боткина а п павел михайлович третьяков в жизни и искусстве

По возможности, прошу перед покупкой спросить меня о наличии товара.

Источник

Глава XIII. Его характер

Сухой, тонкокостный, высокий Павел Михайлович делался сразу небольшим, когда садился, так длинны были его ноги. Облик аскета. Но нет. В кончике его тонкого носа было какое-то квадратное утолщение, которое забавно двигалось, когда он смеялся. А губы, полускрытые усами, были полные, мягкие, нежные. Глаза под густыми торчащими бровями, хотя и не черные, а карие, казались угольками. Они умели так ласково смотреть, они умели так заразительно смеяться. В детстве мы их только такими и знали. Говорили, мы слыхали, что когда Павел Михайлович сердился, он «пылил», глаза метали искры, брови становились дыбом, лицо краснело. Рассказывали, мы слыхали, что он тряс, держа за шиворот десятника, Андрея Панфиловича, когда два плохо вмазанных в потолке галереи стекла посыпались и могли поцарапать картины. Сердитый огонек его глаз мы узнали позднее. Но об этом после.

Руки Павла Михайловича с длинными пальцами были красивы и своеобразны: у них не было подушечек на концах пальцев. Он не мог бы быть музыкантом — ему нечем было бы ударять по клавишам или нажимать на струны. Но как мягко они умели дотрагиваться до детского тела.

Волосы его были темно-каштановые, но на усах и бороде светлее, чем на голове, а самая прядочка под губой была желтоватая. Высокий лоб шел двумя заливами, и прядка между ними с годами становилась все прозрачнее, серела. Но до полной лысины он не дожил.

Была у Павла Михайловича особенность: он никогда не хохотал громко. Он заливался, сотрясался, зажмуривался, краснел и иногда даже слегка повизгивал.

Одет он был всегда в двубортный сюртук, рубашку с отложным воротником и белым батистовым галстуком бантиком. Сапоги были неизменно с квадратными носками и мягкими голенищами, которые скрывались брюками. Только в жару летом он облачался в белый парусиновый или чесучевый костюм. Ни пиджака, ни жакета у него никогда не было. Единственное новшество, которое он допустил, — это модная материя для сюртука: вместо черного сукна — ткань более пушистая и мягкая, с темно-серым начесом.

Конечно, когда нужно было, он надевал хорошо сшитый у Циммермана фрак. Фрак шел к нему, делал его стройным и моложавым.

Часы у Павла Михайловича были большие, серебряные, со щитком для инициалов на крышке, на толстой серебряной цепочке. Я помню ощущение холода, когда, прижавшись к ним «щекою», слушала их звонкое тикание. Они занимали всю мою щеку.

Зимою Павел Михайлович носил барашковую шапку гречником и черную суконную шубу, которая не застегивалась, а запахивалась, и когда он садился в сани, то весь уходил в поднятый палевый воротник. Осталась у него от отца старая короткая шуба с выцветшим бобровым воротником. Он ходил в ней в церковь. Была у него и оленья доха для сильных морозов. В ней он ездил зимою в баню и в Кострому, когда не было еще железной дороги между Ярославлем и Костромой и ездили в возках. Осеннее драповое пальто было тоже всегда одного и того же фасона. Сколько лет он носил то же пальто и как часто заказывал новое, нам никогда не приходило в голову. Казалось, что он всю жизнь проходил в одном и том же пальто, в одной и той же фетровой шляпе с широкими ПОЛЯМИ. Другой я на нем не видела. Летом ходил он в панаме всегда одного фасона. Он был неотделим от своей одежды. Я даже не видела его в халате. Это объясняется тем, что он, раздевшись в своем кабинете, шел наверх в спальню, когда мы уже спали; так же утром он спускался раньше, чем мы вставали.

Па вел Михайлович Третьяков. Фотография. 1894

Он был человеком привычки. Так было во всем. День его был распределен всегда одинаково. Лето и зиму он вставал в шесть часов. Разница была в том, что он делал до занятий в конторе: летом он купался, прогуливался, до того как ехать в город; зимой копался в своем художественном кабинете. Без четверти восемь он поднимался в столовую. Когда мы выходили в четверть девятого, он сидел всегда не во главе стола, как за завтраком и обедом, а посредине, сбоку, поближе к кофейнику, пил кофе и читал газету.

Покончив с кофе, он поднимался и уходил через галерею, чтобы хоть полчаса побыть среди картин. Иногда он задерживался там, но по большей части появлялся к приходу всех служащих — к 9 часам — в конторе и водворялся на высоком табурете за своей конторкой. Контора его разрасталась тоже. Я помню, в раннем детстве рядом с его кабинетом, где висели картины, был второй кабинет. Там стоял большой диван с массой подушек, из которых одна была любимая, с выпуклым, вышитым гарусом букетом цветов. У окна стояла его конторка. Рядом с этой комнатой шли подряд еще две, где занимались девять конторщиков. Я хорошо помню, когда нас посылали с каким-нибудь поручением к Павлу Михайловичу, было очень интересно слышать целый хор щелканья на счетах, но и жутко, потому что в конторе отец казался таким строгим и чужим. Это впечатление подтвердил мне С.А. Раковский. Он знал Павла Михайловича с 1885 года, с тех пор, как еще конторским мальчиком водворился в каморочке, находившейся в коридоре за конторой, где и прожил около трех лет. Он работал в комнате рядом с конторой Павла Михайловича, двери были не навешены, работа Павла Михайловича проходила на его глазах. И вот он наблюдал в Павле Михайловиче двух различных людей: как только Павел Михайлович входил в контору, весь облик его делался серьезным и строгим. Дисциплина в конторе была строгая. Но когда Раковскому с каким-нибудь поручением приходилось заставать Павла Михайловича в галерее, он видел совершенно другого человека, спокойного, обходительного. Иногда Павел Михайлович обращал внимание молодого человека на некоторые картины. Таким же он был, когда занимался по вечерам один в конторе. Павел Михайлович бывал мягок и даже ласков с ним.

О требовательности Павла Михайловича в работе и одновременно очень внимательном и отзывчивом отношении к своим служащим вспоминает Георгий Иванович Дельцов, который в 1897 году редактировал иностранный каталог галереи.

И Раковский и Дельцов вспоминают дружескую атмосферу среди служащих в конторе; как они много перечитали книг вслух, как Павел Михайлович по просьбе своих служащих обратился к С.А. Толстой, и она прислала для прочтения им «Крейцерову сонату».

Вспоминая то время, оба поражаются колоссальной работоспособностью Павла Михайловича. Вокруг него все кипело.

Ровно в 12 часов Павел Михайлович поднимался в столовую к завтраку. Только иногда он запаздывал и тогда появлялся с другой стороны, из двери галереи, с каким-нибудь интересным человеком, художником или приезжим гостем.

Когда никого не было чужих, отец шутил и дразнил детей. Я помню от времени до времени повторяющуюся шутку, которая неизменно имела успех. Он вынимал из кармана платок, свертывал его долго в продолговатый комочек, начинал вытирать нос, водя платком из стороны в сторону и хитро поглядывая на детей. Мы сразу настораживались — это означало, что последует нападение. Тогда он приступал: «взять Веру под сомнение давно бы уж пора!» — «Не-е-ет», — обиженно отвечала старшая. «Взять Сашу под сомнение давно бы уж пора!» — «Не-е-ет!», — умоляюще тянула вторая. «Взять Любу под сомнение давно бы уж пора! — «Не-е-ет!» — заранее приготовляясь плакать, басила третья. Почему-то это казалось очень обидным и страшным.

Павел Михайлович Третьяков. Фотография. 1884

Вера Николаевна Третьякова. Фотография. 1884

После завтрака Павел Михайлович отдыхал у себя в кабинете, лежа на широком, почти квадратном диванчике. Ему приходилось свертываться калачиком, но он предпочитал его большому дивану. От двух до трех он занимался в конторе, доделывал работу, незаконченную утром. В 3 часа он ехал в Московский купеческий банк, в котором долгие годы состоял членом Совета и членом Учетного комитета.

Оттуда он заезжал в магазин на Ильинке, хотя необходимости в его присутствии не было. Павел Михайлович решал кое-какие ожидавшие его вопросы и, забрав почту и петербургские газеты, ехал домой. Почта выписывалась на магазин. Даже иногородние художники писали ему на Ильинку.

Домой он старался вернуться до 6 часов, чтобы застать еще служащих в конторе и, отпустив их, шел обедать. Иногда он засиживался, читая с Верой Николаевной вслух, или к обеду приходил кто-нибудь из друзей. Вечер он кончал в конторе. Так бывало, если он не уходил на заседание или в театр, или в концерт.

Служащие жили у Третьяковых десятки лет. А штат их был большой. Первое место, конечно, принадлежало камердинеру Андрею Осиповичу Мудрогеленко, маленькому тихому человеку с редкими волосами и седеющей бородой. Он мог бы служить прототипом для Фирса из «Вишневого сада». Он ухаживал за Павлом Михайловичем, следил за его картинами. Это был гном — хранитель клада. И он первый развешивал и хранил картинную галерею. Он умер в 1880 году. Вера Николаевна записала в своем дневнике: «Декабрь 21. Сегодня в 12 ч. дня умер наш милый человек Андрей Осипович. Ездили на кладбище и низко поклонились хорошему человеку. И вот двое детей Андрея Осиповича остались у меня на руках. 2 мальчика 13 л. и 8 л., надо будет об них подумывать».

Я не привожу имен всех служивших в галерее и в доме горничных, прачек, кухонных и буфетных, дворников и сторожей. По большей части они жили и старели на своем деле. Это была традиция. Это была привязанность.

Павел Михайлович относился очень серьезно к училищу глухонемых. История этого огромного среднего и высшего учебного заведения началась, как в сказке.

Павел Михайлович Третьяков. Фотография. 1891

В 1869 году попечительный комитет был утвержден, получил устав, училищу было присвоено название Арнольдовского. Вначале занятия с глухонемыми живой речью были поставлены довольно примитивно, и Павел Михайлович на свои средства отправил директора Д.К. Органова за границу ознакомиться с постановкой дела в аналогичных школах. Помимо общеобразовательных предметов детям преподавались и ремесла. Училище, или, как его звали в обиходе, заведение глухонемых, получило в собственность большой каменный дом с большим садом, где учились и жили сто пятьдесят шесть учеников и учениц, а в начале 90-х годов Павел Михайлович построил на свои средства больницу на тридцать две кровати.

Помню очень хорошо, как он часто бывал в училище и сам каждую весну проводил экзамены, оставляя всякую другую работу. Мы часто присутствовали на этих экзаменах. С 1879 года Вера Николаевна близко вошла в жизнь училища и занималась особенно ремесленным отделом женской половины.

Источником некоторых недоразумений между Павлом Михайловичем и Верой Николаевной было воспитание детей.

Надо сказать, что Павел Михайлович к маленьким был бесконечно ласков, радовался, когда девочки спали в комнате рядом со спальней родителей. Я ясно помню ощущение ласки в руках отца, когда он носил меня вдоль комнат — столовой, гостиной и залы. По мере подрастания детей он становился сдержаннее. Может быть, он желал соблюсти свой престиж. Когда дети начали проявлять свои вкусы, склонности и желания, они предпочитали действовать через мать. Она шла ходатайствовать за них, иногда рискуя получить отповедь.

Оказывается, что мы «мучили» ее, и не раз в течение жизни. Хотелось ли поехать погостить куда-нибудь, хотелось ли нового платья, хотелось ли ездить верхом, Вера Николаевна подымала эти вопросы и раз и другой, пока отец соглашался. Вот в чем отказа не бывало, это в посещении театров и концертов. Нас приучали к этому с детства.

Но бывало, что нам попадало от отца непосредственно. Какой сердитый огонек сверкал из-под торчащих бровей, когда он узнал, что я ездила слушать цыган в ресторан «Стрельна» с Александрой Густавовной 5 и Николаем Сергеевичем Третьяковыми и их гостями, а было мне без малого девятнадцать лет. Но самый серьезный конфликт был, когда один знакомый сделал мне предложение. Я не знаю, была ли бы я очень счастлива, если бы отец согласился на этот брак, но, конечно, отказ его меня подзадорил. Он велел мне «выкинуть из головы»! Я попросила знакомого встретиться в галерее, чтобы сообщить ему об этом. Но, бедный отец! Много лет спустя я узнала, что он переживал это тяжелее чем я. Я прочла его письмо к матери. Он жаловался, что ему дольше хочется не возвращаться из Петербурга, чтобы не встречаться со мной, потому что я ослушалась и виделась со знакомым. А ведь стоило ему позвать меня и спросить: зачем я это сделала, и одно слово все бы разрешило — Проститься! А он домучил себя до такой фразы: «Может без моего согласия выйти замуж А. П. Т. но не моя дочь! С этого дня у меня будет одной дочерью меньше и бесповоротно! Легко ли это мне будет, или очень тяжело — это другой вопрос, но это будет так. Вот, что приходится говорить о самой любимой когда-то моей девочке».

В следующем письме к Вере Николаевне он писал: «Вот второй день я изливаю тебе свое скорбное настроение, но не думай, что я могу закиснуть в таком состоянии! Нет, слава богу! У меня есть любовь к людям и к служению на их пользу, и что бы ни случилось, я, бог даст, сумею не быть несчастным. Еще вот во что верую: что бы ни случилось — ты останешься для меня все той же дорогой Верою и утешением».

Для Павла Михайловича это было крушением всех надежд: на продолжение рода, продолжение художественной и всякой другой деятельности.

Под тяжелым впечатлением этой смерти сестра, жених которой был за границей, плакала, что он тоже умрет. Его вызвали, и свадьба была через десять дней после похорон. Грустная свадьба.

С этого времени характер отца сильно изменился. Он стал угрюм и молчалив. И только внуки заставляли былую ласку появляться в его глазах, ласку, которую мы так знали в нашем детстве.

В гостиной. В.Н. Третьякова, Л.П. Гриценко и М.К. Гаген. Фотография. 1897

Принципы Павла Михайловича и его замкнутость бывали причиной недоразумений между ним и детьми, причем страдала больше всех мать, которую делали посредницей. Так, осенью 1892 года старшая сестра, живя в Париже, просила мать отпустить незамужнюю сестру пожить около нее. Отец путешествовал в это время за границей. Вера Николаевна взяла решение на себя и отправила дочь с сестрой своей Зинаидой Николаевной. Павел Михайлович, узнав, остался недоволен. Он разворчался: «Что за чепуха! Совестно читать, что ты пишешь. «Веруша тоскует, грустит и потому Любу надо послать утешить ее». В чем утешить. Что за блажь! Переписываться со мной нечего было, потому что. я не согласился бы. как только попадут в Париж, то непременно делаются покупки, которые меня постоянно раздражают. Говорят, что лучше и дешевле, а я говорю платите за худшую вещь дороже да дома. зачем человека раздражать, да еще отца. Ведь я не скуп, где нахожу нужным, а где нужно уж это мое дело; я одобряю расходы какие ты сделала по случаю праздника школы. Я трачу на картины тут цель серьезная, может она исполняется недостаточно умело, это другое дело, да к тому же деньги идут трудящимся художникам, которых жизнь не особенно балует, но когда тратится ненужным образом хотя бы рубль — мне это досадно и это раздражает меня. Если ты скажешь, что не знала, что это мне не понравится, то пора знать что понравится — что нет. Несмотря на все это я все-таки тебя крепко целую».

Что хотел сказать Чайковский? Что Зилоти не станет добиваться дальнейших успехов или, наоборот, что в действительности и случилось, что слухи о богатстве будут мешать его артистической карьере?

В сентябре 1892 года Вера Павловна горько жалуется матери: «Чем я его больше люблю, тем невыносимее мое положение и нравственное состояние, сознание, что я, дочь П.М. Третьякова, порчу и искалечу ему всю жизнь, т. е. я дочь мецената испорчу именно поэтому самому всю артистическую и художественную карьеру ему. С других всех, будь с Рубинштейна, и др. всех ничего не требуют, а с зятя П.М. Третьякова, у которого миллионная галерея, прямо таки открыто требуют денег и даже прямо взятки, как Вольф * в Берлине, без которого дела делать невозможно. Прямо удивляются как такой миллионер как Зилоти не хочет понять своей пользы. Если бы я носила прежде имя Алексеева, Бутикова, Ермолаева ** и т.д., которые может быть богаче, но которых не знает ни одна собака за границей и в России, то никому и в голову не придет считать наши деньги; а раз человек заводит миллионную галерею и теперь дарит ее при жизни городу — пойми ты весь смысл этого, это ведь случается так редко, можно сказать никогда. в истории, что людей интеллигентных, т. е. умеющих это оценить по смыслу и понять верно все значение такого служения искусству. это более чем удивляет в хорошем смысле; но эти же люди понятно рядом с этим решают, что у человека столько денег, что его дети плавают в золоте. Хоть бы отец во всех газетах и Figaro напечатал, что дочери его миллионов не имеют, а галерею он дарит и что это не касается нас. ».

Зал в доме Третьяковых. Фотография. 1897

Семейная группа Третьяковых (Вера Павловна, Ваня, Вера Николаевна, Мария, Михаил, Мария Ивановна, Павел Михайлович, Александра Павловна, Любовь Павловна). Фотография. 1884

В Париже молодой семье приходилось трудно. Страдая за них, я решила выяснить некоторые материальные вопросы и в марте 1893 года написала матери о материальных затруднениях сестры и просила дать прочесть мое письмо отцу.

В своем ответе Павел Михайлович высказал свои материальные соображения и моральные взгляды и действительно на всю жизнь устранил все недоразумения. Вот это письмо:

«Москва 23 марта 1893 года.

Москва, 24 марта 1893 г.

Павел Михайлович никогда не был скуп. Не любя роскоши, лишних трат, он все же иногда предпочитал переплатить, но купить у русского или знакомого торговца.

Дочери и зятья П.М. Третьякова. Л.П. Гриценко, А.И. Зилоти, А.П. Боткина, В.П. Зилоти, С.С. Боткин, Н.Н. Гриценко (стоит). Фотография. 1896

К сожалению, постройка галереи упоминается один раз. Почему? Может быть, постройки ранних очередей вносились в общий счет братьев П. и С. Третьяковых? А расход в 31 356 рублей — это одноэтажные два зала, построенные в 1896/97 году для помещения собрания Сергея Михайловича. Сохранились смета, счета и план, хотя сумма этой сметы не совсем сходится с записью Павла Михайловича. Может быть, постройка обошлась дешевле, чем предполагалось? Павел Михайлович едва ли сшибался когда-нибудь, подводя итоги. По черновикам наглядно видна вся его работа над подсчетами расходов на жизнь. Он проверял книги, которые вели Вера Николаевна, Марья Ивановна и экономка. Из них он брал цифры и составлял столбцы, записывая карандашом, внизу же листа чернилами выводил общие разделы и суммы.

Николаевна и Павел Михайлович Третьяковы. Фотография. 1891

Суммы эти слагались на основании подробных черновых записей, причем иногда цена картины ставилась не полностью, если Павел Михайлович платил по частям. Крупнейшие покупки верещагинских коллекций у него не записаны; их было на 188 245 рублей. В ежегодные итоги попадали отдельные покупки верещагинских вещей. Записанные рукой Павла Михайловича покупки картин достигают 824 822 рублей + Верещагин. То, что было от начала его собирательства до 1867 года, в черновиках Павла Михайловича не нашлось.

Сюда была включена самая разнообразная денежная помощь, которую Павел Михайлович щедро оказывал отдельным просителям. Но наиболее крупные суммы этого раздела занимают деньги, внесенные на стипендии. Сохранилась квитанция из Московской купеческой управы на получение 16 900 рублей для учреждения на проценты стипендий в московских мещанских училищах в 1892 году. Без всякого сомнения были стипендии в коммерческих Московском и Александровском училищах.

12 июня 1858 года Дом московского городского общества высылает свидетельство в том, что Павлу Михайловичу выдана бронзовая медаль в память минувшей войны 1853—1856 годов за участие в пожертвованиях на военные надобности, пожалованная для ношения в петлице на аннинской ленте.

Конечно, никто и никогда на Павле Михайловиче этой медали не видел. Но еще курьезнее звучит другое пожалование. Это свидетельство, что Павел Михайлович удостоен звания действительного члена Покровской общины сестер милосердия с правом ношения мундира по форме, установленной для чиновников духовного ведомства X разряда на 1873 год.

Где только, в каких учреждениях не состоял Павел Михайлович действительным, а то и непременным членом! В деятельности многих учреждений он принимал самое непосредственное участие, а в еще более многих помимо того помогал и денежными средствами.

В 1898 году о Павле Михайловиче писали: «В 1863 году П.М. занимал должность члена коммерческого суда. В течение восьми лет, начиная с 1878 года, он состоял членом Комитета для оказания вспомоществования семействам убитых, умерших от ран и изувеченных на поле брани воинов, много потрудившись в деле развития этого симпатичного дела; с 1868 по 1889 год покойный был членом отделения Совета торговли и мануфактур. До последнего времени, начиная с 1866 года, состоял выборным московского купечества. С 1879 года был выборным от Моск. биржевого общества. Он состоял членом комиссии о пользах и нуждах общественных и для назначения кандидатов на разные должности по Московскому купеческому обществу. Состоял почетным членом и членом комитета в Обществе любителей художеств (в течение 37 лет), членом комитета в Художественном обществе, непременным членом Попечительного совета в Александровском коммерческом училище, непременным членом коммерческого училища и членом Совета Московского купеческого банка».

В черновиках Павла Михайловича упоминаются цифры пожертвований, отдельные фамилии, иные совсем мне неизвестные, но из года в года встречающиеся.

Но львиная доля принадлежала училищу глухонемых. А.А. Щербатов, близко стоявший к этому делу, написал после смерти Павла Михайловича: «Необычайная скромность составляла всегда и во всем особенно симпатичную черту характера Павла Михайловича. Мало он говорил о своих трудах на пользу глухонемых, а о своих пожертвованиях и вовсе не говорил. Ежегодные дефициты, иногда очень значительные, по содержанию училища покрывались лицом для публики «неизвестным», а лицам, близко стоявшим к делу, нетрудно было догадаться, кто этот «неизвестный. Я воздерживаюсь от оценки внутренних столь высоких и честных побуждений, которые руководили П. М-чем, думаю, что, написав эти строки, я не виноват против памяти П. М-ча, нарушая молчание, которое он соблюдал во всю свою жизнь о добре им творимом».

Павел Михайлович Третьяков с внучками. Фотография. 1893

Павел Михайлович заботился о денежных делах своих друзей-художников: Горавского, Трутнева и Риццони, которые вверяли ему свои сбережения. Конечно, больше приходилось ему оказывать эпизодической помощи художникам. Сколько раз спрашивал он Крамского, не нужно ли ему денег, и снабжал его. Помогал он в затруднительных случаях жизни Худякову, при переезде его в Петербург, Трутовскому, когда у него умерли жена и ребенок, М.К. Клодту, когда должны были продать с аукциона родительское имение.

О том, что Павел Михайлович помогал художникам, знали все, но особенно громко заговорили об этом после его смерти. Приведем несколько свидетельств. В 1898 году об этом писал Рихау, ведший в течение долгих лет иностранную корреспонденцию в конторе: «Он обладал редким даром угадывать в начинающих художниках будущих великих мастеров, он поддерживал субсидиями как для дальнейшего усовершенствования, так и во время болезни и случайных житейских невзгод. Немало тысяч франков и лир приходилось мне отправлять таким лицам за границу от его имени. ».

Та же статья говорит далее: «И как венец всех этих качеств типичнейшего из наших меценатов, мне хочется поставить — скромность. Без шума, без вылезания в первые ряды, без самовоскурения, скромно и тихо совершал этот человек свое хождение по мастерским и студиям, молчаливо выслушивал все, что ему говорили художники, молчаливо перерабатывал в себе великое множество художественных впечатлений, молчаливо вынашивал твердое решение и вершил свою задачу, ни разу, ни на один шаг не сбившись на сторону. Он шел, спокойный и равнодушный, веря в русское искусство и в намеченную себе цель, точно руководимый путеводной звездой, и продолжал идти раз избранной дорогой до конца своей жизни».

Кто бы о какой бы отрасли деятельности Павла Михайловича ни говорил, никто не мог умолчать о его скромности. «Как тихо, бесшумно, без всякой рекламы, без назойливых репортерских сообщений, созидалась Третьяковская галерея, пока не выросла до степени художественного события, государственной заслуги. Материальная поддержка шла рядом с поддержкой нравственной. И как все это делалось тихо, скромно, почти стыдливо. ». Так писал 5 декабря 1898 года С. Васильев 11 в «Московском дневнике».

Пожалование званий тоже стесняло Павла Михайловича. Одно, я думаю, его искренне порадовало — это когда Академия художеств написала 23 сентября 1868 года: «Покровительство, которое Вы постоянно оказываете нашим художникам приобретением их произведений, доказывая Вашу искреннюю любовь к художеству и желание дать средства к дальнейшему совершенствованию нашим отечественным талантам, побудило Совет императорской Академии художеств и Общее Собрание постановлением. признать Вас, Милостивый государь, Почетным Вольным Общником. Препровождая при сем диплом. я от лица всей Академической семьи приношу Вам, Милостивый государь, искреннюю благодарность за Ваше участие к молодым художникам, оставаясь убежденным, что оно не ослабнет и в будущем.

Последнее пожалование в связи с передачей собрания городу Москве — присвоение Павлу Михайловичу звания почетного гражданина города Москвы в марте 1897 года — было, конечно, почетно и лестно, но шум, поднявшийся вокруг этого, бесконечные благодарности и адреса угнетали всегда скромного и застенчивого Павла Михайловича.

Примечания

*. Агент по устройству концертов.

**. Крупные московские фабриканты.

****. Эти цифры мне хочется привести полностью:

Источник