Эти летние дожди
Эти летние дожди,
Эти радуги и тучи!
Мне от них как будто лучше,
Будто что-то впереди.
Будто будут острова,
Необычные поездки,
На цветах росы подвески,
Вечно свежая трава.
Но опомнись, рассуди,
Как непрочны, как летучи
Эти радуги и тучи,
Эти летние дожди.
Эти летние дожди,
Эти радуги и тучи!
Мне от них как будто лучше,
Будто что-то впереди.
Семён Исаакович Кирсанов.
Другие статьи в литературном дневнике:
Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+
Будто будет жизнь как там где давно уже я не был
Кирсанов Семен. Эти летние дожди…
Кирсанов Семен Исаакович (1906–1972), родился 5 сентября (18 н.с.) в Одессе в семье портного.
Детские и юношеские годы Кирсанова прошли в Одессе: здесь он окончил гимназию, увидел революцию, начало советской власти, гражданскую войну, пароходы, увозившие белоэмигрантов в Константинополь, и рабочие отряды под красными знаменами, входившие в город.
В 1920-е, учась на филологическом факультете Одесского института народного образования, Кирсанов уже писал стихи о ликбезе, о красноармейцах, о революции. Приехавший в 1924 в Одессу Маяковский взял стихи молодого одессита и напечатал их в «Лефе». Кирсанов всей душой рвался в Москву, на «левый фронт», создавать новую поэзию, не похожую на все, что было в прошлом, жаждал споров и открытий. В 1925 приезжает в Москву, публикуется в журнале «Леф», вместе с Маяковским выступает с чтением стихов в разных городах страны. Выходят первые его книги — «Прицел» (1926), «Опыты» (1927), поэма «Моя именинная»(1928). С начала 1930-х активно работает в области стихотворной публицистики (сборники „Строки стройки“, „Стихи в строю“, „Ударный квартал“, поэма „Пятилетка“ и др.). Составлял лозунги для заводов, печатался в многотиражках, ездил на строительство Днепрогэса. В конце 1930-х вернулся к лирике, написал „Золушку“ и „Твою поэму“. С группой советских поэтов ездил по Европе (Париж, Прага, Варшава).
Во время Отечественной войны работал во фронтовых редакциях, побывал на разных фронтах, писал листовки, лозунги, частушки, фельетоны, стихи. После войны вышли его книги — „Чувство нового“, „Советская жизнь“, „Товарищи стихи“, а также переводы стихов П.Неруды, Н.Хикмета, Луи Арагона и других поэтов. В 1954 опубликовал значительное произведение — поэму „Вершина“. К этому же времени принадлежит цикл стихотворений об Италии, стихи о Лондоне и цикл „Ленинградская тетрадь“.
В последние годы вышли сборники „Лирика. 1924–1962“, „Искания“ (1967), „Зеркала“ (1970). Умер поэт С.Кирсанов в Москве в 1972.
Будто будет жизнь как там где давно уже я не был
Эти летние дожди,
эти радуги и тучи —
мне от них как будто лучше,
будто что-то впереди.
Будто будут острова,
необычные поездки,
на цветах — росы подвески,
вечно свежая трава.
Будто будет жизнь, как та,
где давно уже я не был,
на душе, как в синем небе
после ливня — чистота…
Но опомнись — рассуди,
как непрочны, как летучи
эти радуги и тучи,
эти летние дожди.
5 комментариев
Похожие цитаты
ТВОРЧЕСТВО
Военным врачам посвящается.
Принесли к врачу солдата
только что из боя,
но уже в груди не бьется
сердце молодое.
В нем застрял стальной осколок,
обожженный, грубый.
И глаза бойца мутнеют,
и синеют губы.
Врач разрезал гимнастерку,
разорвал рубашку,
врач увидел злую рану —
сердце нараспашку!
… показать весь текст …
Я не одесситка, и даже не украинка. Но я люблю Одессу. И безмерно горжусь ею. Она всегда была очень сильной и мудрой. Я верю в то, что она сделает правильный выбор, выдержит, выстоит.
Есть город, который я вижу во сне.
О, если б вы знали, как дорог
У Черного моря явившийся мне
В цветущих акациях город,
В цветущих акациях город
У Черного моря
Есть море, в котором я плыл и тонул,
И на берег вытащен, к счастью,
Есть воздух, который я в детстве вдохнул
И вдоволь не мог надышаться,
И вдоволь не мог надышаться
У Черного моря
… показать весь текст …
Иду
в аду.
Дороги —
в берлоги,
топи, ущелья
мзды, отмщенья.
Врыты в трясины
по шеи в терцинах,
губы резинно раздвинув,
одни умирают от жажды,
кровью опившись однажды.
Ужасны порезы, раны, увечья,
в трещинах жижица человечья.
Кричат, окалечась, увечные тени:
… показать весь текст …
Будто будет жизнь как там где давно уже я не был
В тумане облачных развалин
Встречая утренний рассвет,
Он был почти нематериален
Показать полностью.
И в формы жизни не одет.
Зародыш, выкормленный тучей,
Он волновался, он кипел,
И вдруг, веселый и могучий,
Ударил в струны и запел.
И засияла вся дубрава
Молниеносным блеском слез,
И листья каждого сустава
Зашевелились у берез.
Натянут тысячами нитей
Меж хмурым небом и землей,
Ворвался он в поток событий,
Повиснув книзу головой.
Он падал издали, с наклоном
В седые скопища дубрав,
И вся земля могучим лоном
Его пила, затрепетав.
Как дымкой даль полей закрыв на полчаса, Прошёл внезапный дождь косыми полосами — И снова глубоко синеют небеса Над освежёнными лесами.
Тепло и влажный блеск. Запахли мёдом ржи, На солнце бархатом пшеницы отливают, И в зелени ветвей, в берёзах у межи, Беспечно иволги болтают.
И весел звучный лес, и ветер меж берёз Уж веет ласково, а белые берёзы Роняют тихий дождь своих алмазных слёз И улыбаются сквозь слёзы.
В промежутках между грозами,
Мрачной яркостью богатые,
Над притихшими березами
Облака стоят крылатые.
Чуть гроза на запад спрячется
Показать полностью.
И настанет тишь чудесная,
А с востока снова катится
Колесница поднебесная.
Как весел грохот летних бурь,
Когда, взметая прах летучий,
Гроза, нахлынувшая тучей,
Смутит небесную лазурь
И опрометчиво-безумно
Показать полностью.
Вдруг на дубраву набежит,
И вся дубрава задрожит
Широколиственно и шумно.
Как под незримою пятой,
Лесные гнутся исполины;
Тревожно ропщут их вершины,
Как совещаясь меж собой, —
И сквозь внезапную тревогу
Немолчно слышен птичий свист,
И кой-где первый желтый лист,
Крутясь, слетает на дорогу…
Фёдор Иванович Тютчев —
Дождик ласковый, мелкий и тонкий,
Осторожный, колючий, слепой,
Капли строгие скупы и звонки,
И отточен их звук тишиной.
Показать полностью.
То — утешены счастием скромным,
Что упасть на стекло удалось;
То, как будто подхвачены тёмным
Ветром, струи уносятся вкось.
Тайный ропот, мольба о прощеньи:
Я люблю непонятный язык!
И сольются в одном ощущеньи
Вся жестокость, вся кротость на миг.
В цепких лапах у царственной скуки
Сердце сжалось, как маленький мяч:
Полон музыки, Музы и муки
Жизни тающей сладостный плач!
Осип Мандельштам
1911 год
Francine Van Hove
То — утешены счастием скромным,
Что упасть на стекло удалось;
То, как будто подхвачены тёмным
Ветром, струи уносятся вкось.
Тайный ропот, мольба о прощеньи:
Я люблю непонятный язык!
И сольются в одном ощущеньи
Вся жестокость, вся кротость на миг.
В цепких лапах у царственной скуки
Сердце сжалось, как маленький мяч:
Полон музыки, Музы и муки
Жизни тающей сладостный плач!
«Эти летние дожди»
В декабре семьдесят второго умер поэт Семен Исаакович Кирсанов.
Маленького роста, пожилой, но еще крепкий, со щеточкой седых усов и ежиком седых волос Кирсанов любил одеваться ярко, пижонисто. В молодости он был футуристом, выступал с Маяковским и Хлебниковым. Может, от времен «желтой кофты» и «пощечин общественному вкусу», а может, комплексовал из-за своего роста, но в нем было это стремление выделиться, обратить на себя внимание и внешностью и стихами. В ранней поэзии он был трюкач, мастер поиграть словами, и это тоже у него осталось, но он знал, в каком государстве живет, и когда футуризм был осужден и идейно разгромлен, вписался в систему и поднял знамя верноподданного Советского поэта. Писал о пятилетках, о героях труда, воспевал советские стройки. Во время войны работал во фронтовой газете, писал о подвигах и о победе. Это принесло ему многие блага — Сталинскую премию, ордена, материальный достаток, многочисленные издания книг, разве что сделало его характер язвительным и циничным.
Все равно поэт он был замечательный, со своей изощренной манерой, узнаваемым голосом. Поразительна его поэма «Дельфиниада». Ассонансные рифмы, «трюкачество» и полиндромы, за которые ему всегда доставалось от критики, позже триумфально вошли в поэзию молодого Андрея Вознесенского, чьим предтечей он, возможно, был.
В шестьдесят лет он женился на молодой, очень красивой девушке. Никто не сомневался, что красотка вышла за этого траченного жизнью старого пижона из-за денег. Он, без сомнения, и сам знал, на что шел. Но это было в его характере — шокировать стихами и поступками. Она, однако, родила от него сына.
И вдруг он тяжело заболел. У него обнаружили рак гортани.
Оперировал его какой-то знаменитый онколог, и была надежда на то, что удастся избежать метастазов. Но уже редко можно было увидеть поэта на аллеях поселка, он сник, потерял кураж. Красавица-жена по три раза в году отдыхала в домах творчества, предоставляя ребенка заботам своей матери, а мужа — заботам его шофера.
Летом семьдесят второго года мы с Ириной Радунской пришли к Кирсанову на дачу, расположенную в конце Южной аллеи. Нам с ней поручили собирать с пайщиков деньги на ремонт водокачки. Идти мне не хотелось, но как раз недавно меня избрали членом правления кооператива, и надо было доказать, что я достойна этой высокой чести.
Мрачноватый дом красного кирпича стоял в тени старых высоких елей и был похож на небольшой замок. Сходство с замком придавали и эта мрачноватость, и башенка на крыше, и узкое овальное окно на фронтоне. Над трубой силуэтом красовался жестяной кораблик под треугольным парусом.
После теплого летнего дождя светило яркое солнце, но большое окно гостиной выходило в густые еловые заросли, и в комнате было сумрачно. Горел высокий торшер под картонным гофрированным аляповато раскрашенным абажуром.
И поэт был сумрачен, под стать своему жилищу, хотя одет ярко, в стиле своего торшера — клетчатая красно-зеленая куртка, зеленый платок вокруг шеи. А лицо больное, измученное. Ему было шестьдесят пять лет.
Ирина Радунская, рыжеволосая, эффектная, самоуверенная молодая писательница — у нее только что вышла книга про научные открытия в области физики, и она гордо вручила ее поэту с дарственной надписью — энергично заговорила о порученном деле, вкусно выговаривая слова «водонапорная башня», «утечка воды», «более мощный насос», «общая сумма»…
— Да вы садитесь, девочки, — сказал поэт, и стало видно, с каким трудом дается ему каждое слово, как больно ему сглатывать и произносить звуки. — Все это ерунда. Сколько нужно внести? Садитесь. Я хочу вам прочитать свое последнее стихотворение…
Он читал очень тихо, почти шепотом, в горле у него сипело при каждом вдохе, он касался бледной, в старческих пятнышках, рукой зеленого шейного платка, словно пытался облегчить боль, которую причинял ему каждый произносимый звук.
Стихотворению этому предстояла долгая жизнь, оно стало музыкальным хитом, а тогда оно прозвучало для нас как последнее «прости» умирающего поэта оставляемому миру:
