ПОЛИТИКА
ЭКОНОМИКА
Недвижимость
Криминал
КУЛЬТУРА
ОБЩЕСТВО
СПОРТ
ЗДОРОВЬЕ
Наука
Образование
Технологии
Транспорт
Курьезы
Все новости Украины
Региональные
ПОЛИТИКА
ЭКОНОМИКА
Недвижимость
Криминал
КУЛЬТУРА
ОБЩЕСТВО
СПОРТ
ЗДОРОВЬЕ
Наука
Образование
Технологии
Транспорт
Курьезы
Все новости Украины
Региональные
Жизнь через 100 лет: страшное пророчество Григория Данилевского
У прославившегося своими историческими романами писателя Григория Данилевского есть нехарактерный для него сборник коротких рассказов «Святочные вечера», написанный во время «ветлянской чумы» в 1878-1879-х годах. Многие истории — мистические или детективные, густо замешанные на народных (в том числе и украинских) легендах и поверьях.
Рассказ «Жизнь через сто лет» стоит особняком. В далёком 1879 году Григорий Данилевский пишет небольшую антиутопию о том, каким будет мир в следующем столетии.
Повествование ведётся от лица молодого человека Порошина, оказавшегося в 1868 году в Париже и решившегося на предложенный армянским «магом» эксперимент — перенестись на неделю в 1968 год.
Многие прогнозы, данные Григорием Данилевским, поразительны.
За сто лет в мире изменилось многое. Например, Константинополь стал «всеславянским портом», а пустыню Сахара затопили водами Средиземного моря.
Но были и другие, более глобальные изменения. Всё произошло уже к 1930 году. Не было ни Первой, ни Второй мировых войн. Завоевание произошло быстро и почти бескровно.
Вот какой прогноз в 1879 году даёт Григорий Данилевский:
«К концу XIX столетия китайцев считалось до 500 миллионов, т. е. половина всего человечества, живущего на земле. Наступил XX век, и в первую четверть этого нового века народонаселение Китая возросло до 700 миллионов. Жители Небесной империи, соперничая со своими соседями, японцами, переняли у Европы все практические познания, в особенности гениальные технические изобретения европейцев в деле войны. Они завели громадную сухопутную армию в 5 миллионов солдат и исполинский паровой флот в сто мониторов и вдвое быстроходных, гигантских паровых крейсеров. Покрыв свою страну сетью железных дорог, которые у них дошли до Западной Сибири и Афганистана, они сперва покорили и поглотили изнеженную Японию, потом завоевали и обратили в свои колонии республику Соединенных Штатов Америки, в чем им помогла новая, истребительная междоусобная война Северных и Южных Штатов, которою наполнилось начало XX века, при постыдном соперничестве двух тогдашних президентских династий. Переселив в завоеванную Америку избыток своего народа, теснившегося под конец, за недостатком земли, на плавучих и свайных постройках их рек и озер, китайцы обратили внимание на Европу. Они послали свой флот в Атлантический океан, где в 1930 году произошла колоссальная морская битва китайских мониторов с мониторами еще существовавших тогда самостоятельных государств европейского материка — Англии, Франции, Италии и Германии Европа в 1930 году была завоевана Китаем».
Россия, по мнению автора, от всех этих потрясений лишь выиграла:
«Россия уцелела в этой общей ломке, вследствие своего дружеского китайцам нейтралитета, который она объявила во время нашествия жителей Небесной империи на Европу, — в отместку Англии за Пальмерстона и его преемников, Франции — за Наполеонидов, Австрии — за ее вечные измены и предательства и Германии — за Бисмарка, „прижимавшего славян к стене. “ Богдыхан, за дружбу к России, дав средство славянам окончательно изгнать турок в Азию и образовать на Балканском полуострове отдельную славяно-греческую дунайскую империю, дружественную России, не мешал и русским исполнить их последний, главный долг. Русские, как гласил календарь, благодаря железной дороге, устроенной от Урала до Хивы и нового передового поста китайцев на западе до Афганистана, разбили англичан в Пешаваре, выгнали их из Восточной Индии и устроили третью российскую столицу в Калькутте».
Иная судьба ждала Европу:
Но, как отмечает Григорий Данилевский, местные политические, религиозные и финансовые элиты не имели ничего против такой китайской экспансии:
«Германия при этом с удовольствием сохранила свой „юнкерский ландтаг“, Италия — „папство“, Англия — „палату лордов“ и „майорат“, Франция — сперва „коммуну“, а потом „умеренную республику“, президентами которой, с 1935 по 1968 год, были деятели с разными громкими именами, между которыми Порошин насчитал пять Гамбетт и двенадцать Ротшильдов. По прекращении „династии Гамбеттидов“, Франция большей частью состояла под местным верховным владычеством президентов-евреев из банкирского дома Ротшильдов. Перенесясь в 1968 год, Порошин, следовательно, застал французов под управлением Ротшильда XII. Евреи-адмиралы в это время командовали французским флотом в океанах, евреи-фельдмаршалы охраняли, во имя китайского повелителя, французские границы, и евреи-министры, с президентом в пейсах и ермолке, встречали правящего Европой Богдыхана, Ца-о-дзы, при недавнем триумфальном посещении последним Парижа, отчего и до сих пор, вторую неделю, парижские улицы и дома были увешаны флагами».
Предвидит Григорий Данилевский и чисто бытовые изменения — подземные поезда, автомобили, тотальную электрификацию, кондиционеры с микроклиматом и даже wi-fi, благодаря которому посетители ресторанов могли слушать через специальные «трубочки» трансляции из театров.
Изменились и сами люди, их интересы и стремления. В том, какими описывает жителей Парижа 1968 года за девяносто лет до этого Григорий Данилевский, легко угадывается типичный современный европеец:
«Все стремились в громадный железный и каменный, на манер древнеримского, Колизей. В моде были звериные травли, бой быков, борьба низших человеческих рас с тиграми и львами, конские скачки с невероятными препятствиями — через пороховые погреба с зажженными факелами, через динамитные батареи — и единоборство петухов и крыс. Роль древних гладиаторов-рабов исполняли в борьбе с дикими, пускаемыми на арену зверями нарочно для этой цели привозимые из внутренней Африки жители озера Нианзе и Танганьики. Когда на арене Колизея лилась звериная или людская кровь, парижские дамы пили шампанское и бросали из лож победителям роскошные букеты».
Существенно изменились и нравы людей. Главному герою рассказывают о «дарованных» людям правах и свободах:
«Многоженство даровано Франции в правление предпоследнего из мудрых Ротшильдов, ныне правящих нами во имя пресветлого Богдыхана, даровано в награду за допущение этой гениальной банкирской расы ко всем тайнам нашей государственной казны У Авраама и прочих праотцев было по нескольку жен. Ну, а введя иудейское исповедание в счастливой, процветающей Франции, наши новые правители рекомендовали и этот обычай Если хотите, у нас нет теперь уж никакой веры. Китайцы на этот счет особенно покладливы и дали нам полную свободу. Проповеди у нас заменены поучительными воскресными фельетонами министерских газет, а большинство обрядов — нотариальными актами Брак у нас действительно китайский, то есть примененный, в духе века, к формам юридического поддержания имущества или найма прислуги, квартир, — на год, на месяц и даже, для желающих, на более короткие сроки».
Под конец путешествия новая реальность, принятая сначала с восторгом, начинает нервировать героя, и он вступает с людьми в мировоззренческие споры.
Споря с французами, он возмущается:
«Вы кичитесь республикой, равенством, свободой, а у вас, кроме китайского, общего всем вам гнета, есть еще местный, частный гнет. еврейский! Кроме многих прежних династий, вы проходите наконец через династию израильских президентов своей республики, Ротшильдов. Извините, но это — позор! Евреи восседают у вас на троне Генриха IV и Людовика XIV, банкиры, биржевики красуются в креслах Робеспьера и Мирабо. Этого не представляла история даже таких торгашей, как англичане; у них тоже были и есть свои Ротшильды, но те у них не шли и не идут дальше банкирских контор и несгораемых сундуков».
Но люди в 1968 году не понимают недовольства своего нового русского приятеля. Они быстро объясняют ему, что к чему:
«Евреи с началом нынешнего, XX века, через свои банкирские конторы, завладели всею металлическою монетою в мире, всем золотом и серебром. Производя давление на бирже, они получили неотразимое влияние и на выборные классы великой, но завоеванной китайцами Франции. Зато при первом же президенте из дома Ротшильдов у нас оказался финансовый рай: полное равновесие прихода с расходом в бюджете, устройство всех общественных отправлений на акционерный лад и окончательное введение удобных бумажных денег, вместо металлических Да, золото всего мира перешло к ним, они им и доныне владеют, а нам за него предоставили, в виде векселей на себя, очень красиво отпечатанные ассигнации. Это значительно удобнее, их легко носить в кармане. Золото любят у нас носить одни, как вы, иностранцы».
Наверное, Григорий Данилевский и представить себе не мог, сочиняя эти во многом сатирические, для развлечения друзей и знакомых рассказы, что его страшное пророчество о будущем, зачитанное в один из длинных зимних вечеров для публики, будет столь близко и понятно спустя полтора столетия.
Григорий Петрович Данилевский
Жизнь через сто лет
«Еще никто не видел моего лица».
Древняя надпись на статуе Изиды.
Настоящий рассказ относится к нынешнему веку, а именно, к 1868 году.
Жадно пробегая в газетах известия о сверхъестественных явлениях, призраках, сомнамбулистах и медиумах, он сам, впрочем, не верил в практический сомнамбулизм и медиумизм, особенно в те его проявления, которые трактуются и публично показываются шарлатанами вроде Юма, Бредифа, Следа, братьев Эдди и других фокусников этого пошиба.
Приехав в 1868 г. в Париж, для поправления своего вообще расстроенного и слабого здоровья, Порошин посещал лекции разных ученых, но не пропускал и других диковинок, в том числе фантастических вечеров, вроде сеансов Робер-Гудена и ему подобных, где показывались опыты так называемой высшей физики, явления спектров, ясновидения и прочие трансцендентальные затеи, где он наблюдал за тем, как ловкие, умные и вообще всегда весьма милые французские фокусники-шарлатаны морочат уличную, пресыщенную другими удовольствиями толпу.
Однажды Порошин сидел в зале такого физика. На сцене битла усыплена какая-то белокурая девица, читавшая запечатанные письма и диктовавшая рецепты больным из публики. Все шло хорошо, как по маслу. Щеголеватый профессор сомнамбулизма, во фраке, в белом галстуке и таких же перчатках, щебетал с кафедры перед спящею ясновидящей, сыпля именами новейших светил реальной философии и путая, по обычаю французов, Шопенгауэра с Гартманом, и Штрауса с Фейербахом. Становилось очень скучно. В зале была давка и духота. Лампы тускло освещали море голов. И в то время, когда Порошин уже хотел уезжать, одна из этих голов, в красной восточной феске, шевельнулась среди публики, и из ее уст послышался резкий голос:
– Это шарлатанство, надувательство грубого вида!
Все всполошились, оглянулись. Профессор смутился.
– Кто вы? – спросил хозяин вечера: – так не смущают зрителей! Если вы не верите в опыты ясновидения, зачем сюда пришли? зачем платили деньги? Можете их получить обратно…
– Шарлатанство! – твердил тот же восточный человек, очевидно армянин: – я говорю не против сомнамбулизма, а против таких обманов, какие разыгрываются здесь… Вы усыпили свою соучастницу. Она не спит, а потому такая же обманщица, извините, как вы… Но я верю в ясновидение, – я его поклонник и занимаюсь им давно…
В публике, смешанной с подставными, очевидно, наемными зрителями, comperes, поднялся невообразимый шум. Армянин в феске вскочил на стул, показал руками, что хочет говорить.
– Но я верю в могучую, беспредельно великую силу сомнамбулизма, – смело продолжал армянин ломаным французским языком, когда все затихло: – я сам владею даром усыпления… И вот доказательство…
– Вон его, за дверь! долой! кричали подставные клакеры, с красными, вспотевшими лицами.
– Пусть говорит, пусть делает опыт по-своему! – кричали другие из зрителей, толпясь к сцене.
Сконфуженный, с измятым галстуком и распоротой в давке фалдой фрака, взъерошенный маг-профессор, с своим помощником, возвратился на кафедру. Туда же дал пройти и человеку в феске.
– Я хочу, желаю, требую, чтобы вы сами заснули! – сказал последний, обращая черные, повелительные и умные глаза к профессору: – садитесь, вот так; сложите ваши руки и спите… слышите ли? Спите, я приказываю!…
Профессор улыбнулся, поморщился, сел, окинул общество растерянным, недовольным взглядом; очевидно против воли, закрыл глаза, зевнул… и, к удивлению всех, заснул. Армянин сложил на груди руки, поглядел также повелительно на помощника профессора, шершавого, коротко остриженного и рыжего малого, очевидно из отставных военных, поднял руку, устремил к нему протянутые пальцы- помощник также заснул…
Изумление публики было без границ. Все замерли, глядя на таинственную феску.
– La seance est levee! заседание наше кончено! – сказал армянин, медленно и важно сходя со сцены: – вы видели! Вот сомнамбулизм!
Поднялась давка и суета. Все хотели его видеть ближе, с ним говорить. Но таинственный незнакомец исчез в толпе, точно провалился сквозь пол.
«Не верится, – подумал Порошин, уходя из залы практической физики: – старые штуки на новый лад! Простодушные, легковерные французы не догадались, дали промах. Очевидно, и армянин был тем же наемным, подставным лицом… Маг-профессор заметил охлаждение к себе посетителей, ну, и придумал таким образом подогреть их внимание. Та же реклама, то же шарлатанство. Да при том и не особенно оригинально… Известна проделка американского журналиста, который, для поднятия подписки на свой журнал, стал печатать в других изданиях самые резкие, наглые на себя нападки от вымышленных лиц: одни печатно выставляли его мошенником и клятвопреступником, другие вором и убийцей, третьи развратником в колоссальных размерах. Он не скупился платить за такие дружеские рекламы, пока все не задумались – да видно же любопытный это и недюжинный человек, когда о нем все так кричат! – и стали раскупать его собственную газету».
Прошло с этого вечера несколько месяцев. Порошин забыл о сомнамбулисте-профессоре и об армянине. Раз он шел с товарищем Чубаровым сквозь Луврский двор. Видит, Чубаров раскланялся с каким-то человеком в феске. Порошин узнал армянина.
– Как ты его знаешь? – спросил он Чубарова.
– Еще бы не знать такой замечательной особы, – ответил с улыбкой Чубаров: – мы с ним жили как-то на водах, в Германии.
– Да чем же он знаменит?
– Помилуй, он вызыватель духов, медиум и чуть не заклинатель змей…
– Нет, вздор! ты шутишь, – возразил Порошин: – ты не такой, чтоб знался с вызывателями духов и заклинателями змей… Слушай, чему я был очевидцем…
Порошин передал рассказ о случае в зале профессора ясновидения. Чубаров задумался.
– Ты ошибаешься, это не шарлатан и не мог быть в стачке с сомнамбулистами! – сказал он: – у этого армянина, черт бы его побрал, есть действительно кое- какие способы… Но я тебе, Порошин, о них не сообщу…
Григорий Данилевский
«Жизнь через сто лет»
«Жизнь через сто лет»
«Еще никто не видел моего лица».
Древняя надпись на статуе Изиды.
Настоящий рассказ относится к нынешнему веку, а именно, к 1868 году.
Жадно пробегая в газетах известия о сверхъестественных явлениях, призраках, сомнамбулистах и медиумах, он сам, впрочем, не верил в практический сомнамбулизм и медиумизм, особенно в те его проявления, которые трактуются и публично показываются шарлатанами вроде Юма, Бредифа, Следа, братьев Эдди и других фокусников этого пошиба.
Приехав в 1868 г. в Париж, для поправления своего вообще расстроенного и слабого здоровья, Порошин посещал лекции разных ученых, но не пропускал и других диковинок, в том числе фантастических вечеров, вроде сеансов Робер-Гудена и ему подобных, где показывались опыты так называемой высшей физики, явления спектров, ясновидения и прочие трансцендентальные затеи, где он наблюдал за тем, как ловкие, умные и вообще всегда весьма милые французские фокусники-шарлатаны морочат уличную, пресыщенную другими удовольствиями толпу.
Однажды Порошин сидел в зале такого физика. На сцене битла усыплена какая-то белокурая девица, читавшая запечатанные письма и диктовавшая рецепты больным из публики. Все шло хорошо, как по маслу. Щеголеватый профессор сомнамбулизма, во фраке, в белом галстуке и таких же перчатках, щебетал с кафедры перед спящею ясновидящей, сыпля именами новейших светил реальной философии и путая, по обычаю французов, Шопенгауэра с Гартманом, и Штрауса с Фейербахом. Становилось очень скучно. В зале была давка и духота.
Лампы тускло освещали море голов. И в то время, когда Порошин уже хотел уезжать, одна из этих голов, в красной восточной феске, шевельнулась среди публики, и из ее уст послышался резкий голос:
— Это шарлатанство, надувательство грубого вида!
Все всполошились, оглянулись. Профессор смутился.
Можете их получить обратно.
В публике, смешанной с подставными, очевидно, наемными зрителями, comperes, поднялся невообразимый шум. Армянин в феске вскочил на стул, показал руками, что хочет говорить.
— Вон его, за дверь! долой! кричали подставные клакеры, с красными, вспотевшими лицами.
Сконфуженный, с измятым галстуком и распоротой в давке фалдой фрака, взъерошенный маг-профессор, с своим помощником, возвратился на кафедру.
Туда же дал пройти и человеку в феске.
Профессор улыбнулся, поморщился, сел, окинул общество растерянным, недовольным взглядом; очевидно против воли, закрыл глаза, зевнул. и, к удивлению всех, заснул. Армянин сложил на груди руки, поглядел также повелительно на помощника профессора, шершавого, коротко остриженного и рыжего малого, очевидно из отставных военных, поднял руку, устремил к нему протянутые пальцы- помощник также заснул.
Изумление публики было без границ. Все замерли, глядя на таинственную феску.
Поднялась давка и суета. Все хотели его видеть ближе, с ним говорить.
Но таинственный незнакомец исчез в толпе, точно провалился сквозь пол.
Прошло с этого вечера несколько месяцев. Порошин забыл о сомнамбулисте-профессоре и об армянине. Раз он шел с товарищем Чубаровым сквозь Луврский двор. Видит, Чубаров раскланялся с каким-то человеком в феске. Порошин узнал армянина.
— Да чем же он знаменит?
— Помилуй, он вызыватель духов, медиум и чуть не заклинатель змей.
Порошин передал рассказ о случае в зале профессора ясновидения.
Расскажи, открои, в чем это дело? Ты, верно, знаешь и адрес армянина, у него бывал и здесь. Так после вод не встречаются. Он на тебя посмотрел очень сочувственно.
— И не раскаиваешься?
— Пожалуй, с некоторой стороны, досадно и даже обидно.
— Да потому, что не хотелось, а пришлось проснуться. Во сне было так хорошо.
— Гм! и как он это делает?
— Дает, представь, какие-то пилюли.
— Берет, друг мой, и большие.
Чубаров, однако, был убежден, что Порошин не вытерпит, и боялся особенно за его здоровье, не очень-то подходящее для таких опытов.
Порошин в тот же день думал-думал, нанял фиакр и покатил по бульварам на площадь Трона (place du Throne или barriere du Throne), украшенную двумя колоннами, с бюстами старинных французских королей, где, по адресу Чубарова, жил таинственный армянин.
Армянин жил с женою, хорошенькою и молодою женщиной. Он принял гостя не совсем дружелюбно.
— Понятное дело. Где же именно и когда вы мне дадите пожить в будущем?
— Здесь же, в Париже. иначе, разумеется, и быть не может! Вы заснете в моей комнате и очнетесь в ней же, через сто лет, т.е. проснетесь через секунду, когда задремлете и очутитесь во времени, которое настанет для Парижа, для целого света, по прошествии ста лет.
— То есть, как пятьсот за неделю? За какую неделю?
— Ну, вы проснетесь и, положим, захотите прожить в том веке, то есть в
1968 году ХХ-го столетия, ровно семь дней. вот за каждый день и внесете плату.
— Какие особы? И почему также к вашей жене?
— Тайна досталась нам от ее родных, пешаверских армян; ее и меня звали с этой тайной в Испанию, Италию и даже в Мексику; испанская королева два раза засыпала, при нашем посредстве, а покойный мексиканский император, несчастный Максимилиан, мне даже пожаловал орден незадолго до своей катастрофы.
Ему показалось, что жена последнего, провожая его с лестницы, смотрела на него подозрительно и насмешливо, как бы мысля: «Придешь еще, голубчик, придешь».
На другой же день Порошин возвратился на площадь Трона, к армянину.
— Какие деньги? это еще для чего?
— Это зависит от вас самих. смотря по вашим наклонностям. Ваших привычек я не знаю.
— Однако же. ИИ мне притом трудно. я там, понимаете, не жил.
экая чепуха! даже смешно.
Порошин, однако, теперь не смеялся. Глаза его были строги и с острым, лихорадочным блеском смотрели куда-то далеко. Побледневшие его губы слегка вздрагивали.
Армянин подумал с минуту.
— Да через сто лет, надеюсь, не в этой жакетке и не в этих узких панталонах будут ходить.
— Где же я возьму? притом, здешние портные вряд ли подозревают будущие моды.
— О! я вам и в этом помогу! У моей жены есть на такой случай запас.
Армянин сходил в комнату жены и вынес оттуда картонную коробку с платьем, замшевый мешочек, какого-то странного вида ящичек и необычную жаровню.
— какие-то восточные письмена, в роде арабской или еврейской азбуки, или даже иероглифов.
вы примете, если на это решились, одну за другою. Вот ровно семь пилюль,
— Какое? говорите скорее: но мучьте, не томите, у меня точно лихорадка.
не шуточное, и я вас о том предупреждаю. Подумайте прежде, чем решитесь заснуть.
Армянин помог гостю переодеться в принесенное «будущее платье», причем услуживал ему с отменною любезностью. Незаметно вошедшая в это время жена армянина полуспустила гардины на окна, переставила некоторую мебель и бросила на уголья жаровни какую-то нежно-пахучую, янтарного цвета, смолу. В комнате мгновенно стал распространяться необъяснимый, томительно-сладкий, опьяняющий запах.
вежливо-сдержанно ответил восточный маг.
Порошин взял на ладонь поданные зерна, поглядел на них с секунду и быстро проглотил их одно за другим. Армянин указал ему на ключ в двери, стакан и воду в графине, также вежливо откланялся и вышел с женой.
Он подошел к столу, выпил залпом стакан воды и взглянул на площадь Трона в окно. Наступал вечер. Солнце золотило крыши домов, колонны с бюстами королей, фонтан и ветви старых каштанов.
. «Нет, черт возьми, не засну! не засну, ни за какие блага в свете!»-
сказал себе Порошин, усиливаясь выбиться из сладких, охвативших его грез, усиливаясь не покориться им и встать.
. Это ему как бы удалось.
Едущая публика снизу казалась, с этими газетными листами, в виде двигавшейся громадной нивы белых грибов. За площадью была видна часть новой городской стены, окружавшей Париж. Простым глазом можно было рассмотреть, что на этой стене ходили, в странных, длинных одеждах, вооруженные воины, а над ближайшей крепостной башней развевалось исполинское красное знамя, с изображением желтого дракона.
точно во сне, а между тем, я вовсе уже не сплю».
Сгорая любопытством, он осмотрелся, увидел, что и на нем одежда, походившая на одеяние уличной публики, поспешил отомкнуть дверь комнаты и спустился на улицу, так как наступал вечер и солнце готовилось зайти за башню с знаменем.
его стремились усыпить в среду, 15 августа 1868 года. Посмотрим.
Отыскав по близости кофейню, Порошин подошел к столику, взял газету с заголовком: «Гений XX века» и стал ее читать.
Чем далее он читал этот «Гений» и другие газеты, тем более рябили в его глазах разные диковинки и чудеса: расписание подземных поездов железных дорог, между Англией и Францией; экспедиция из всеславянского торгового порта, Константинополя, в срединное море Африки, искусственно устроенное на месте бывшей песчаной Сахары, куда напустили воду из более возвышенного Средиземного моря.
В одной из газет, в передовой статье, Порошин наткнулся на фразу: «В старые, незапамятные годы, после низвержения династии Бонапартов и, как известно, во время правления ныне угасшей династии Гамбеттидов. «
Волосы шевельнулись на голове чтеца, и он боязливо оглянулся, не увидел бы его за чтением таких ужасов полицейский сержант.
— «Как? китайцы? вот небывальщина! и откуда взялся в Европе Богдыхан?
Порошин подошел к буфету, выпил рюмку какой-то спиртной специи, очень отдававшей шафраном и имбирем, и закусил тартинкой; последняя тоже обратила на себя его внимание: оказалось, что это был ломтик хлеба, с приправой
«птичьего гнезда». Буфетчик и слуги были с бритыми головами, длинными, заплетенными косами и в черных шелковых, китайских шапочках. Посетители сидели с опахалами; на головах военных были широкополые шляпы с шариками и павлиньими перьями. Везде отзывалось китайщиной, и это очень шло к французам, как известно, и в былое время, в XИX столетии, бывшим великими охотниками до разных «chinoiseries».
Найдя книжную лавку, Порошин купил и там же стал читать календарь. То, что он узнал из этого чтения, привело его еще в большее изумление.
Оказалось, что китайцы, которых, по исторической статье календаря, в половине XИX века считалось около 300 миллионов, уже в то время начинали слушать политико-экономов страшно быстрым ростом своего народонаселения. К концу же XИX столетия китайцев считалось до 500 миллионов, т.е. половина всего человечества. живущего на земле. Наступил XX век, и в первую четверть этого нового века народонаселение Китая возросло до 700 миллионов. Жители Небесной империи, соперничая с своими соседями, японцами, переняли у Европы все практические познания, в особенности гениальные технические изобретения европейцев в деле войны. Они завели громадную сухопутную армию в 5
Европа в 1930 году была завоевана Китаем.
«коммуну», а потом «умеренную республику» президентами которой, с 1935 по
Французская республика, с поры окончательной победы жителей Небесной империи, мирно и дружно ужилась с китайским богдыханством. Прежде у французов империя чередовалась с республикой. Теперь у них разом и рядом, к общему удовольствию, были и та, и другая.
Вышел Порошин из книжной лавки при вечернем освещении. Улицы и площади Парижа горели яркими, как дневной свет, электрическими солнцами.
Порошин поднес к уху первую попавшуюся трубочку: ему послышались аплодисменты, которыми публика встречала какую-то актрису в «Comedie
Так проспал Порошин в Париже, или, как ему несомненно казалось, прожил семь условленных, веселых и беззаботных дней будущего тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.
Денег, взятых Порошиным у армянина из XИX века, оказалось вдоволь, потому что все, и в тогдашнем Париже, было сравнительно дешево.
Порошин от Колизея переходил к бесчисленным кафе-шантанам, от последних к пирушкам с молодыми людьми, между которыми приобрел много знакомых. Удивляясь, что он стал способен к этого рода забавам, он нередко входил в споры с простодушными, всем и всегда довольными французами. Узнав, что Порошин русский, парижане были с ним особенно любезны. Он не стеснялся в беседах с ними.
спрашивал Порошин парижан.
— O, les chinoise. ce sont nos meilleurs et bons amis.
— Но какие же вам они друзья, когда вы с прочею Европой им платите такую страшную дань, и их знамя веет над стенами некогда славного Парижа?
Порошин узнал, что правосудие в ХХ-м веке очень упростилось. Давно замечая, что спиртные напитки и отчасти хлороформ развязывают язык, тогдашние ученые стали делать остроумные опыты и изобрели особую жидкость, из которой добыли газ, названный спирто-хлороформом или алколо-хлорадом.
— Но еще нелепость. Вы кичитесь республикой, равенством, свободой, а у вас, кроме китайского, общага всем вам гнета, есть еще местный, частный гнет. еврейский! Кроме многих прежних династий, вы проходите наконец через династию израильских президентов своей республики, Ротшильдов.
у них тоже были и есть свои Ротшильды, но те у них не шли и не идут дальше банкирских контор и несгораемых сундуков.
— Это мы сделали поневоле.
— Евреи с началом нынешнего, ХХ-го века, через свои банкирские конторы, завладели всею металлическою монетою в мире, всем золотом и серебром. Производя давление на бирже, они получили неотразимое влияние и на выборные классы великой, но завоеванной китайцами Франции. За то при первом же президенте из дома Ротшильдов у нас оказался финансовый раж: полное равновесие прихода с расходом в бюджете, устройство всех общественных отправлений на акционерный лад и окончательное введение удобных бумажных денег, вместо металлических.
— Но вы говорите, что Ротшильды взяли верх через захват в свои руки всех металлов в мире?
— Да, золото всего мира перешло к ним, они им и доныне владеют, а нам за него предоставили, в виде векселей на себя, очень красиво отпечатанные ассигнации. Это значительно удобнее, их легко носить в кармане. Золото любят у нас носить одни, как вы, иностранцы.
— Вы упомянули также об устройстве всех общественных нужд на акционерный лад.
— За примером не далеко ходить. Со вступлением в управление Ротшильдов исчезли окончательно в домах лампы, печи и графины.
Порошин боялся далее об этом расспрашивать, чтоб не возбудить подозрения на свой счет. Он вскоре лично убедился, что каждый дом и каждая комната в новом Париже получали тепло, свет и воду из общего резервуара этих материалов, устроенного в нескольких километрах за городской стеной.
Проводники этих снадобий управлялись особыми регуляторами, экранами, градусниками и другими измерителями для расчета с акционерным обществом их поставщиков.
Это любопытное «центральное водо- тепло- и свето-хранилище» Порошину показывал бойкий и говорливый привратник-портье, хотя француз, но с итальянским профилем лица, одетый в цветное китайское полукафтанье и с длинною, щегольски заплетенною, до пять, косой, по фамилии Бонапарт.
— Какому многоженству? Разве во Франции мормонизм?
даровано в награду за допущение этой гениальной банкирской расы ко всем тайнам нашей государственной казны.
— Но почему же Ротшильды вас наделили именно этой наградой?
— Так и еврейская вера введена у вас?
Для Порошина, вообще сдержанного и неохотника до пустых развлечений и забав, начался ряд таких эксцентрических похождений, такой душевной и сердечной суеты, что он сам себе не верил, удивляясь, откуда у него берется такая пустота и такой задор.
Кутежи с уличными шалопаями, сидение по целым дням перед бычачьими и петушиными боями в Колизее, ужины с убранными в браслеты и кольца красавицами, посещение местных палат и скачек на искусственных, движимых сжатым воздухом, лошадях и прочие развлечения до того замотали и вскружили голову Порошину, что он, и без того слабый здоровьем, окончательно выбился из сил.
Он особенно потом помнил свой последний день, проведенный в 1968 году.
— Вы все изобрели и все выдумали! Надо вам отдать честь! Вы испытали и несете на себе иго евреев и китайцев, а летать но воздуху все-таки но сумели и не изобрели. Достигли этого, все-таки, русские, русские, русские.
Озадаченный французский академик только на него поглядывал.
— Притом. что у вас за нравы, извините, и какой цинизм во всем. Хоть бы эти костюмы у ваших женщин. ха-ха! Одни кольца, да запястья, как у дикарей.
Откуда же вы, что этого не знали и этому удивляетесь?
— У вас во всем невообразимый, разнузданный и дикий произвол страстей.
у нас везде поклонение природе, реальность.
— За то дешево, схоже, как дважды два, с природой и избавляет от пестроты красок.
— Был такой чудак, делавший с музыкой, как с кроликами, опыты сто лет назад. Вы, теперешние французы, развили его идеи и показали в точности, в какие трущобы нас вел этот и ему подобные борцы за музыку будущего.
Мелодия у вас исчезла; ее больше нет и следа! Ни песни, ни былого, задушевного, чудного французского романса, ни единой сносной музыкальной картины. волны бессмысленных тонов и звуков, без страсти и без выражения,
Вы пренебрегаете идеями великого философского цикла и дали развитие одному
