетта осознает свою трагедию с первых минут появления на сцене, в отличие от традиционной трактовки. Но в сцене смерти помогают снимать стресс небольшие актерские хитрости. А однажды, на гастролях в Праге, и они не помогли. Я упала, «умерла», раскинув руки. Партнер, исполнявший Альфреда, бросился ко мне в прыжке отчаяния и со всего маху наступил на руку. Тут я и впрямь чуть не умерла от боли.
— В тяжелую минуту на кого вы рассчитываете?
— В первую очередь на себя. Но и на друзей тоже.
— Одного, Евгения Нестеренко, вы назвали. А еще?
— Семья Артура Эйзена. Вчера в «Иоланте» Артур Артурович был моим отцом. В жизни я редко встречала более надежного человека.
— Вот мы и вернулись к началу разговора, к Иоланте. На том и закончим. Согласны?
. Она протянула на прощанье женственную руку. Маникюр был в полном порядке. Ничего экстраординарного не произошло.
Новое в блогах
Советские примадонны: Бэла Руденко
15.12.2010 в 13:50
Среди работ латвийского художника Лео Кокле есть портрет в нежно-голубых пастельных тонах, который невольно привлекает внимание. На утонченном лице пронзительно отчетливы глаза — огромные, темно-карие, внимательные, вопрошающие и тревожные. Это портрет народной артистки СССР Б. А. Руденко. Лео Кокле, художнику наблюдательному и вдумчивому, удалось уловить главное, что отличает ее характер, — женственность, мягкость, лиризм и, одновременно, собранность, сдержанность, целеустремленность. Переплетение столь, на первый взгляд, разноречивых черт и создало ту благодатную почву, на которой вырос талант яркий и своеобразный.
Творческая биография певицы началась в Одесской консерватории, где она, под руководством О. Н. Благовидовой, познавала первые секреты музыкального мастерства, брала первые жизненные уроки. Наставница Бэлы Руденко отличалась деликатностью и бережным отношением к вокалистке, но вместе с тем и строгой взыскательностью. Она требовала полной самоотдачи в работе, умения все в жизни подчинить служению музе. И когда юная вокалистка в 1957 году стала победительницей на VI Всемирном фестивале демократической молодежи и студентов, получив золотую медаль и приглашение на концертные выступления в Москве и Ленинграде с Тито Скипа, то она восприняла это, как выход на широкую дорогу, которая ко многому обязывает.
Каждому настоящему мастеру свойственны неуспокоенность, неудовлетворенность сделанным, словом, то, что побуждает к постоянному самоанализу и творческому поиску. Именно такова художественная натура Бэлы Андреевны. После очередного концерта или спектакля вы встречаетесь с серьезным, собранным собеседником, который ждет оценки строгой и правдивой, оценки, которая, быть может, даст толчок к новым размышлениям и новым открытиям. В этом никогда не прекращающемся процессе анализа, в постоянных поисках — секрет обновления и творческой молодости артистки.
«Бэла Руденко росла от роли к роли, от спектакля к спектаклю. Ее движение было постепенным — без скачков, но и без срывов. Ее восхождение на музыкальный Олимп было неуклонным; она не взвивалась стремительно, а поднималась, упорно завоевывая все новые вершины в каждой новой партии, и оттого так просто и уверенно ее высокое искусство и ее выдающиеся успехи», — писал о певице профессор В. Тольба.
На сцене Бэла Андреевна скромна и естественна, и именно этим она завоевывает аудиторию, превращает ее в своего творческого союзника. Никакой аффектации и навязывания своих вкусов. Скорее это радость сопереживания, атмосфера полной доверительности. Все, что живет уже не одно столетие, Руденко всегда открывает для себя и для других как новую страницу в жизни, как откровение.
Исполнительская манера певицы создает впечатление легкости, естественности, будто вот сейчас, сию минуту, у них на глазах возрождается замысел композитора — в филигранной оправе, во всей своей первозданности. В репертуаре Руденко сотни романсов, почти все колоратурные оперные партии, и для каждого произведения она находит верную манеру, соответствующую его стилистическому и эмоциональному строю. Певице одинаково подвластны и сочинения лирического плана, окрашенные в мягкие тона, и виртуозная, и острохарактерная, драматичная музыка.
Дебютной партией Руденко стала Джильда из «Риголетто» Верди, поставленного на сцене Киевского театра оперы и балета имени Т. Г. Шевченко. Первые же спектакли показали, что молодая артистка очень тонко почувствовала все своеобразие стиля Верди — его выразительность и пластичность, широкое дыхание кантилены, взрывчатую экспрессивность, контрастность переходов. Оберегаемая заботливым и ласковым отцом, юная героиня Бэлы Руденко доверчива и наивна. Когда она впервые появляется на сцене — по-детски лукавая, легкая, порывистая, — нам кажется, что жизнь ее течет светло, без сомнений и забот. Но уже по тому еле угадываемому тревожному волнению, с которым она пытается вызвать на откровенность отца, мы понимаем, что даже в этом безмятежном эпизоде для актрисы Джильда — не просто капризное дитя, а скорее невольная узница, и ее веселье — только способ узнать тайну о матери, тайну, окутывающую дом.
Певица сумела придать точную окраску каждой музыкальной фразе вердиевской драмы. Сколько искренности, непосредственного счастья звучит в арии влюбленной Джилъды! А позднее, когда Джильда понимает, что она — лишь жертва, артистка показывает свою героиню испуганной, растерянной, но не надломленной. Скорбная, тоненькая, сразу повзрослевшая и собранная, решительно идет она навстречу гибели.
С первых спектаклей певица стремилась к масштабному созданию каждого образа, раскрытию лирического начала через сложную борьбу характеров, к анализу любой жизненной ситуации через столкновение противоречий.
Особый интерес представляла для артистки работа над партией Наташи Ростовой в опере Прокофьева «Война и мир». Необходимо было постичь философскую мысль писателя и композитора и, точно следуя ей, одновременно согреть образ собственным видением, собственным отношением к нему. Воссоздавая незаурядный противоречивый характер героини Толстого, Руденко сплетала в нерасчленимый комплекс светлую поэтичность и мучительную смятенность, романтическую угловатость и пластичную женственность. Голос ее, удивительный по красоте и обаянию, раскрывал во всей полноте самые сокровенные и волнующие движения души Наташи.
В ариях, ариозо, дуэтах звучали теплота и неясность, пылкость и пленительность. Эти же прекрасные свойства женской натуры подчеркнет Руденко и в следующих своих ролях: Виолетты («Травиата» Верди), Марфы («Царская невеста» Римского-Корсакова), глинкинской Людмилы.
Обостренное восприятие сценических ситуаций, мгновенная актерская реакция обогащают не только драматическое, но и вокальное мастерство певицы. И сыгранные ею роли всегда привлекают цельностью и многогранностью.
Бэла Руденко в полной мере владеет непременным для артиста чудесным даром — мастерством перевоплощения. Она умеет «всматриваться» в людей, умеет впитывать, запечатлевать жизнь во всей изменчивости и многообразии с тем, чтобы потом раскрыть в творчестве ее необыкновенную сложность и красоту.
Каждая из партий, подготовленных Бэлой Руденко, как-то по-особому романтична. Большинство ее героинь объединяет чистота и целомудрие чувств, и все же все они — своеобразны и неповторимы.
Вспомним, к примеру, роль Розины в «Севильском цирюльнике» Россини — несомненно, одну из самых ярких и запоминающихся работ певицы. Еще только начинает Руденко знаменитую каватину, а наши симпатии уже целиком на стороне ее героини — предприимчивой, своенравной, находчивой.
«Я так беспомощна. » — сладко и томно произносит она, а сквозь слова прорывается еле сдерживаемый смех; «так простодушна. » — бисером рассыпаются смешинки (едва ли она простодушна, этот маленький бесенок!). «И уступаю я», — журчит ласкающий голосок, а мы слышим: «Попробуй, тронь меня!»
Бэла Руденко в любой из исполняемых ролей избегает условностей, штампов. Она ищет в каждом воплощаемом образе приметы реальности, стремится максимально приблизить его к сегодняшнему зрителю. Поэтому, когда ей пришлось работать над партией Людмилы — это был по-настоящему увлекательный, хотя и очень сложный труд.
Знаменательным был для Бэлы Андреевны 1971 год, когда оперу «Руслан и Людмила» готовили к постановке на сцене Большого театра Союза ССР. Бэла Руденко являлась в то время солисткой Киевского театра оперы и балета имени Т. Г. Шевченко. Сцена Большого театра была хорошо знакома певице по гастрольным выступлениям. Москвичи помнили ее Виолетту, Розину, Наташу. На этот раз артистку пригласили принять участие в постановке оперы Глинки.
Многочисленные репетиции, встречи с прославленными певцами Большого театра, с дирижерами выросли в теплый творческий союз.
Спектакль ставил выдающийся мастер оперной сцены режиссер Б. Покровский, обогативший былинный, сказочный стиль оперы жанрово-бытовыми элементами. Между певицей и режиссером сразу же установилось полное взаимопонимание. Режиссер предложил актрисе решительно отказаться от привычных трактовок в толковании образа. Новая Людмила должна быть пушкинской и одновременно очень современной. Не эпически одноплановой, а живой, динамичной: шаловливой, отважной, лукавой, может быть, даже немного капризной. Именно такой и предстает она перед нами в исполнении Бэлы Руденко, причем доминантными чертами в характере своей героини артистка считает преданность и цельность.
К каждому из персонажей оперы у Людмилы свое отношение. Вот она раскинулась на ложе в волшебном сне и вдруг небрежно оттолкнула каблучком тянущуюся к ней руку Фарлафа. А вот с затаенной улыбкой, игриво прикасается пальчиками к спине суженого — мгновенный, мимолетный, но очень точный штрих. Изящество переходов от настроения к настроению, легкость и поэтичность способствовали созданию необыкновенно гибкого и пластичного образа. Любопытно, что прежде чем Людмила Бэлы Руденко научилась лихо натягивать тетиву лука, артистка долго и упорно тренировалась, до тех пор, пока движения рук не стали изящными и в то же время уверенными.
Необычайно отчетливо раскрывается обаяние и красота характера Людмилы в третьем акте оперы. Среди сказочно-роскошных садов Черномора поет она песню «Доля-долюшка». Песня звучит мягко и просто, и вся призрачно-фантастическая сцена обретает реальность. Руденко выводит свою героиню за пределы сказочного мира, и этот напев навевает воспоминания о полевых цветах, о русском просторе. Людмила поет как бы наедине с собой, поверяя природе свои страдания, мечты. Кристально-чистый голос ее звучит тепло и нежно. Людмила настолько правдоподобна, близка нам, что кажется — это наша современница, озорная, любящая жизнь, умеющая искренно радоваться, смело вступать в борьбу. Бэле Андреевне удалось создать образ глубокий, впечатляющий и в то же время графически изящный.
С 1972 года Бэла Руденко стала солисткой Большого театра. Следующей партией, прочно вошедшей в ее репертуар, стала Марфа в опере Римского-Корсакова «Царская невеста». Она явилась как бы продолжением галереи пленительных образов русских женщин. Ее Марфа в чем-то наследница Людмилы — в чистоте своих чувств, в мягкости, задушевности и преданности. Но если Людмила — это воскресшая сказка, то Марфа — героиня психологической драмы, персонаж исторический. И певица ни на минуту не забывает об этом.
Эмоциональная насыщенность, широкая распевность, яркое мелодическое начало — все, что характерно для украинской вокальной школы и дорого певице, — все это органично влилось в созданный ею образ Марфы.
Ее Марфа — олицетворение жертвенности. В последней арии, когда она в забытье обращается к Грязному со словами любви, называя его «любимым Ваней», когда она щемяще-грустно произносит: «Приди же завтра, Ваня», — вся сцена обретает высокую трагичность. И тем не менее нет в ней ни мрачности, ни фатализма. Угасает нежная и трепетная Марфа, светло и радостно произнеся на легком вздохе: «Ты жив, Иван Сергеич», — и невольно перед глазами предстает Снегурочка, с ее светлой и тихой печалью.
Сцену смерти Марфы Руденко исполняет удивительно тонко и проникновенно, с большим артистизмом. Недаром, когда она исполняла в Мексике арию Марфы, рецензенты писали о небесном звучании ее голоса. Марфа не укоряет никого в своей смерти, сцена угасания полна мирного просветления и чистоты.
Оперная певица прежде всего, Бэла Андреевна Руденко умеет так же увлеченно, с полной самоотдачей работать над камерным репертуаром. За исполнение концертных программ в 1972 году она была удостоена Государственной премии СССР.
Тщательной продуманностью отличается каждая ее новая программа. Певице удается построить «незримые» мосты между народной песней, русской, украинской и зарубежной классикой и современной музыкой. Она остро реагирует на все новое, заслуживающее внимания, а в старом умеет найти то, что близко духу и настроению сегодняшнего дня.
США, Бразилия, Мексика, Франция, Швеция, Япония. География творческих поездок Бэлы Руденко с концертными выступлениями очень обширна. В Японии она гастролировала шесть раз. Пресса отмечала: «Если вы хотите услышать, как катится жемчуг по бархату, послушайте, как поет Бэла Руденко».
В этом любопытном и красочном сопоставлении мне видится оценка характерного для певицы умения лаконичными средствами создать убедительный и законченный художественный образ, образ, в котором есть все и нет никаких излишеств.
Вот что пишет о Бэле Андреевне Руденко И. Страженкова в книге «Мастера Большого театра». «Правду высокого искусства несет в своем пении и Бэла Руденко, признанный мастер вокала и сцены, обладающий красивым колоратурным сопрано, владеющий головокружительной техникой, актерским, голосовым, тембровым диапазоном. Главным в творческом облике Бэлы Руденко были и остаются внутренняя красота, содержательность и тот глубокий гуманизм, который согревает искусство этой певицы».
Рационализм артистки последователен и логичен. Исполнение всегда подчинено определенной, четкой мысли. Во имя нее она отказывается от эффектных украшательств произведения, не любит многоцветья и пестроты. Творчество Руденко, на мой взгляд, сродни искусству икэбана — чтобы подчеркнуть красоту одного цветка, нужно отказаться от множества других.
«Бэла Руденко — колоратурное сопрано, однако она с успехом поет и драматические партии, и это чрезвычайно интересно. В ее исполнении сцена Лючии из оперы Доницетти „Лючия ди Ламмермур» была исполнена такой жизни и реализма, какой мне до сих пор не приходилось слышать», — писал Артур Блюмфильд, рецензент одной из сан-францискских газет. А Харриэт Джонсон в статье «Руденко — редкостная колоратура» называет голос певицы «чистым и мелодичным, подобным флейте, которая так услаждает наш слух» («Нью-Йорк Пост»).
Камерную музыку певица сравнивает с прекрасным мгновением: «Она позволяет исполнителю как бы остановить это мгновение, затаив дыхание, заглянуть в самые сокровенные уголки человеческого сердца, залюбоваться наитончайшими нюансами».
Невольно приходит на память исполнение Бэлой Руденко романса Корнелиуса «Один звук», в котором все развитие построено на одной-единственной ноте. А сколько образных, чисто вокальных красок привносит певица в его исполнение! Какая поразительная мягкость и одновременно наполненность звука, округлого и теплого, какая ровность линии, точность интонирования, искусная филировка, какое нежнейшее pianissimo!
Бэла Андреевна не случайно говорит, что камерное творчество позволяет ей заглянуть в самые сокровенные уголки человеческого сердца. Ей одинаково близки солнечная праздничность «Севильяны» Массне, «Болеро» Кюи и страстный драматизм песен Шумана и романсов Рахманинова.
Опера привлекает певицу активным действием, масштабностью. В камерном творчестве она обращается к миниатюрным акварельным зарисовкам, с их трепетной лиричностью и глубиной психологизма. Как художник-пейзажист в картинах природы, так и певица в концертных программах стремится показать человека во всем богатстве его духовной жизни.
Каждое выступление народной артистки СССР Бэлы Андреевны Руденко раскрывает перед слушателями мир прекрасный и сложный, полный радости и раздумья, печали и тревог, — мир противоречивый, интересный, увлекательный.
Работу певицы над оперной партией или камерным сочинением — всегда продуманную, всегда напряженную — можно сопоставить с работой драматурга, который стремится не только постичь жизнь людей, но и своим искусством обогатить ее.
И если это удается, то что может быть большим счастьем для художника, для артиста, чье стремление к совершенству, к завоеванию новых вершин и открытий постоянно и неостановимо!
Источник: Омельчук Л. Бэла Руденко. // Певцы Большого театра СССР. Одиннадцать портретов. – М.: Музыка, 1978. – с. 145–160.
