LiveInternetLiveInternet
—Ссылки
—Музыка
—Фотоальбом
—Приложения
—Новости
—
—Рубрики
—Цитатник
Случайные встречи Ирина Чеботарёва. Незнакомка А Боги смеялись все утро и вечер Смешила их ф.
В прошлое уходят. В прошлое уходят дни, минуты. месяцы. года. Как привокзальные о.
Рай и Ад / Юрий Шапкарин Рай и АдЧитает Андрей ЛукашенкоНа свете жил один стари.
—Поиск по дневнику
—Подписка по e-mail
—Статистика
. Будет петь для меня моя Дали…
Вы помните эту удивительную « Грузинскую песню» Булата Окуджавы?
Каждая строфа заканчивается рефреном:
а иначе зачем на земле этой вечной живу?
В юности, когда впервые услышала эту песню, она была для меня одной из неразгаданных загадок великого поэта.
Помните эти строки?
В темно-красном своем будет петь для меня моя Дали,
В черно-белом своем преклоню перед нею главу,
И заслушаюсь я и умру от любви и печали.
А иначе зачем на земле этой вечной живу?
Но откуда в конце песни взялись животные и какие-то неслучайные цвета.
Буйвол белый, орел синий, форель золотая…
И вот совсем недавно в монографии, совершенно не связанной с грузинской культурой, посвященной сибирским археологическим находкам, нашла мимолетное замечание.
Оказывается, Дали — это древняя грузинская покровительница животных.
Древние кавказские народы еще до христианской эпохи молились ей
и смиренно просили разрешения поохотится на ее детей: зверей, птиц и рыб.
И сразу осветилась вся глубина и многоплановость стиха.
С чего начинается стих?
С виноградной косточки, виноградной лозы — образа вечной природы.
И человек вписывается со своим человеческим миром в этот храм так любовно, бережно и благородно.
Живая природа любима поэтом, как любимая женщина.
Любима и свято недосягаема.
Потому и печальна эта любовь так, что хочется умереть.
Перестал быть человек возлюбленным ребенком матери-природы.
И теперь чего ради живет он?
Постоянно спрашивает он себя и отвечает себе же.
И величественный образ старости и смерти — клубящийся закат,
заполняющий пространство, освещающий каждый угол.
Угол чего? Может быть, в старости и мудрости начинаем понимать мы
темные закоулки собственной души?
Будто освещаются они закатным солнцем.
И хочется видеть в этом закатном солнце только детей
Дали, этих жителей трех стихий: земли, воздуха и воды.
Живет человек ради возвращения в покинутый им дом Жизни.
Процитировано 2 раз
Понравилось: 8 пользователям
Наказанье и прощенье
Слова были сочинены еще в марте 67-го, в ленинградской гостинице, где он жил по соседству с приятелем и ровесником, грузинским поэтом Михаилом Квливидзе. Он приехал выступать, с собой у него был блокнот с недавней заготовкой—первыми двумя четверостишиями, с которыми он не знал еще, что делать. Однажды днем к нему робко постучали. На пороге стояла молодая грузинка—с первого взгляда он вообще принял ее за подростка, пятнадцать лет или даже тринадцать, а между тем она училась на третьем курсе филфака Ленинградского университета. «Здравствуйте. Я из Сухуми, учусь в Ленинграде. Меня зовут Дали Цаава, я хочу показать вам стихи».
—Но я не знаю грузинского!
—Как?—она даже отступила.
—Вот так, не случилось. Дома говорили по-русски. Если при маме начинали разговаривать по-грузински, она обрывала: «Давайте говорить на языке Ленина».
—Но вы ведь окончили филологический в Тбилиси!
—Окончил, у меня тройка по грузинскому. Мне даже преподаватель сказал: «Стыдно грузину не знать языка!» Но я им владею в самых скромных пределах. Знаете что? Покажите стихи моему другу, он живет рядом, замечательный грузинский поэт.
И она пошла к замечательному поэту, но, кажется, с сожалением. Ей нравился Окуджава, она знала наизусть все его песни, он был любимым ее поэтом—после Бродского, конечно. В Бродского она была влюблена не на шутку, даже думала о самоубийстве из-за его холодности. Когда он начинал читать, постепенно повышая голос, закрывая глаза, чуть раскачиваясь, она сжимала виски руками и шептала подруге: «Я сейчас умру».
С Бродским был даже стремительный роман, они виделись во время его коротких приездов в Тбилиси, она посвятила ему прекрасные стихи—о грехопадении в городе, усыпанном мертвыми листьями. Он ответил стихотворением «Ну как тебе в грузинских палестинах?»—доброжелательным, но далеко не таким пылким, как ее собственное посвящение. После его отъезда за границу она каждый год, в день его рождения, приходила к его родителям. У нее на руках в 1985 году умер его отец.
А с Окуджавой они увиделись только в феврале 1983 года, когда он приезжал в Тбилиси. Это был приезд таинственный, к нему мы вернемся. Она подошла к нему после выступления и сказала те же слова: «Здравствуйте, я—Дали». И подарила книжку стихов. Он был поражен: ему и в голову не могло прийти, что она действительно станет поэтом. Ему просто имя понравилось—и тогда, в ленинградской гостинице, он сразу написал два недостающих четверостишия: «В черно-красном своем будет петь для меня моя Дали. ». В первом варианте вместо слов «Царь небесный пошлет мне прощенье за прегрешенье» было более точное и грустное: «Ваши души—они наказанье мое и прощенье».
Таким же наказаньем и прощеньем, вечным упреком и убежищем для Окуджавы была Грузия, символом которой он сделал студентку Дали.
Однокурсницы ее обожали. Когда она рассказывала про свой Сухуми, то целовала кончики пальцев: «Клянусь, лучший город!» И все поэты там были «клянусь, гении». А когда при ней в общежитии ссорились, она кричала своим низким страстным голосом: «Вах, зарэжу!»—и все хохотали, и ссора прекращалась. Еще она беспрерывно курила. Еще она выдумала способ заработать—мастерила самодельные украшения и охотно учила этому однокурсниц. После окончания университета она жила в Тбилиси, там и умерла в 2003 году. Но тяжело болела со второй половины 90- х—ее добивала растущая пропасть между двумя ее родинами.
.. Что делал бы сейчас Окуджава, что говорил бы? Представить это невозможно: в стране, где существовал, пел, высказывался Окуджава, не могло произойти русско-грузинской войны, а в стране, где до нее дошло, не может быть никакого Окуджавы, для него просто нет места. Он был не столько нравственным, сколько эстетическим компасом—на его поступки и высказывания можно было ссылаться как на образец последовательного и красивого поведения. А в сегодняшней ситуации, где всем правит неизбежность и не осталось выбора, красивого поведения нет. Оно не предусмотрено. Оказываешься то предателем, то убийцей. Все только и делают, что клеймят друг друга, обзываются в худших школьных традициях, и оттого те, кто мог бы сказать что-нибудь осмысленное, попросту боятся открыть рот.
Между тем отношение Окуджавы к Грузии—тема непростая, и говорить о ней еще придется. В дневниках Эйдельмана, его ближайшего друга, сохранилась запись 1985 года: у Эйдельмана гостит Ираклий Абашидзе, превосходный грузинский поэт. Заходит Окуджава. Абашидзе смотрит на него хмуро: «Твой отец, его братья и Орджоникидзе привели русских в Грузию!» И поди пойми, шутит он или серьезен. Потом Окуджава поет, и Абашидзе смягчается, преображается, смотрит на него с нежностью. Жить в Грузии, нося фамилию Окуджава, было потрудней, чем в России с фамилией Бухарин. Всю семью уничтожили под корень, чудом спаслась тетка Мария, да и то потому, что жила в Москве и носила фамилию Андреева. Владимир Окуджава, старший из дядьев Булата, вернулся из Швейцарии в 1917 году в том самом пломбированном вагоне, в котором возвращался Ленин, но был беспартийным (в Швейцарии прятался после покушения на кутаисского губернатора). Другие братья—Николай и Михаил—вместе с Буду Мдивани действительно участвовали в большевистском перевороте в ночь с 24 на 25 февраля 1921 года. И звали в Тифлис 11- ю армию под командованием Геккера (кстати, тифлисского уроженца). И Буду Мдивани на своем процессе в 1937 году сказал: «Меня не расстрелять, меня четвертовать надо—ведь это я привел сюда одиннадцатую армию». Меньшевистское правительство Ноя Жордании бежало. Вместе с ним в Кутаиси, а потом в Батуми бежали от большевистской власти тысячи грузин. С одним из них Окуджава встретился в Париже в 1968 году, после своих выступлений там, когда его позвали в грузинский эмигрантский ресторанчик. «Я учился с вашим отцом в кутаисской гимназии, я Тамаз, сын адвоката Басария. Ваш отец выгнал нас из Кутаиси». «Простите»,—сказал Окуджава, покраснев. «Ничего страшного. Как видите, он спас мне жизнь, а сам погиб».
Трудно сегодня упрекать отца и дядьев Окуджавы за то, что они позвали в Тифлис 11- ю армию и с ее помощью осуществили большевистский переворот. Они надеялись, что Грузия получит в составе СССР максимально широкую автономию, и Ленин им такую автономию пообещал—это потом Сталин перечеркнул все обещанные Лениным свободы, включая право на внешнеэкономическую деятельность. Сталина грузинские большевики ненавидели, называли «горийским попом», презирали за необразованность, не признавали за ним ни малейших революционных заслуг—он в ответ упрекал их в национализме, в недостатке уважения к российскому пролетариату. В 1927 году он добьется исключения из партии старших братьев Шалвы Окуджавы—Михаила и Николая. Они отбудут ссылку, вернутся, будут восстановлены в партии—но во второй половине 30- х Берия по требованию Сталина доберется до всех. В том числе и до отца Окуджавы, который из-за конфликтов с Берией к тому времени покинет Грузию и станет парторгом Уралвагонстроя. Там, в Нижнем Тагиле, его исключат из партии в феврале 37-го, а арестуют в Свердловске, куда он поедет добиваться правды. А спасти его будет некому—Серго Орджоникидзе уже застрелится (или будет застрелен—всей правды мы никогда не узнаем).
Окуджава боготворил отца. Если при нем задевали его память—мгновенно каменел. Как вспоминала Евгения Таратута, при воспоминании о нем и о трагедии своей семьи он и в 45 лет не мог удержать слез. Он долго оставался правоверным коммунистом, а интернационалистом был до последнего дня, резко осаживая любого, кто пытался при нем затеять спор о преимуществах одного народа перед другим. И при всем своем позднем презрении к советской власти он всегда считал национальный конфликт наихудшим злом—так что крах коммунизма приветствовал, а распаду СССР ужасался.
И потому именно сюда отправился он с молодой невестой, Ольгой Арцимович, в ноябре 1963 года, взяв командировку от «Литературной газеты», в которой уже не работал, но сохранил друзей. Джансуг Чарквиани рассказывал мне две недели назад, в еще совершенно мирном Тбилиси, во время приезда русских поэтов на юбилей Маяковского: «Мы сидели в кабачке под Тбилиси, пели, я все ему говорил—Булат, ты грузин! Он отмахивался: какой я грузин? А мы с Отаром Чиладзе настаивали: ты же наш!». Он посвятит им потом—братьям Чиладзе и Джансугу—свой «Последний мангал» и цикл «Фрески», написанный сразу после путешествия. Эдуард Елигулашвили вспоминал: «Старый духан на склоне горы у храма Метехи, Кура под окнами, грузинские поэты братья Чиладзе и Джансуг Чарквиани в три голоса напевают грузинские песни, звучат тосты. Неожиданно открылась дверь помещения и в задымленный зал вошел местный рыбак с только-только выловленной рыбой, еще трепыхавшейся на плетеном блюде. Наметанным глазом выбрав нашу компанию, он вывалил прямо на столешницу свой улов: «Вам, дорогие, кушайте на здоровье!» Оля никак не могла поверить, что все это не подстроено, что для рыбака это обычный заработок, что за рыбу тут же расплатился кто-то из застольников: «Кто придумал, ребята, кто все так придумал!»—повторяла она в восторге».
У Окуджавы была мечта приехать в Грузию с Марленом Хуциевым, с которым он дружил с 1962 года, со съемок «Заставы Ильича» в Политехническом. У него и стихи об этом были—«Мы приедем сюда, приедем. Мы откроем нашу родину снова, но уже для самих себя». Мечта эта не осуществилась, и в Тбилиси они ездили врозь. Один из самых печальных и странных приездов был в феврале 1983 года—тогда Окуджава оказался в очередной опале. После разгрома «Метрополя» (он там не напечатался, но мог бы по-пушкински сказать «Все мои друзья были в заговоре») в литературе воцарилась реакция; Андропов завинчивал гайки, добивая последних диссидентов. Окуджава впервые в жизни всерьез задумывался об эмиграции. И тогда Теймураз Степанов—спичрайтер и помощник Шеварднадзе—предложил ему приехать в Тбилиси, пожить, осмотреться: может быть, Грузия опять его укроет? Он приехал на две недели, выступил перед журналистами «Вечернего Тбилиси» (уговорил Степанов, Окуджава был простужен и избегал публичных встреч), побывал на «Грузия-фильме», где Абуладзе—с ведома и под прикрытием Шеварднадзе—уже снимал «Покаяние». Тогда эмиграция не состоялась, но думал он о ней серьезно. Ему предлагали в Тбилиси, как рассказывал он московским друзьям, «на самом высоком уровне», жилье и публикации. Он тогда остался в Москве, от которой отрывался с трудом, но за помощь поблагодарил.
Мы почти ничего не знаем о том, как относился он к Грузии после развала СССР. Знаем, что Гамсахурдиа вызывал у него резкое неприятие, как и у другого великого грузина—Мераба Мамардашвили. Знаем, что в Тбилиси он в 90-х уже не бывал ни разу. Знаем, что считал межнациональные войны самым страшным последствием краха империи. И кажется, сегодня он имел бы все основания сказать: как бы ни был плох Советский Союз—то, что его погубило, было еще хуже.
Чудо Окуджавы возможно было только на пересечении двух кровей и культур—грузинской и армянской; на границе двух миров—русского и кавказского; на слиянии двух традиций—арбатской и горской, для которых одинаково священен кодекс чести. Эти два мира он слил в себе, как сливал стихи и мелодию в нерасторжимое гармоническое единство. Сегодня его мир разорван. Я помню, как в Баку Сергей Никитин запел песню Окуджавы—и в зале поднялся свист: сын армянки! Никитин допел, но из зала потянулись люди—к концу песни там оставалась едва половина.
Фото ИСААКА ТУНКЕЛЯ/АРХИВ «ОГОНЬКА», ЮРИЯ ФЕКЛИСТОВА/АРХИВ «ОГОНЬКА», ВЛАДИМИРА ГОЛОВИНА
LiveInternetLiveInternet
—Метки
—Рубрики
—Цитатник
✨Выдающийся портретист Савелий Сорин Его имя, к сожалению, почти неизвестно мног.
✨ 1925-й год. Знаменитый танцевальный зал Монпарнаса «Бюлье». П.
«Турандот» Пуччини в постановке Пражской оперы. Л.
18.09.2021 Юбилейный концерт 18.09.2021
—Музыка
—Кнопки рейтинга «Яндекс.блоги»
—Поиск по дневнику
—Подписка по e-mail
—Статистика
Елена Игнатова – представительница легендарного питерского андеграунда,
первая после Бродского (в 1976 году) выпустившая поэтический сборник на Западе.
Многолетняя (вместе с мужем и сыном) «отказница».
Выпускница филологического факультета ЛГУ.
Автор литературного сценария телефильма «Личное дело Анны Ахматовой» и выдержавшей
несколько изданий книги «Записки о Петербурге».
Член Союза писателей Санкт-Петербурга.
Книга «Обернувшись» — сборник ее воспоминаний. Он посвящен периоду 1960-х – начала 90-х годов,
общественной атмосфере, событиям и деятелям культуры тех лет.
Но главная тема книги – рассказ о друзьях, многие из которых вошли в историю культурной
и общественной жизни России.
. Дому Шоров я обязана еще одной важной встречей, там я познакомилась с поэтессой Дали Цаава,
с которой потом дружила много лет.
Дали появилась в Ленинграде в середине шестидесятых годов — грузинская девочка из Сухуми
приехала поступать в университет.
Она рассказывала о Сухуми, который был, по ее словам, городом поэтов, и каждый второй был гениален.
“Он гений, клянусь!” — говорила она и целовала кончики пальцев.
Поначалу она “наигрывала” восточный колорит, когда сердилась, восклицала:
“Клянусь, зарэжу!”, но гордость и щепетильное чувство чести были неподдельными.
Я слушала ее рассказы о Сухуми с недоверием: в детстве я была в этом городе
и запомнила женщин в черных одеждах и частые похороны под оркестр, захлебывающийся траурным маршем.
Но город, о котором говорила Дали, был не траурным, а живым, наполненным стихами.
Ольга Карпачева. Сухумский дворик
Дали писала на грузинском языке, и мы вслушивались в рокот согласных и непривычный распев гласных.
Она пересказывала их по-русски: тяжеловесные красоты и наивная эротика напоминали времена декаданса —
восемнадцатилетняя девочка писала декадентские стихи, редко улыбалась и много курила.
Мы дружили втроем: Юля, Дали и я, и тон в этой дружбе задавала деятельная прожектерка Дали.
Она вкладывала страсть во все: в сочинение стихов, в дружеские отношения и в практическую деятельность
с целью разбогатеть.
В этой деятельности был налет поэтического безумия, и Юля добродушно посмеивалась,
но поддерживала Дали в ее начинаниях.
Дали предложила делать украшения (тогда в моде была чеканка по металлу),
раздобыла латунь, лазурит, они с Юлей чеканили браслеты и кулоны, а я должна была продавать их на филфаке.
Творения моих подруг напоминали экспонаты каменного века, и покупателей не нашлось.
Замыслы Дали проваливались один за другим, Дали сердилась и горевала, однако все беды были забыты,
когда она влюбилась в Иосифа Бродского, — теперь она думала и говорила только о “Йосефе”.
Он относился к ней по-дружески, посвятил мадригал “Ну, как тебе в грузинских палестинах?”,
но ее любовь осталась безответной, и она всерьез подумывала о самоубийстве.
Я увидела Бродского на вечере в Доме писателя, и меня поразила его манера чтения:
он не читал, а скорее пел, раскачиваясь и прикрыв ладонью лицо.
Его голос завораживал, и Дали, сидевшая рядом, тихо сказала: “Сейчас я умру”.
Она считала отношения с Бродским главным событием своей жизни.
Ну, как тебе в грузинских палестинах?
Грустишь ли об оставленных осинах?
Скучаешь ли за нашими лесами, когда интересуешься Весами,
горящими над морем в октябре?
И что там море? Так же ли просторно,
как в рифмах почитателя Готорна?
И глубже ли, чем лужи во дворе?
Ну как там? Помышляешь об отчизне?
Ведь край земли еще не крайность жизни?
Сам материк поддерживает то, что
не в силах сделать северная почта.
И эта связь доподлинно тверда,
покуда еще можно на конверте
поставить «Ленинград» заместо смерти.
И, может быть, другие города.
Считаю версты, циркули разинув.
Увы, не хватит в Грузии грузинов,
чтоб выложить прямую между нами.
Гораздо лучше пользоваться днями
и железнодорожным забытьем.
Суметь бы это спутать с забываньем,
и с собственным своим небытием.
Но намного важнее оказалась другая встреча.
В Ленинград приехал Булат Окуджава, и Дали решила показать ему свои стихи.
Они встретились, Окуджава сказал, что не знает грузинского языка, но вместе с ним был поэт из Грузии,
и он попросил ее почитать.
Грузинский поэт горячо хвалил стихи Дали, и на этом встреча закончилась.
Когда появилось стихотворение Окуджавы “Виноградную косточку в теплую землю зарою”,
Дали сказала, что “в темно-красном своем будет петь для меня моя Дали” — это о ней.
Поверить в это было трудно, ведь они виделись всего однажды, и все-таки она была права.
В интервью Окуджаву часто спрашивали, кто эта Дали, и он всякий раз отвечал,
что однажды в Ленинграде к нему пришла молодая грузинская поэтесса,
и рассказывал об этой встрече.
В темно-красном своем будет петь для меня моя Дали,
В черно-белом своем преклоню перед нею главу,
И заслушаюсь я, и умру от любви и печали,
А иначе зачем на земле этой вечной живу.
эта же цветовая гамма популярна и на картинах Пиросмани
.Следовательно, у грузин особое отношение к этим цветам, и совсем неудивительно,
что именно их упоминает в своей песне Окуджава.
Почему, отчего, создавали ли флаг под эти цвета, или наоборот, одежда танцоров следовала древней традиции флага».
Автор нескольких сборников стихов.
Дали Цаава умерла в Тбилиси в декабре 2003 году.
Синева иных начал. Точка зрения на грузинскую поэзию
В огромной лавине рукописей, поступающих ко мне, как к редактору сразу трех отделов журнала
«Точка зрения»
иногда попадаются нежные сияющие жемчуга. Трепетно прикасаюсь, постигая красоту. И отрываюсь, обнаружив себя в предрассветных сумерках раннего московского утра полностью очарованной.
«Какое это медленное чувство —
Сердце к небу голуби несут»
Как оказалось, был листопад,
как оказалось, был ветер;
как оказалось, следы
ктото, как клад, перепрятал;
а у тебя занесло
дверцу, ведущую кверху;
иконосатс без икон,
ограблен Дворцовый Сад.
Как оказалось, был листопад,
Как оказалось, был ветер.
В городе, усыпанном мёртвыми листьями,
наше стряслось грехопаденье;
ты стал покорнее, чем вчера –
искал спасенья.
В городе, усыпанном мёртвыми листьями,
был траур,
и за сырыми стенами города
плакали дети
о неожиданной смерти
рыжего клоуна.
В городе, усыпанном мёртвыми листьями,
был праздник:
я наряжалась, готовясь к крещенью.
В городе, усыпанном мёртвыми листьями,
Бога отринув,
усталая от бестелесности,
произношу твоё имя –
Иосиф.
Вертится, вертится, вертится
огромный сад расставаний,
а у меня подол
полон засохших цветов.
Хожу, молчаливый гость
этих земных расстояний,
нащупываю порог
в пространство других садов.
Я умирающего не спрошу – куда? –
ответ у всех один, его я знаю.
Лежу, усталая от созерцанья дна
спокойствия, и по волне пускаюсь.
Блуждающая по небу Луна,
влекущая людей с небесной силой,
ведь и она не вечность, и она…
И моё имя порастёт могилой.
Но в хижине сегодня у меня
поленья гомонят и полыхают,
и Божий ветер колыбель качает
твою, Гурам.
Терентий Гранели (1898-1934)
Я вчера был смертельно болен —
Верно, Зозия* вспоминает!
Демон движет Галактионом,
А во мне больше ангел тает.
В сад схожу этим днем холодным.
Каждый день дорогие вести.
Зрелость зерен в Галактионе,
А во мне — больше луч небесный.
Близок враг — плачет ветер дольний.
Вечереет к семи часам.
Голубое — в Галактионе,
Пропасть ближе моим стихам.
Я вчера был смертельно болен —
Верно, Зозия вспоминает!
Демон движет Галактионом,
А во мне больше ангел тает.
БЛАГОУХАНЬЕ ОСЕНИ НАСТАЛО
Благоуханье осени настало,
Воспоминание сияет вдалеке;
Я так тихо прошел по саду,
Я так тихо отстал от всех.
Рояля звуки гдето зазвучали,
Неделя отлетела налегке.
Я так тихо прошел по саду,
Я так тихо отстал от всех.
Я хочу бороться с ветрами,
Кто¬то спит беззаботным сном.
Пусть мне, брошенному меж камнями,
Будет улица вечный дом.
Где¬то, слышится, рукоплещут.
Утром, видно, сгустится туман.
На мне маска ангела блещет,
Кто¬то так же от грусти пьян.
Все меня провожают взглядом:
На лице, как на куполе, свет.
Я так тихо прошел по саду,
Я так тихо отстал от всех.
Я жажду питаю к небу,
Я голод питаю к земле,
А думаю все о том же:
О лопнувшей струне.
Как подозрительно смотрят:
К таким не привыкли здесь.
Я думаю вечно о смысле
И в небо хочу взлететь.
Другой так как я не ходит.
О дальней грущу сестре.
Могу лежать как покойник
Где¬нибудь на стерне.
Я жажду питаю к небу,
Я голод питаю к земле,
А думаю все о том же:
О лопнувшей струне.
Какое это медленное чувство —
Сердце к небу голуби несут.
Здесь темно, и никто не смотрит
В эту сторону, где я стою.
Для меня поэзия — сердце;
Тянет ветром — и тотчас рассвет.
Я стою здесь, с пропастью рядом,
И не смотрит никто на меня.
Другие статьи в литературном дневнике:
Портал Проза.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Проза.ру – порядка 100 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более полумиллиона страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2021 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+
