К. БЕЙКЕР, Ю. Б. ГИППЕНРЕЙТЕР
Настоящее исследование было поддержано президиумом IREX (International Research & Exchange Board) за счет средств, предоставленных Государственным департаментом США (секция VIII). Авторы выражают глубокую благодарность за эту поддержку, без нее данный проект вряд ли мог быть реализован.
При статистической обработке результатов мы пользовались профессиональными консультациями и непосредственной помощью А. Н. Рудакова, А. Т. Терехина и С. Уигерт (в США), которым выражаем глубокую благодарность.
Авторы приносят искреннюю благодарность Г. Н. Воробьевой, А. А. Рудакову, М. Л. Сороке и А. В. Терентьевой за проведение интервью и плодотворное участие в обсуждениях.
Политические репрессии, которым положила начало Октябрьская революция в России, достигли своего апогея в конце 30-х г. “Великий террор” в Советском Союзе, проводимый в жизнь широкой сетью государственного, партийного и полицейского аппарата унес, по разным оценкам; от 20 до 40 млн. человеческих жизней [14], [15]. Этот беспрецедентный в истории XX столетия акт массовых убийств и преступлений продолжает переживаться и осмысливаться его жертвами (увы, немногими уже оставшимися в живых), свидетелями, а также их потомками. В нашей стране и за рубежом написаны об этих событиях многие десятки книг мемуарной, художественной и публицистической литературы [1 — 7], [12], [15], [18], [22], [23], [29 — 32], [35], исторические и социологические исследования [8], [13], [14], [16], [19], [22], [29]. На этом фоне выглядят редкими исключениями попытки научного анализа психологических феноменов, связанных с репрессиями в тоталитарных режимах: поведение и мотивация преследователей, способы физического и личностного выживания жертв и т. п. Из зарубежной литературы здесь могут быть упомянуты книги выдающихся психиатров и психологов В. Беттельхайма [10] и В. Франкла [8], авторы которых прошли через испытания нацистских концентрационных лагерей и сумели не только достойно выжить, но и проводить систематические наблюдения и потом подвергнуть их профессиональному анализу.
В отечественной психологической литературе подобные исследования практически отсутствуют. Долгое время они были невозможны ввиду тщательного сокрытия советским государственным и партийным аппаратом тайны о совершавшихся преступлениях. Информация о них сначала просачивалась через устные истории о преследованиях, доносах и арестах,
шепотом рассказываемых родными и свидетелями самым доверенным близким, затем стали появляться подпольные издания рассказов и воспоминаний жертв репрессий, прошедших тюрьмы и лагеря и чудом там уцелевших, наконец, с начала периода гласности хлынул поток открытых, “разрешенных”, публикаций — такими были хорошо известные этапы постепенного проникновения в сознание широких масс граждан Советского Союза и России правды о недавних политических злодеяниях, о трагедиях жертв и их семей. Наверное, нужно было пережить шок этой правды, чтобы наконец появилась готовность исследователей заняться изучением жизни семей, переживших трагедию.
1. ПРЕДМЕТ И ГИПОТЕЗА ИССЛЕДОВАНИЯ
Предметом нашего исследования стала “память” семьи о репрессии конца 30-х г. С этой целью проводились глубинные интервью с представителями третьего поколения, т. е. внуками репрессированных. Они были главными источниками собираемых сведений.
Вопросы, которые им задавались, касались событий, связанных с самой репрессией и ее последствиями для семьи, а также реакций ее членов: способов физического и социального выживания, эмоционального переживания и осмысления случившегося. Особая группа вопросов касалась настоящей жизни опрашиваемого: его семейной ситуации, отношения к происходящим процессам в России, удовлетворенности работой, отношения к будущему.
Фактически непосредственным объектом нашего исследования явилась жизнь третьего поколения с точки зрения возможного влияния на нее репрессии, случившейся в истории семьи. Через анализ обстоятельств жизни и прямых ответов наших респондентов мы предполагали выяснить следующие дополнительные вопросы: какие психологические факторы и типы взаимоотношений помогали выжить трем поколениям семьи? Какие ценности и жизненные установки оказались для них в этом смысле полезными и бесполезными? Какие ресурсы семьи передавались от дедов родителям и затем внукам? Какую возможную эмоциональную (психологическую) цену платили поколения за физическое выживание?
Теоретической основой работы послужили некоторые представления, разработанные в рамках семейной терапии М. Боуена и В. Сатир.
Два понятия были использованы из системной теории семьи Боуена (BSFT):
1) процесс трансляции в поколениях (multigenerational process) и 2) отрыв (cutoff).
Процесс трансляции, по М. Боуену, определяет функционирование как отдельных индивидов, так и семьи в ряду поколений. По словам М. Керра, теория предполагает, что индивидуальные различия в функционировании и самофункционирование в нескольких поколениях семьи закономерно связаны. Хотя “каждая семья, будучи прослежена в достаточном количестве поколений, имеет тенденцию порождать людей на обоих полюсах оси функционирования, равно как и индивидов в любой точке этой оси”, вариации в функционировании членов семьи обычно не очень различаются в течение такого короткого периода, как три поколения [21; 22]). Тревога, поведенческие и эмоциональные
структуры передаются от одного поколения к другому через взаимоотношения между дедами (бабушками), родителями и внуками. Понятие отрыва в теории М. Боуена описывает степень контакта и утраты его между членами семьи. Это может относиться как к вертикальным (между поколениями), так и к горизонтальным (внутри одного поколения) связям. До определенной степени отрыв может быть естественным процессом, благодаря которому дети приобретают автономию от своих родителей, оказываясь способными образовывать свою взрослую семью и производить потомство [2], [10]. Отрыв (отделение) может быть географическим или физическим, эмоциональным, психологическим или социальным. Он может случиться по причинам внешних событий или внутренних эмоциональных процессов в семье. Интенсивный эмоциональный отрыв определяется как полный эмоциональный разрыв с важными членами семьи. Причиной его обычно бывает тревога. М. Керр замечает, что люди отстраняются от членов своей семьи, чтобы снизить дискомфорт, возникающий от эмоциональной близости с ними [21; 271].
Согласно предположению М. Боуена, феномен отрыва связан с благополучием — неблагополучием существования человека или с эффективностью его функционирования. Интенсивный эмоциональный отрыв должен коррелировать с более тяжелыми психологическими, социальными и физиологическими проблемами. Напротив, спокойный баланс автономии и контакта между поколениями должен сочетаться с менее тяжелыми проблемами в семье. Отрыв и функционирование не находятся в линейной причинно-следственной связи, но между этими факторами существует сильная корреляция.
Советская политическая и социальная системы создавали режим, который способствовал отрыву членов семьи от репрессированных близких. Жертвы репрессий физически отделялись от своих семей через аресты, ссылки, расстрелы. Для оставшихся же родственников было чрезвычайно опасно пытаться установить или поддерживать связь с ними и даже хранить память о них.
Основная гипотеза настоящего исследования состояла в том, что семьи, которые отрывались физически и эмоционально от своих репрессированных членов и забывали о них, должны были обнаружить менее успешное функционирование в поколении внуков. Напротив, семьи, в которых поддерживалась связь с репрессированными и память о них, должны были оказаться более успешно функционирующими в поколении внуков.
Иными словами, предполагалось, что сохранение и передача в трех поколениях чувства связи, семейной идентичности, семейных ценностей могут поддерживать жизнь семьи даже в стрессовых условиях жестоких 30-х гг. и последующих десятилетий жизни в СССР и России.
Положения теорий М. Боуена и В. Сатир могут быть применены и к макросоциальному
уровню. Различные общества можно расположить в виде некоторого континуума. На одном, неблагополучном, конце этого континуума находятся общества с плохим государственным устройством. Они не способны заботиться о своих членах, имеют плохих руководителей и неупорядоченную внутреннюю структуру, конфликтуют со своими соседями, эксплуатируют природу. На другом, благополучном, конце находятся общества, которые максимально способствуют устройству жизни своих членов, имеют налаженный порядок в управлении и производстве, находятся в гармоничных отношениях с соседями и природой. Феномен отрыва на макросоциальном уровне может проявляться во внешних международных отношениях и во внутренней связи со своей историей. Согласно теории М. Боуена, то общество, которое поддерживает истинную связь со своим прошлым, знает и осмысливает его (как плохие, так и хорошие события), должно наиболее успешно справляться с социальными, экономическими и политическими требованиями настоящего.
В этой работе мы не предполагали рассматривать подобные зависимости на макросоциальном уровне, они могут стать предметом будущих исследований.
Ввиду отсутствия каких-либо исследований на выбранную тему наш проект был задуман как пилотажный. Мы предполагали собрать первоначальный материал, проверить высказанную гипотезу и наметить проблемы для дальнейших исследований.
2. МЕТОД И ПРОЦЕДУРА ИССЛЕДОВАНИЯ
Как уже говорилось, исследование было основано на глубинных интервью, которые проводились в течение зимы 1993. — 1994 гг. в Москве. Респондентами были внуки жертв репрессий конца 30-х гг. По крайней мере один представитель первого поколения семьи каждого опрашиваемого (дедушка или бабушка по материнской или отцовской линии) был жертвой репрессии.
В исследовании не было контрольной группы, главные сравнения делались внутри выборки испытуемых на основе различий реакций разных семей на репрессию.
Ответы респондентов основывались на их собственной памяти, впечатлениях, знаниях и переживаниях относительно событий жизни своей, своих родителей и родителей этих родителей. Первичные данные копировались и обрабатывались независимо в Москве и Вашингтоне.
Все вопросы относились к четырем основным категориям: 1) основная демографическая информация; 2) успешность функционирования респондента, его родителей, дедушек и бабушек; 3) отношение к режиму (лояльность/протест); 4) степень отрыва, или потери/сохранения связи респондента с предшествующими поколениями.
Многие вопросы относились сразу к нескольким категориям, соответственно ответы заносились в каждую из них. Вопросы с открытыми ответами адресовались к тем же областям жизни, однако оставляли опрашиваемым большую свободу в выражении своих мыслей и отношений.
Время интервью не ограничивалось.
Приводим перечень основных вопросов по каждой из указанных категорий. Демографическая информация о респонденте: 4) уровень образования; 5) профессия; 6) общее здоровье; 8) хронические физические симптомы; 9) хронические психологические симптомы; 10) число беременностей (для мужчин — у жены); 11) число родов; 12) число детей, умерших в детстве; 13) порядок собственного рождения в семье; 14) число перемен места жительства в детстве; 15) число перемен места жительства после 18 лет; 16) жил(а) ли с бабушкой/дедушкой;
17) если да, то в течение скольких лет; 18) число женитьб/замужеств; 19) число разводов; 21) сколько раз оставался вдовцом/вдовой; 25) кто из членов семьи был репрессирован, что с ними случилось, вернулись ли они, если да, то через сколько лет; 43) был ли членом КПСС; 44) если да, то находился ли на партийной работе; 48) численность семьи в настоящее время (сколько человек живут вместе).
Вопросы на успешность функционирования были составлены на основании теории М. Боуена и одобрены специалистами хорошо знакомыми с этой теорией. Они включали следующие номера в опроснике: 4); 5); 6); 8); 9); 18); 19) (см. выше); 23а) уровень жизни; 29) и 30) реакции супругов и детей жертв на репрессию; 49) функционирование в настоящее время, в том числе финансовая стабильность, обеспеченность едой, жильем, одеждой, состояние здоровья, отношение к образованию, удовлетворенность профессией, общая удовлетворенность жизнью; 56) отношение к социально-экономическим и политическим изменениям в России (участие в голосовании, демонстрациях и митингах, чтение газет, личные международные связи, путешествия за границу, членство в новой политической партии, социальные инициативы, организация бизнеса либо пассивность, активное противостояние изменениям).
Вопросы на отношение к режиму (лояльность/протест) респондента и его семьи были следующими: 23) имела ли семья в течение советского периода (в каждом из поколений) какие-либо привилегии; 33) какие истории или легенды передавались в семье о репрессированном члене; 43) членство в КПСС (в каждом поколении);
44) руководящая работа в партии (в каждом поколении); 46) делал ли кто-то из членов семьи в послевоенный период и позже что-либо, за что государство могло его преследовать; 47) если да, то каковы были мотивы этих действий.
Степень отрыва, от предшествующих поколений (ОТ) определялась с помощью вопросов на знание различных обстоятельств жизни соответствующих членов семьи. Это были уже упоминавшиеся вопросы относительно дат рождения и смерти, образования, профессии, здоровья, числа браков и разводов, числа детей и т. д. Хотя главным предметом интереса была степень отрыва внуков от репрессированных членов семьи, указанная информация собиралась по отношению ко всем дедушкам, бабушкам и родителям. Осведомленность респондентов кодировалась по трехбалльной системе. В случае уверенного знания ставился 1 балл, в случае неуверенного или неполного — 2 балла, в случае ответа “не знаю” — 3 балла. По теории М. Боуена передача информации в поколениях — верный показатель вертикальных связей в семье.
Дополнительными вопросами на ОТ были: 17) длительность жизни с бабушкой (дедушкой) в детстве; 21) знание о жизни прабабушек и прадедушек (ответами могли быть: “много”, “мало”, “ничего”); 27) в каком возрасте опрашиваемый узнал о бывшей репрессии (предполагалось, что чем позже, тем больше отрыв); 28) от кого он узнал (если непосредственно от жертвы, то отрыв был меньше, если не от члена семьи — то больше); 29) и 30) как жили оставшиеся взрослые и дети (родители опрашиваемых) после репрессии (включая взаимодействие с другими членами семьи, развод с арестованным и т. п.); 31), 32) в какой форме и какая память о репрессированном хранилась в семье; 33) какие истории и мифы о нем складывались и передавались в семье; 35) упоминался ли он в качестве положительного или отрицательного примера для внуков; 36) были ли у него какие-нибудь специальные таланты и склонности, которые продолжаются во внуках; 37) есть ли лично у внука фотографии, письма, памятные вещи репрессированного; 38) был ли кто-нибудь в семье назван его именем; 39) похож ли кто-нибудь из внуков на него;48) живет ли сейчас опрашиваемый с кем-нибудь из родителей или бабушкой (дедушкой).
Наконец, еще одну группу составили вопросы о членах семьи, погибших в Великой Отечественной войне, и к памяти о них (вопросы 41 — 42), а также открытые вопросы. Последние были следующими:
22) подробности знания о семейных корнях; 26) знает ли опрашиваемый что-либо о причинах и обстоятельствах ареста; 57) думает ли респондент, что есть какая-либо связь между пережитой семьей репрессией конца 30-х гг. и тем, как сложилась его собственная жизнь;
58) были ли у опрашиваемого попытки активно собирать информацию о репрессированном члене семьи.
Вопрос 57 обеспечивал возможность сопоставления объективной информации об искомой связи с субъективным мнением опрашиваемого. Вопрос 58 пополнял наши сведения об отрыве. Данные по открытым вопросам кодировались и использовались при оценке параметров функционирования, отрыва и отношения к режиму.
2. 2 Процедура исследования
2. 2. 1. Интервьюеры и их подготовка
Интервью проводили пять специально отобранных и подготовленных интервьюеров: четверо из них были студенты и выпускники Московского университета, пятый — один из соавторов исследования, профессор Ю. Б. Гиппенрейтер.
Интервьюеры прошли подготовку под руководством К. Бейкер и Ю. Б. Гиппенрейтер. В подготовку входили детальное ознакомление с опросником и смыслом каждого вопроса; рассказ о теориях М. Боуена и В. Сатир, объяснение связи исследования с положениями этих теорий; ознакомление с техникой проведения интервью и кодирования. До основных встреч каждый интервьюер провел пробное интервью.
2. 2. 2. Отбор испытуемых
На выборку испытуемых было наложено несколько ограничений.
Пол. Предполагалось включить в исследуемую группу примерно равное количество мужчин и женщин для возможного сравнения результатов по параметру пола. Всего в группе из 50 испытуемых оказалось 26 женщин и 24 мужчины.
Место жительства. Все испытуемые были москвичами, что значительно облегчало встречи и проведение интервью.
Образование. Было решено выбирать лиц с высшим образованием. При этом главным соображением была возможность получать от испытуемых более полные и детальные ответы об опыте семьи и собственных переживаниях. Хотя фиксация указанного параметра ограничивала возможность обобщения результатов исследования, преимущества ее, на наш взгляд, превосходили этот недостаток.
2. 2. 3. Проведение интервью
Сотрудник “Мемориала” звонил родителям предполагаемых испытуемых, объяснял
замысел исследования и просил помочь связаться с их детьми (договориться о согласии, дать телефон и т.д.). В случае положительного ответа назначенный интервьюер звонил испытуемому непосредственно, описывал характер и цели исследования, озвучивая текст вводного обращения, составленный авторами. В этом тексте, помимо всего прочего, говорилось, что будет обеспечена анонимность результатов беседы и что работа респондента будет оплачена за счет гранта. Затем назначалось место и время интервью. Интервью могло проводиться в одном из трех мест:
на квартире испытуемого, на его работе, на квартире интервьюера; выбирал сам испытуемый. Средняя длительность интервью оказалась равной 1 ч 20 мин с колебаниями от 50 мин до 4 часов.
Во многих случаях, когда интервью проводилось дома у испытуемого, его родители выражали стремление находиться тут же и, как оказалось, не могли удержаться, чтобы не вмешиваться в ответы испытуемых. Поэтому ради чистоты результатов приходилось от них изолироваться на время интервью. Вместе с тем вовлечение родителей было бы крайне полезно для будущего развития данного исследования.
В конце каждой беседы интервьюеры отвечали на любые вопросы испытуемого. Последний получал также гонорар в размере рублевого эквивалента 15 долларов. Трое испытуемых отказались от денег, прося передать их в фонд “Мемориала” или нуждающимся семьям.
Стоит заметить, как чувствовали и вели себя опрашиваемые во время беседы.
Некоторые из них держались несколько формально и отстранение, другие нервничали, проявляя признаки осторожности и тревоги по поводу “правильности” своих ответов. Большинство испытуемых волновались: одни непрерывно курили, у других появлялись красные пятна на лице и шее, иногда слезы на глазах. Многие просили сообщить о результатах исследования по его завершении.
Сразу после беседы интервьюер кодировал ответы испытуемого. Авторы с помощью контент-анализа кодировали открытые ответы.
3. РЕЗУЛЬТАТЫ И ИХ ОБРАБОТКА
Простые частоты дают представление о некоторых аспектах жизни наших респондентов.
Положение в родительской семье. Типичный для России размер и образ жизни семей выразился в следующих данных: 56% опрошенных были единственным ребенком в семье, 34% — старшим, 10% — младшим, и ни один из них не был средним. 82% респондентов жили в детстве с бабушкой или дедушкой, и 83% из них — в течение более трех лет.
Семейное положение. 88% опрошенных были женаты (замужем), из них 68% —только один раз. 28% женились (выходили замуж) два и более раза. Никто не был вдовцом (вдовой). У 70% есть дети, из них 60% имеют только одного ребенка. 40% живут вместе с матерью (и/или отцом). 28% обладают достаточным оптимизмом, чтобы в современных условиях недавно (в течение последних двух лет) завести ребенка, или планируют иметь его в ближайшем будущем.
Членство в партии. 16% респондентов состояли членами КПСС, из них 1 человек —освобожденный комсомольский работник.
Репрессии. Среди репрессированных членов первого поколения больше всего в семьях респондентов оказалось отцов матерей, т. е. дедушек по линии матери. Из общего их числа 50 человек было арестовано 43, т. е. 86%. Треть бабушек по линии матери (34%) были также репрессированы. Жертв по линии отца было соответственно: дедушек — 20% и бабушек — 8% (см. рис. 1). На том же рис. 1 видно, что сравнительно немногие члены второго поколения, т. е. дети репрессированных и будущие родители наших респондентов, подверглись репрессиям (4% отцов и 14% матерей). Многие из них были еще слишком малы (их средний возраст к моменту ареста родителей составлял 10 лет), в то же время старшие дети отправлялись в ссылку вместе с матерью. В одной трети семей число репрессированных было больше одного, из них в двух семьях оказались репрессированы четыре члена семьи (дед и бабушка по материнской линии, мать и отец), в шести семьях — по три человека, в 10 семьях — по два человека.
Рис. 1. Репрессированные члены семьи
В приведенных данных на рис.1 обращает на себя внимание преобладание числа репрессированных в обоих поколениях по линии матери. Это объясняется скорее всего членским составом “Объединения жертв незаконных репрессии и членов их семей” при обществе “Мемориал”, через которое производился отбор наших семей: в нем преобладают дочери репрессированных. Последнее можно объяснить действием нескольких факторов. Продолжительность жизни мужчин меньше (так, 30% отцов наших респондентов уже скончались, в то время как все матери были живы), кроме того, мужчины, как известно, на пять лет позже выходят на пенсию, т. е. больше и дольше заняты работой, но и будучи на пенсии, реже обращаются за помощью в “Мемориал”.
Возможно и еще одно, дополнительное объяснение. Очень вероятно, что сыновьям репрессированных труднее было выживать и “прописываться” в обществе: получать профессию, заводить семью, обеспечивать высшее образование детям (а именно такими были наши респонденты). У дочерей жертв при всей тяжести общей судьбы была одна “отдушина”: они выходили замуж и могли изменить фамилию, что уменьшало опасность дальнейших преследований.
Подробности о репрессиях и событиях вокруг них. Из ответов и свободных рассказов испытуемых можно было узнать немало конкретных сведений. Они во многом совпадали с хорошо известными описаниями очевидцев и самих жертв в мемуарной и художественной литературе (и др.).
Среди репрессированных дедов наших респондентов были партийные работники, военные командиры (иногда перешедшие из царской армии в Красную Армию), директора заводов и строек, хозяйственники, железнодорожные служащие, инженеры, авиаконструкторы, работники НКВД, наркомы и заместители наркомов, священники, ученые, учителя, работники Коминтерна, лица, имевшие родственников за границей: в Прибалтике, Польше, Германии, Австрии. Средний возраст мужчин к моменту ареста в наших семьях составил 44 года. 60% репрессированных мужчин и 30% репрессированных женщин первого поколения
были членами коммунистической партии.
Большинство пострадавших женщин были женами репрессированных, их забирали вслед за мужьями, часто через два-три дня. Аресты происходили по ночам, сопровождались обысками в присутствии испуганных детей. Уводимые заверяли близких, что скоро вернутся, так как это “нелепая ошибка”. В некоторых семьях, однако, ареста ждали (нервничали, не спали по ночам), так как к тому времени всех соседей в доме или сослуживцев на работе уже “взяли”. Иногда, спустя много времени, родственники узнавали, что арест произошел по доносу, и даже имя доносчика. В двух случаях это был сосед, который хотел получить освободившуюся квартиру. В одном случае высокий чин НКВД, “убрав” из квартиры семью, поселился туда сам.
Из общего числа арестованных мужчин первого поколения (по обеим линиям) 72% никогда не вернулись к своим семьям, причем большинство из них были почти сразу расстреляны, а остальные умерли в лагерях и ссылках. Семья обычно ничего не знала или знала очень мало о судьбе арестованного мужа и отца. Та информация, которая сообщалась, как правило, была ложной. Большинству семей сообщался приговор: “10 лет без права переписки”. Многие годы спустя близкие узнали, что эта формулировка означала расстрел. Из выживших мужчин немногие смогли вернуться в семью: имелся запрет на проживание в Москве, за многие годы менялась семейная ситуация и т. п.
Из арестованных бабушек наших респондентов ни одна не была расстреляна, из них в лагерях и ссылках погибло 18%. На рис.2 показано количество живущих представителей первого поколения по годам (или, что то же, по историческим периодам страны). Из графиков видно, в какие годы они рождались, достигали зрелости, подвергались репрессиям, умирали. Верхняя кривая показывает относительно естественную динамику жизни
Рис. 2. Динамика числа живущих представителей первого поколения по годам
Жизнь семей после репрессии. Это был период детства и взросления родителей испытуемых, и последние сообщали о нем еще больше подробностей.
В тех семьях, где в первом поколении были арестованы оба родителя, воспитание детей брали на себя родственники: бабушка (для наших испытуемых — прабабушка), тетя, другие близкие. Осиротевшим детям грозили тяжелые условия детдома вместе с обезличиванием (потерей фамилии и шанса когда-либо найти близких). В одной семье, когда вслед за арестом родителей работники “органов” пришли забирать детей, бабушка загородила собой дверь к детям и сказала, что их получат только после того, как убьют ее. В другой семье после ареста обоих родителей двух малолетних детей забрали в детдом; их 19-летняя сестра за одну ночь, пробегав по Москве, нашла детям опекунов и вызволила их оттуда. Еще в одной семье вскоре после ареста мужа мать скончалась, и сирот усыновили чужие люди, ставшие им вторыми родителями. Эти истории далеко не единственные в нашем материале.
После ареста друзья, сослуживцы и даже родственники прекращали всякое общение с семьей — из страха быть тоже арестованными. По свидетельству одного из наших опрошенных — внука летчика и видного авиационного деятеля, — единственным человеком, который не отказался ходить в дом его бабушки, был Валерий Чкалов.
Члены семьи арестованного получали ярлыки ЧСИР (члены семьи изменника родины), “дети ВН” (врагов народа). Детей не принимали в институты, выгоняли из комсомола. Некоторые сыновья, чтобы смыть с себя “позор” или доказать свою лояльность, шли добровольцами на фронт.
Мать одной нашей испытуемой после ареста своего отца под угрозой исключения из института фиктивно вышла замуж за сокурсника и сменила фамилию. Через месяц ее муж ушел добровольцем на фронт и был убит; она вторично вышла замуж за сына работника НКВД, “чтобы спастись от голода и преследований” (из рассказа дочери).
Атмосфера тайны и страха была перенесена ими в собственные семьи. По свидетельству многих испытуемых, им в детстве говорили про репрессированных бабушку или дедушку, что те просто “умерли”, что дедушка “погиб на войне” и т. п. Большинство внуков узнали правду только подростками, часто много лет спустя после амнистии. В ряде случаев открытия этих тайн произошли много позже, когда внукам было более 30 и даже 40 лет.
Один наш респондент уже после интервью, пристрастно допросив родителей, в свои 46 лет узнал, что его дед по другой линии был офицером царской армии, служил в Красной Армии, все время был “под подозрением” и в конце концов репрессирован (семья выселена в сырой подвал, где один из четырех детей скончался, о чем в семье также не рассказывалось).
Рис. 4. Иерархический кластерный анализ переменных функционирования у испытуемых и их семей (III и IV поколения)
Конечно, так было не во всех семьях. От других испытуемых мы получали ответы: “Знал о бабушке всегда”, “В семье был культ деда” и т. п. В некоторых квартирах на стене или в шкафу можно было видеть фотографии жертв 37-го года, внуки бережно хранили мемуары, заботились об их издании.
Из приведенных описаний видно, что мы столкнулись с широким разнообразием и разбросом данных по многим существенным параметрам. В этих условиях для выяснения главных тенденций и проверки гипотез была использована специальная статистическая обработка результатов.
Статистическая обработка и ее результаты. С точки зрения обсуждаемой гипотезы главными переменными, которые следовало количественно оценить в отношении наших респондентов, были: 1) отрыв; 2) успешность функционирования. В качестве дополнительной переменной мы выделили 3) степень лояльности/нелояльности (критика, протесты) семьи по отношению к режиму, который подверг репрессии их близких.
Цель этого анализа — конденсировать конкретные переменные в небольшое количество сводных переменных — факторов, сохраняющих существенную часть информации, представленной в первоначальных переменных. Для этой цели были использованы два метода: кластерный анализ и факторный анализ (более точно — метод главных компонент). (Обработка проводилась с помощью компьютерной программы SPSS, ее подпрограмм:“Hierarchical Cluster Analysis” и “Factor Analysis”. )
Результаты обработки для переменной “функционирование” (Ф) представлены на рис. 4, где приведена дендрограмма,
которая получена как результат кластерного анализа на основе интеркорреляции отдельных переменных; каждой переменной соответствует горизонтальная линия. Вертикальные линии на дендрограмме выражают связь (корреляцию) между переменными или их группами: чем ближе линия к левому краю, тем сильнее корреляция.
Дендрограмма показывает разделение всех показателей Ф на две группы. В результате процедуры факторного анализа по каждой группе был выделен главный фактор. Один из них был назван, исходя из состава переменных первой группы, базисным функционирование (Бф), а другой — социальным функционированием (СФ).
Указанные группы были затем подвергнуты процедуре факторного анализа. В результате для каждой группы был выбран главный фактор, который естественно было назвать: “ОТ по линии матери” и “ОТ по линии отца”. Таким образом, все множество переменных ОТ оказалось представленным для каждого испытуемого двумя числами — значениями указанных факторов.
В табл. 1 даны оценки значимости различий по параметрам репрессированные/нерепрессированные и по линиям отца/матери. Из значений таблицы видно, что по линии отца средний показатель ОТ значимо превосходит тот же показатель по линии матери, в то же время различия по подгруппам репрессированные/нерепрессированные оказались незначимыми.
В табл. 2 и 3 приведены данные по числу членов КПСС и лиц, не лояльных к режиму, среди испытуемых и их родителей, отдельно для мужчин и женщин (в %).
