д б бромлей психолог биография

Психология старения. Презентация

Характеристика этапов психологического старения

Что можно сказать об изменениях в личности пожилого, тем более старого человека? Что можно отнести к типичным проявлениям?

Исследователь личностных изменений в старости Н.Ф. Шахматов считает:

«Представление о психическом старении не может оказаться полным и цельным без учёта благоприятных случаев, которые лучше, чем какие-либо другие варианты, характеризуют старение, присущее только человеку. Эти варианты, будь они обозначены как удачные, успешные, благоприятные и, наконец, счастливые, отражают их выгодное положение в сравнении с другими формами психического старения». — Шахматов Н.Ф. Психическое старение: счастливое и болезненное.- М., 1996. С.61

С возрастом происходят и психологические изменения

Интеллектуальная сфера

Эмоциональная сфера

Меняется жизненная мотивация, меняется отношение к жизни, и снова — не в лучшую сторону.

Отечественный учёный В.В. Болтенко выделил ряд этапов психологического старения, которые не зависят от паспортного возраста

Иерархическая теория потребностей по Маслоу

Британский психолог Д. Бромлей выделил пять типов приспособления к старости

«Старение организма с психическим старением напрямую не связано».

Ананьев Б.Г. Избранные психологические труды.: В 2 т. М., 1980:

«Парадокс человеческой жизни заключается в том, что у многих людей «умирание» происходит гораздо раньше, чем физическое одряхление».

«Внезапное блокирование всех потенциалов трудоспособности и одарённости человека с прекращением многолетнего труда не может не вызвать глубоких перестроек в структуре человека как субъекта деятельности, а потому и личности». — Ананьев Б.Г. Избранные психологические труды.: В 2 т. М., 1980.

Купить исходники презентации

Вам понравилась статья? Поделитесь ей с друзьями!

Источник

Типы пожилых людей

Невозможно воссоздать типичный портрет пожилого человека, поскольку старость индивидуальна. И если один человек может отличаться жизнелюбием даже перед самой смертью, то для другого характерны сварливость и недовольство окружающими. Об этом говорят исследования отечественных и зарубежных психологов и психиатров. Поэтому сегодня поговорим о наиболее распространенных классификациях пожилых людей и узнаем, что различает каждый тип личности.

Типология старости по Д. Бромлею

Британский психолог Д. Бромлей выделяет всего 5 типов личности в старости:

Первый, конструктивный, тип пожилых характеризует человека как зрелую личность, эмоционально уравновешенную и спокойную. Такие люди принимают старость, как естественное и неизбежное, а потому не выражают сожаление о скорой смерти. С окружающими они дружелюбны и общительны, терпеливы и соучастны.

Второй тип — зависимые люди. Как правило, становятся ими те, кто в молодости был неуверен в себе, несчастен или обижен. В пожилом же возрасте они с еще большим усердием ищут поддержки в лице близких людей, полностью доверяя и полагаясь на них. Такие старики легко отказываются от работы и жизненных стремлений, наслаждаясь и выходом на пенсию и свободой.

Оборонительный тип или люди с защитной установкой. Распознать таких пенсионеров можно по эмоциональной сдержанности — для них не характерно проявление чувств, зависимость от других людей и откровенность. А потому они ненавидят свое нынешнее состояние, которое в какой то мере лишает их самостоятельности, вынуждая обращаться за помощью к окружающим.

Враждебный тип. Такая установка присуща агрессивным старикам. Для них характерны вспыльчивость и мнительность. От таких стариков часто можно услышать недовольство своим близким окружением, связанной с перекладыванием чувства вины на других. Свое старение они не принимают и с враждебностью относятся к неизбежному выходу на пенсию и неизбежных изменений в организме.

Самоненавидящий тип. В отличие от предыдущего вида стариков, эти направляют агрессию не на окружающих, а на самих себя. Они не противятся старению и без боязни относятся к скорой смерти. Связано это с презрением к собственной жизни. Их неудовлетворенность своими прошлыми неудачами заставляет относиться к неизбежным изменениям пассивно.

Типология старости по Эриксону

Ученый-психолог из США, Эрик Эриксон, различал всего два типа личности пожилых людей. Первый — прометеевый, к нему относятся люди, непрерывно сражающиеся за свою жизнь. Разумеется, не в прямом смысле. Как они всю юность, молодость и зрелость боролись с возникающими трудностями, так и в старости они достойно принимают удары новых проблем — возрастных болезней. Именно такие люди чаще всего черпают силы на борьбу из стойкости своего характера и невероятного упорства духа. Как только такие люди замечают в себе нежелательные изменения — сразу стараются компенсировать их другими качествами.

Типология старости по И. С. Кону

Основатель современной российской социологической школы, Игорь Семенович Кон, выделял 6 психологических типов стариков:

Типы старости по Е. С. Авербуху

Классификация Е. С. Авербуха основана на отношении пенсионера к самому себе. Первый тип стариков не осознают свой возраст, а потому неосознанно молодятся. Часто не чувствуя в этом меры. Отображается это в привычке одеваться в молодежную одежду, употреблению молодежного сленга и так далее. Второй же тип пенсионеров, напротив, слишком переоценивают свой возраст. Приводит это к излишней заботе о себе, тревожности и мнительности о собственном здоровье.

Типология старости по Г. Л. Ратнеру

Самарский хирург Г. Л. Ратнер выделяет 5 типов пожилых людей, с которыми ему пришлось столкнуться во время врачебной практики:

Типология старости по А. Качкину

Классификация Александра Качкина направлена на интересы пожилых людей:

Источник

Новости синтона

Новое на сайте

Подпишитесь
на нашу рассылку!

Абстрактное и конкретное в психологии

Так уж повелось, и это, увы, совершенно естественно, что пре­дисловия, послесловия и комментарии к посмертным трудам уче­ного пишут благодарные его ученики. Мой случай гораздо печаль­нее: Александр Валентинович Толстых — доктор наук, директор академического, продуктивно работающего института, член-коррес­пондент Российской Академии образования, автор 10 монографий и многих научных статей — был на год моложе моей старшей доче­ри и ушел из жизни сорокалетним. И хотя я не уверен, заслу­жил ли я право на это, но он сам называл себя моим учеником. Однако плох тот пожилой «учитель», если не учится у молодых своих учеников. Потому, сохраняя традицию, я в данном случае в качестве ученика пишу свое предисловие к ныне публикуемым его трудам.

Около двадцати лет тому назад на нашей кухне, часто служив­шей приютом для дружеского круга молодых психологов, медиков и философов — любителей долгих бесед и споров, появился вдруг и прямо из Одессы. ну просто очень молодой человек. Он только что окончил университет и был лет на десять моложе моих постоян­ных гостей, теперь весьма известных и даже именитых. Румяный, веселый, обаятельный, он сыпал заразительно веселыми одесскими анекдотами, нисколько не стесняясь малознакомой аудитории. Он сиял, он весь лучился мальчишеским задором. В нем жили и тре­бовали выхода свежие силы еще не остывшего от побед бомбардира известнейшей одесской футбольной команды «Черноморец», теперь целиком сосредоточенные на взятии новых ворот — неподатливых ворот большой науки. Уже за полночь он убежал в свое общежитие; вслед ему кто-то, не помню уж кто из моих, меланхолически подвел итог нашей встрече: вот и еще один Растиньяк приехал завоевывать Париж.

Что ж, этот кто-то оказался провидцем: прежде всего наш одес­сит легко завоевал сердца и друзей моих молодых, и всех моих до­мочадцев, став для нас нашим Сашей. Он крепко подружился и с

Поступив в тот же год в аспирантуру Института общей и педа­гогической психологии Академии педагогических наук СССР, Саша Толстых под руководством известного психолога Давида Фельдштейна защитил кандидатскую диссертацию о личности подростка, да так и остался верен этой теме до конца дней своих, таких, увы, недол­гих. Уже в этой первой его работе прозвучала нетривиальная мысль о месте проблемы личности в детской и возрастной психологии. О ней я после скажу подробнее. Она того стоит. Но тогда для меня уж очень вовремя она подоспела. Со своей темой и мыслью он, оставленный после защиты в институте, и пришел младшим научным сотрудником к нам в Лабораторию теоретических проблем психо­логии деятельности, сразу же попав, что называется, из огня да в полымя.

Дело в том, что руководителем этой лаборатории был автор этих строк, незадолго до того изрядно побитый партийными чиновниками и их подручными философами за теоретическое своеволие на кафедре философии 2-го Московского медицинского института. Но этого мало: старшими научными сотрудниками этой лаборатории были в то время известные инакомыслящие — Анатолий Арсеньев, Владимир Библер, Игорь Виноградов, до того безработный, уволенный за поддержку Алек­сандра Солженицына из «Нового мира» вместе с Твардовским. Да и вообще, компания была хотя и смешанная, но в неприятии идеологичес­кого догматизма единодушная. Так что смесь получилась поистине взрыв­чатая. Правда, до взрыва, разметавшего всех нас и выкинувшего из кресла директора института академика Василия Давыдова — выдающе­гося ученого и нашего общего друга — еще было время. И молодой научный работник Саша Толстых этим временем воспользовался пра­вильно.

Наши лабораторные комнаты на улице Герцена, конечно же, не прославленная шестидесятниками домашняя кухня, хотя в то время и кухня была скорее лабораторией молодой свободной мысли, чем просто трапезной. Однако нечто общее в поведении будущего дирек­тора института и у меня дома, и в институте бросалось в глаза: и там и здесь внешняя отчаянная смелость и самостоятельность суждений почти не скрывали его внутреннюю интеллигентную застенчивость и

вполне тогда простительную робость. Этой глубоко человечной реф­лексивной своей особенности Александр Валентинович не изменил до конца, Я вижу его и сейчас уже директором института, ведущим свой Ученый совет с тем же вниманием к чужой мысли, с той же рефлек­сивной в ней заинтересованностью. Вот и памятная последняя наша встреча.

Мы вместе идем с заседания бюро отделения нашей академии. Саша первый раз рассказывает мне о планах развития института. Ему хочется — и это очень заметно — похвастаться нетривиальной своей идеей, развитию которой должно послужить новое направление науч­ных исследований. Но каждое слово произносится, будто на ощупь, будто ему важнее поспешного чужого одобрения еще раз самому (по реакции слушателя и по своей реакции на нее) проверить обоснован­ность собственной мысли.

Так начиналась работа Александра Валентиновича Толстых в большой науке. Потом, после ликвидации лаборатории, он осваивал

1 Лион Семенович Черняк уже лет пятнадцать как профессор в Бостоне, автор глубоких философских книг и статей, нередко публикуемых после впол­не понятного перерыва в наших изданиях, в том числе и в журнале «Вопросы философии».

2 Вячеслав Владимирович Сильвестров, так же как и Саша, рано ушедший из жизни, доктор философских наук, известный теоретик эволюционной био­логии и культурологии. О нем лучше меня нам расскажет его книга, посмертно изданная в престижной серии «Русские философы XX века»: В. В. Сильве­стров. Культура. Деятельность. Общение. М.: РОССПЭН, 1998. 478 с.

3 Александр Александрович Митюшин — кандидат философских наук, автор серьезных и смелых работ, казалось бы, застенчивый и милый, но в спорах остроумный, едкий и глубокий. Я его лет десять не видел. По слухам, он давно уже работает, увы, не в России.

экспериментальную часть психологии, что естественно привело его и к психологии социальной, а затем и к социологии. Работал он взах­леб. Стали выходить в свет его книги, статьи. Его имя приобрело вес, его уже нельзя было затмить громким именем его отца — из­вестного философа Валентина Ивановича Толстых. Вот Саша уже и директор Федерального института социологии образования. Очень скоро его избирают директором достославного Центра художе­ственного воспитания Российской академии образования, а на очеред­ном годичном общем собрании академии — ее членом-корреспонден­том. Да, чуть было не забыл, на церемонии защиты им докторской диссертации автор сих правдивых слов был официальным оппонен­том и сейчас сожалеет, что не может включить в текст данного пре­дисловия тот свой разбор всех обоснованных им идей. Вместо этого я вернусь к первой из них, ярко прозвучавшей еще в кандидатской его работе.

1. ЧТО ЕСТЬ АБСТРАКТНОЕ

Как известно, индивид Homo sapiens обособляется как индивид только в обществе, в общении и общением; личность — одна из

исторически последних, полностью еще не раскрывшихся форм его обособления 1 — адаптивная социальная роль индивида, прилич­ная, приемлемая для социума личина, скрывающая собой нераз­витость индивидуальной его особости (лишь в принципе возмож­ной), способной, однако, при своем развитии продуктивной реализа­цией своей удивить и даже шокировать всех. Далее следует самое главное:

Слово конкретность я выделил не случайно. Позже, в своих зрелых работах, Александр Валентинович разовьет эту мысль до под­линного логического и методологического открытия: только что ро­дившийся ребенок — вот кто должен быть понят как поистине полное в своей абстрактности определение и личности, и индивидуаль­ности! Ведь именно он, говоря словами Кьеркегора, настоящее гнездо возможностей: его человеческая сущность — в способности обособ­ления до уникальной творческой индивидуальности.

Ребенок рождается как абстрактная личность (или, если по раннему Саше, индивидуальность). Его natura-naturans (творя­щая себя природа) физически и социально абстрагировала от всех возможных вариантов личностного обособления, но самой челове­ческой сутью своей способна к любому. И чем старше ребенок, тем шире поле выбора возможностей саморазвития, представляемое ему наличными (прежде всего социальными) формами предметно ориентированного общения. Что (говоря опять-таки абстрактно) было бы вполне естественно и совсем не страшно, если бы все усложняющаяся предметная ориентация его всеобщей креативности была бы закреплением и развитием его культурных потребностей и творческих способностей, сформированных еще в раннем детстве

1 До нее были и другие: коллективизм «Я = Мы» ритуальных родовых общин, кастовая, сословная, классовая идентификация индивида и далее вплоть до самоопределения через принадлежность самым малым группам.

2 Замечу от себя: именно тогда самое обыкновенное, родителями данное собственное имя человека скажет современникам и потомкам о нем гораздо больше официальных поминальников и энциклопедических статей.

На главных смыслах данной идеи строил Александр Валентинович и свои проекты культурного — аффективно-смыслового — содержа­ния образования. Убежден, что именно на ее основе должны строиться все проекты радикального его реформирования. Но пока все наши проекты остаются в плену абстракций. Потому и все меньше шансов у большинства детей достичь уровня индивидуальной конкретнос­ти — единства многообразия сил души и их целенаправленной реа­лизации. в том или ином, но всегда особенном деле своем.

Нет, не просто стать Мастером, коль скоро на пути движения абстрактной индивидуальности к органичному единству многообра­зия общечеловеческих всеобщих и субъективных способностей осу­ществлять понимающее преображение 2 бытия (на пути от абстрактно­го к конкретному) стоят насмерть современные Призраки Пещеры, Рода, Театра и Рынка. А они пострашнее тех, что были описаны Фрэнсисом Бэконом.

1 Овладением одновременно взаимопроникающими ипостасями живой речи культуры: вербальной, изобразительной и музыкальной, а отнюдь не (как это сейчас осуществляется) отдельно и формально представленными ему ее языка­ми — лексикой и грамматикой языка народа, внешне (для него) целесообраз­ными упражнениями с материалами языков математики, музыки, изобразитель­ного искусства и их совместными вариациями в вербальном преподавании при­родоведения, истории, литературоведения и т.д.. и т.п.

2 Очень правится мне этот термин Генриха Риккерта!

Для меня суть того, что делал, но не успел доделать Саша, — это поиск в психологии прорыва к конкретному через вековые завалы самых разных абстрактов.

2. ЧТО ЖЕ В ПСИХОЛОГИИ КОНКРЕТНО

Александр Валентинович и здесь не пошел путем, проторенным многими, — путем подкрепления своими экспериментами и рассужде­ниями канонических определений возраста, принципов периодизации возрастного развития, ведущих деятельностей каждого возраста и т. п. Хорошо разработанной штольней, непререкаемой классикой стали они, извлеченные из трудов Л. С. Выготского, Д. Б. Эльконина, В. В. Давыдова, А. В. Запорожца. Что еще нужно молодому исследо­вателю! Работай в отвалах этой штольни, накапливай эксперименталь­ный уголек для будущих печей, в которых сгорают и в научный шлак превращаются сотни кандидатских и докторских диссертаций, статей и книг, написанных чаще всего для подтверждения собственного ста­туса. деятеля науки.

Но Саша, раз «заболев» проблемой личностного развития подрост­ка, захотел сам посмотреть на него сегодняшнего, не канонически ищущего общественного самоопределения, а растерянного, страдающе­го от впервые прочувствованного одиночества среди своих, ставших вдруг чужими, и среди чужих, своими так и не становящимися. При­чем посмотреть на подростка под самыми неожиданными ракурсами: и пристальным взором Гегеля, видевшего в возрастном развитии все­общность пути становления Духа самотворящего, и, например, муд­рым взором Ролана Быкова, стремящегося доказать своим кинемато­графическим и педагогическим творчеством способность эмоционально богатой изобразительной (в смысле — образно-смысловой) культуры привлечь подростка к ее сотворчеству, чем и противодействовать лю­бым формам китча. И, наконец, главное — собственным видением как исторически всеобщих, так и особенных, в частности современ­ных, форм самоопределения разных возрастных когорт и поколений.

1 «Еще одна» — это та же идея, это её конкретизирующее продолжение. Тут весьма кстати привести легенду о том, как великий Альберт Эйнштейн отозвался на радостное сообщение одного из своих сотрудников: «Сегодня у меня удачный день — родилось несколько новых идей». Рассказывают, что старик Эйнштейн поздравил его и сокрушенно добавил: «Вы счастливчик. Мне за всю мою жизнь только одна новая идея пришла в голову». Суть легенды — определение развивающегося понятия.

Историзм логики понятия возраста вообще, подросткового в част­ности, — самая характерная и самая продуктивная особенность его как психолога. Благодаря ей он очень близко подошел к понятию возраста как феномена культуры. При том и родилась понравившаяся мне идея, рожденная при разделении нередко смешиваемых понятий возрастная когорта и поколении. И это очень существенно. Тут уж никак нельзя пройти мимо еще одного предрассудка, столь же часто воспроизводимого, особенно в так называемой научной (в частности психологической) публицистике. Но еще чаще — в публицистике по­литической. Я имею в виду относительно обособленную социальную общность людей близкого возраста, именуемую поколением таких-то годов. Однако для описания теоретической попытки Александра Ва­лентиновича преодолеть этот пока еще не названный предрассудок мне потребуется одно предварительное замечание.

Мы живем в творимом нами мире культуры. Не думаю, что сегодня кого-то еще нужно убеждать в том, что объективность Кантовых вещей в себе и этот мир при всем своем развивающемся и углубляющемся взаимопроникновении отнюдь не тождественны друг другу. Реалии общественного бытия и его истории строятся мифологически и в тех же формах осознаются. Как на самом обыденном уровне, так и в теории, не говоря уже о популистской публицистике. Но и в любой культуре (культуре этноса, эпохи и т.п.) есть вдобавок и особые «срезы» реальной мифологии нашего всегда осознанного бытия — идеологические формы и способы его самоосознания. Именно они на­вязывают нам единое смысловое содержание при определении понятия поколение таких то годов. Но не только этого понятия. Реальность всех реальных мифов нашей жизни подвергается смысловой идеоло­гической эрозии.

Вот и теперь мы (вспомним А. Ф.Лосева!) живем (или готовимся жить) в мифе — в мифе либерального, почти демократического госу­дарства и чуть ли не регулируемого им рынка, как до того жили и работали при плановом социалистическом хозяйстве, в колхозах, на стройках коммунизма и т. п. Примерно так же обстоит дело и с пре­словутым молчаливым большинством, роль которого перед выборами или другими судьбоносными событиями социальной жизни страны на полном серьёзе оценивают политологи и функционеры нашей непред­сказуемой политической жизни. Они и сами живут с гордым чувством принадлежности к тому или иному поколению, выделившему себя или выделенному другими историческими и политическими публицистами из всех прочих возрастных когорт той или иной эпохи.

Александр Валентинович показал, что поколение — это отнюдь не «ступень» возрастной периодизации (исторически существенно измен­чивой к тому же), а социокультурная общность людей, сложившаяся в обстоятельствах социального, хозяйственного и политического кризиса. Это общность людей, не обязательно даже вплотную близких друг дру­гу по возрасту, но предельно близких по формам, способам и средствам своего возрастного вхождения в социальное и социокультурное про­странство своего времени. В столь неустойчивую и как бы размытую общность их объединяют социальные потребности и интересы (не всег­да даже ими осознанные), общее направление мысли и дел, играющих некую, иногда весьма заметную роль в развитии кризиса или в его

относительном разрешении. (А было ли и есть ли в нашей истории такое время, которое нельзя было бы назвать кризисным?!)

Но что самое интересное, объединенные аморфной поколенческой общностью люди придают, как правило, своей принадлежности к ней весьма существенное значение: поколение таких-то годов становится символом чужого или их собственного места в истории или, если хотите, — отличительного знака, нередко для них даже более важного, чем личный вклад в так называемое «общее дело» данного поколения. Сход их поколения со сцены исторической драмы или трагедии народа не отменяет для них данного знака самоидентификации. Они, как старший Верховенский в «Бесах», продолжают осознавать себя «сыг­равшими историческую роль». Так поколение (в отличие от возрас­тной когорты) приобретает статус реальности мифа. Это однозначно более распространенному варианту мифологической самоидентифика­ции: «я — русский народ!», «я — Ленин, я — СССР» (сам слышал у пивной и т. д. и т. п.

Реальность мифов нашей жизни вообще, жизни поколенческих об­щностей в частности, составляет характерную особенность обществен­ного бытия каждого исторического периода. Ее-то обычно и замечают прежде всего, и тогда история пишется как противоречивая преемст­венность смены поколений. Хотя на самом деле к выделенным таким образом «поколениям» принадлежат в это же время в разных соци­ально активных (и пассивных) группах люди хотя и близкие по воз­расту, но всеми своими интересами ориентированные на иные, даже прямо противоположные символизированным поколенческим идеалам и культурным ценностям. И именно они — реальные субъекты соци­альной активности — каждым своим действием (или бездействием) разрушали и разрушают плоды усилий своего (по времени) поколе­ния. Что хотя и не так уж заметно при идеологическом осознании хода истории, но на самом деле сыграло и играет сейчас решающую роль в фактическом выстраивании ее событий.

Отсюда вывод: понятие поколения — сложная и интересная про­блема общей и социальной психологии. Реальность мифов бытия че­ловеческого — это ее предметное поле. Ибо миф нашей жизни — способ понимающего преображения объективных реалий бытия. Но теоретический анализ не менее реального исторического времени — то есть процесса переформирования людьми своего социального про­странства — не может двигаться от мифа к мифу. Он требует тща­тельного исследования не только символизма жизни людей, но и под­час глубоко скрытых под ним объективных интересов и потребностей всех или по крайней мере наиболее активных и наиболее пассивных (здесь пассивность нередко значительнее по последствиям своим) субъектов социальной активности: индивидов, групп, масс. Потреб­ностей хозяйственных, социальных, культурных, чаще всего ими са­мими не осознаваемых, оборачивающихся «на выходе» потребностями в содействии с другими субъектами социальной активности или в активнейшем противодействии им.

Тогда предметом психологического исследования не будут взятые отдельно друг от друга и уже тем самым абстрактно представленные психические процессы и состояния, возрастные особенности, психоло­гические новообразования масс, толпы, групп и индивидов, проблемы

психологии личности и тому подобные мифы науки. Тогда и поколе­ния — эти социокультурные общности близких не по психофизиоло­гическому возрасту, а по способам и формам своего возрастного вклю­чения в драматическое социокультурное пространство, то есть общнос­ти, возникающие в одной большой и ведущей социально активной группе или же в межгрупповых временных содействиях, станут пред­метом продуктивного теоретического и экспериментального психоло­гического анализа исторических событий, творимых индивидами массы, социальными личностями и культуру творящими индивидуаль­ностями.

Этим подходом своим проведенный Александром Валентиновичем Толстых психологический (возрастной и социально-психологический) анализ реалий возрастного развития современного человека способен обернуться целым пакетом существеннейших методологических реко­мендаций социологам и социальным философам. По главное: сама психология может оказаться способной перейти от компендиумов аб­стракций (общая, возрастная, педагогическая, социальная, инженер­ная и всякая другая психология) к их конкретности — органичному их единству в поистине общей психологии — в психологии развития индивидуальностей, творящих общее пространство культуры общения. Развития, в свою очередь немыслимого вне этого пространства.

Важный его вклад в психологию развития, продуктивная суть его работ, посвященных эстетическому развитию детей, подростков, юно­шей и девушек, как и многие другие аспекты его интереснейших ис­следований, мне не под силу охарактеризовать в кратком предисловии к публикации его работ. Да и цель моя была иной. На близких мне идеях, выдвинутых им в свое время на обсуждение теоретиков и прак­тиков самого главного дела культуры — дела ее расширенного вос­производства усилиями все новых и новых возрастных когорт и всех их представителей (дела образования), — показать на примере моего личного общения с Александром Валентиновичем смысл и значение обоюдно значимой культурной преемственности возрастных когорт. Ей он и посвятил, собственно говоря, все свои работы. В том числе и собранные в этом томе. Представлять их читателю нет необходимости: тексты говорят сами за себя и не требуют никаких предварительных рекомендаций.

доктор философских наук, профессор Ф. Т. Михайлов

От автора

В те годы — середина — конец семидесятых — тема личности была если не новой, то весьма «свежей» в отечественной психологии.

Тогда понятие личности, помимо своего профессионально-предметного содержания, несло и плохо скрытый политический смысл: личность явно противопоставлялась не только обществу и коллективу, но и самому духу тоталитаризма в его обоих омерзительных лицах — ста­линском и брежневском.

Источник