Фильм Еще по одной
Алкодрама Томаса Винтерберга
Томас Винтерберг, один из лидеров знаменитой «Догмы-95», в последние годы попал в мощную турбулентность: за хитом «Охота» шла сухая экранизация «Вдали от обезумевшей толпы», за автобиографической «Коммуной» — клюквенный «Курск», выполненный в манере «детский рисунок» (так и задумано, но осадочек остался). В 2020-е Винтерберг врывается с комедией про историка, психолога, экономиста и физрука, которые решили вывести формулу счастья благодаря ежедневному употреблению спиртного. Так ли это остроумно на самом деле — узнаем, когда увидим в кадре Мадса Миккельсена и Марию Бонневи.
Актеры
Рецензия «Афиши» на фильм «Еще по одной»
Пьянящее возвращение догмы Томаса Винтерберга
Эту картину в разных странах показывают под теми названиями-выражениями, какие местные выпивохи употребляют, предлагая опрокинуть «еще по одной» (по-английски, например, картина называется «Another Round»), а у себя на родине, в Дании, она идет под простым и броским заголовком «Запой». По-датски это звучит особенно круто — «Друк», и странно, что наши прокатчики, выбирая русский эквивалент, не сыграли на очевидном созвучии с другим таким же фонетически хлестким, как датское слово druk, вариантом русских алкашей призвать к тому же самому — «Вздрогнем!». Так или иначе, как датскую картину ни называй, а в ней есть-таки четыре друга и их совместный «друк», затянувшийся на целый учебный год. Можно было бы сказать — 9 месяцев, но учебный год будет вернее, так как все эти четверо друзей — преподаватели в одной школе.
Все началось, как и полагается в школе, в начале сентября, когда природа лживо зеленела в слишком ранних и зябких сумерках, и трое коллег, учитель пения, историк и физрук, подтянулись в шоколадные покои гурманского ресторана — согреться и поздравить с 40-летием четвертого из них, преподавателя психологии. В том ресторане на закуску было принято подавать черную икру и непременно в сопровождении запотевшей рюмки русской водки, «дважды профильтрованной через кварц и какой не гнушался и сам царь». Первая же закуска вызвала у друзей такой единодушный восторг, что они попросили оставить им всю бутылку, а историк (Мадс Миккельсен), уже годами в рот не бравший ни капли, не устоял перед соблазнительным примером товарищей, зачерпнул ложку икры, опрокинул рюмку, и тут стройный квартет запел что‑то народное, привольное, и из глаз историка покатились слезы: «Все в порядке. Просто я совсем один». «А как же Аника?» — забеспокоились друзья. «Мы почти не видимся, у нее всегда ночные смены».
В юности мнивший себя ковбоем и ходивший заниматься джаз-балетом герой Миккельсена стал совсем скучным. Это в тот вечер признала и Аника (Мария Бонневи), уходя на смену: «Да, ты не тот, что был, когда мы познакомились». Он скучен своим детям, мальчишкам-подросткам, он скучен и своим ученикам-старшеклассникам: когда накануне он завел очередной бубнеж про индустриализацию, самый выкидной, красавец-блондин Мальте, выскочил из класса со словами «Бред какой‑то!» и поднял одноклассников и их родителей на бунт — с таким учителем с потухшими глазами им не набрать проходной балл для поступления в университет, учитывая, что в Дании балл по истории удваивается.
И тогда тот друг, что преподавал психологию, достал книжку норвежского философа и психиатра Финна Скэрдеруда, утверждавшего, что человеку по жизни не хватает половины промилле. То есть, чтобы быть раскованным и смелым, необходимо выпивать количество алкоголя, равное одному-двум бокалам вина, и на протяжении дня поддерживать этот уровень алкоголя в крови. Друзья решили устроить эксперимент, и уже через неделю Мальте глядел историку в рот и рвался к доске, школьный хор пел как сонм горних ангелов, а очкарик, с которым на футбольном поле одноклассники брезговали поделиться водой, забивал решающий гол в ворота противника.
Друзья решили углубиться в эксперимент дальше: наверняка Скэрдеруд приводил усредненные данные, но ведь для каждого организма норма своя — возможно, удвоенные дозы приведут их к еще более ярким результатам. Они изучали питейные нравы знатных алкоголиков прошлого, Черчилля, Хэмингуэя и датского пианиста Клауса Хеерфордта, никогда не садившегося за инструмент в трезвом виде. Для вдохновения ставили пластинки со стройным и полным стоического принятия жизни и смерти фортепианным дуэтом Шуберта в исполнении Хеерфордта и одного из его собутыльников. Перед их глазами плыла политическая хроника: Ельцин щупает дам и хохочет с Клинтоном, как в финале «Винни-Пуха», Меркель заправляется большой кружкой пива и Брежнев сидит в телевизоре со словами: «Здравствуйте, дорогие юные зрители! С наступающим вас Новым годом!» Короче, эксперимент уверенно шел в том направлении, о котором так метко сказала однажды 5 января в дневном эфире Регина Дубовицкая: «Друзья мои, наш праздник набирает обороты!»
В истории игрового кино случаи, когда объектом экранизации становится не художественный вымысел, а научная теория по нейробиологии, можно пересчитать по пальцам — но что это будут за примеры! Один из них — шедевр Алена Рене «Мой американский дядюшка» (1980), созданный по опытам над крысами выдающегося медика, изобретателя анестезии Анри Лабори, обнаружившего единые схемы, управляющие поведением как грызунов, так и людей.
В случае с новым фильмом Томаса Винтерберга, прародителя датской «Догмы-95» и постановщика официального догма-фильма номер один «Торжество» (1998), опасения вызывает то, что персонажи актеров, взявших коллективный приз за лучшую мужскую роль на фестивале в Сан-Себастьяне, рискуют стать для зрительского подражания примером слишком заразительным, необоримым. Да, люди не крысы. Но люди — пьяницы.
Как человек, дважды поставивший над собой эксперимент ознакомления с фильмом «Друк», могу с уверенностью утверждать: после первого просмотра фильма ох как тянет выпить. Во второй раз я просто встретил его, уже хорошо зная, с каким демоном мне предстоит столкнуться, и твердо решил заранее ему противостоять. Ведь фильм, ставящий правдивый эксперимент, не обошел той правды, что приходит фаза, когда испытуемый может только ползать и мочиться под себя, а иных — и тут не будет никакого спойлера, коль скоро мы столковались, что эксперимент удался и был честным, — алкоголь в неограниченных подходах элементарно вгоняет в гроб. Во второй раз только хотелось четче проследить, где у меня как у зрителя находятся те точки воздействия, как у крыс Лабори, на которые фильм жмет, вызывая желание опрокинуть в себя бутылку.
Впрочем, ничего нового этот второй просмотр не открыл, только уточнил впечатление от первого: как и во всяком произведении, что бьет в цель, дело в очень точно отобранных состояниях атмосферы. Погода, время суток, угол садящегося солнца — все эти факторы воздействия Винтерберг в каждой сцене собирает в тот необходимый узел, что дает исчерпывающую картину запускающего механизма выпивки или узнаваемую фазу опьянения.
Когда физрук делает глоток из термоса — и на секунду солнце бьет ему ровно в темя, проливаясь радужными разводами в камеру.
Когда после триумфа своих учеников наши друзья бредут в стелющемся под ноги закатном медовом солнечном ковре, сигнализирующем об отдыхе после трудного и принесшего искомый успех дня. Чего в такой момент хочется?
Когда в равнодушном белом свете ранней зимы за окном в логово психолога заглядывает его красавица-жена (невероятная красавица-актриса Хелена Рейнгорд Нойман) с вопросом «Пьете уже?» и отправляется на капоэйру, оставляя бесхозных друзей одних дома у самых ворот целого тишайшего, безликого и бесформенного дня, когда их никто не потревожит.
Ну как тут не напиться? Единственно правильный свет пойман в каждой сцене. И здесь это особенно волшебно, потому что Винтерберг, снимавший в недавнее время разные фильмы (предыдущим была панъевропейская ретрокатастрофа «Курск» о мурманской подводной лодке), в «Друке» вернулся к заповедям «Догмы-95». Они призывали: никаких осветительных приборов, только ручная камера, не декорации строятся для съемок, а съемки проводятся в естественных декорациях. В герметичном семейном скандале «Торжества» соблюсти это и передать атмосферу было просто. Но «Еще по одной» — фильм, который меняет десяток мест действия, времен дня и времен года. И каждый схваченный в нем миг безукоризненно точен, каждый — тот самый идеальный момент, который так напрасно искала и культивировала героиня «Тошноты» Сартра.
Кстати, эта особенность фильма — играть на каких‑то тактильно знакомых ощущениях — распространяется и на игру центрального исполнителя роли историка Мадса Миккельсена. Хотя приз в Сан-Себастьяне получили все четыре исполнителя, но двое — психолог и учитель пения — работают хоть и на точно угаданных фактурах, но пребывающих в статике, неизменных, а третий — спутник Винтерберга со времен «Торжества» Томас Бо Ларсен — в роли физрука имеет свое драматическое преображение, но проводит его по Станиславскому. Миккельсен же играет за пределами традиционного драматического искусства. Его состояния сменяются с той же естественностью и непредсказуемостью, как солнце в кадрах, которое, с виду неизменное, вдруг так меняет свой угол, что преображается все состояние сцены.
В описанном выше эпизоде в ресторане он поначалу со своими архаичными чертами выглядит как черепаха, подслеповато щурится, готовый в любой момент убраться в свой панцирь. Но вот первая рюмка водки — и еще до, собственно, слез глаз уже наполняет та слеза, которую Гессе и называл «взглядом пробужденного»: он внезапно видит, что мир, так привычный ему 20 лет назад и так крепко забытый, никуда не девался, был здесь, и все эти 20 лет он смотрел на него, но не видел. Вот отчего на самом деле он плачет в той сцене.
Интересно, что это возвращение Винтерберга к истокам (в его случае — догматике «Догмы-95») совпадает с магистральным направлением авторского кино последних двух лет. Начавшийся с искреннего объяснения Альмодовара в фильме «Боль и слава» того, почему он лажал долгие годы, и с возвращения Тарантино в тот самый его любимый момент киноистории, который он хотел бы переписать (и переписал) в «Однажды в Голливуде», он продолжился возвращением в Канаду к полудомашнему кино Ксавье Долана в «Матиасе и Максиме» и к собственной юности, человеческой и кинематографической, Франсуа Озона в «Лете 85-го». Есть и другие примеры. Процесс этот неслучаен. Нынешний виток развития общества характеризует настройка на крайний индивидуализм, когда каждый разгребает завалы наносных ожиданий, представлений, амбиций, отбрасывает ярлыки и ограничения, возвращаясь к своему подлинному «я».
Поначалу этот процесс принимал несколько агрессивные формы — как, впрочем, и манифест «Догмы-95», призывавший отвергнуть киноязык, чтобы «очистить», «ниспровергнуть» и так далее. Но вот шли, как в «Друке», осень, зима, весна. Принципы «Догмы-95», о которых, казалось, забыл сам Винтерберг, как‑то незаметно стали принципами кино. Восторжествовала цифра. Непричесанный лук и ручную камеру мы наблюдаем во всяком видеоматериале — от онлайн-встреч с близкими по скайпу и вотсапу до самой что ни на есть студийной голливудской продукции. То, что выросло из протеста, стало естественным и неопровержимым, просто данностью.
Злые датчане, оказывается, были не злыми, просто немного пророками, увидели дальше, чем мы тогда. Их установки, их принципы взяли и разлились по всей кровеносной системе кинематографа: они били кино по голове, чтоб выбить из него желание понравиться, приукрасить, а теперь кино просто так дышит, фиксируя ту красоту и те уродства, на какие богата вселенная. Что ж удивляться, что именно сейчас давние принципы взъерошенной молодости позволили Винтербергу показать не семейный скандал, как тогда, а все богатство мира. Мира настолько упоительного, что нет никакой возможности за это не выпить.
«Ролики с бухими русскими нас спасли» Пьянство, философия и детство в коммуне: режиссер «Еще по одной» о главном фильме года про алкоголь
В российский прокат вышел фильм «Еще по одной» датчанина Томаса Винтерберга: один из основателей легендарной «Догмы 95» в этот раз снял проникновенную алкодраму о четверых учителях, коллективно взвинчивающих ставки в своей личной и профессиональной жизни с помощью спиртного. «Лента.ру» поговорила с режиссером о значении пьянства в жизни датчан, центральной для фильма фигуре философа Серена Кьеркегора и о самом Винтерберге.
«Лента.ру»: Расскажите, как со временем развивалась идея «Еще по одной». Если я не ошибаюсь, впервые вы об этом кино задумались шесть-семь лет назад.
Томас Винтерберг: Откуда именно появляется идея, всегда необъяснимо. Это не то, что ты можешь контролировать. Но зато об этом очень интересно говорить! Тем более, что «Еще по одной» — фильм о контроле и о доступе к неподконтрольному. Так вот, как именно появилась идея, я уже не вспомню — это был то ли 2011-й, то ли 2012-й, то ли 2013 год. И тогда фильм подразумевался провокацией, беззастенчивой одой алкоголю. Но чем глубже мы закапывались в эту тему, тем больше начинали осознавать: да, алкоголь способен окрылять людей и оживлять разговоры, он может помочь сильным мира сего принимать правильные решения, а влюбленным — находить друг друга. Но в то же время он убивает людей, разрушает семьи, разрушает общества. Так что мы решили рассказать об алкоголе всю правду, насколько это возможно. А затем наши амбиции стали расти — нам уже стало недостаточно рассказать историю об алкоголе. «Еще по одной» — история о жизни. Не просто о существовании, а о вдохновенной жизни. Слово spirits (градусы, крепкие настойки, настроение, духи — прим. «Ленты.ру») потому и имеет отношение далеко не только к спиртному. Так у нас появились герои, которые вечно не в духе — потому что они потеряли аппетит к жизни, лишились любопытства, перестали рисковать. А риск в жизни быть должен. Вам, русским, в этом плане легче.
Россия, журналистика, даже кино — рисков хватает, как ни посмотри. А вот Дания очень скучная, слишком безопасная страна (смеется).
Тем не менее «Еще по одной» никак не назовешь скучным. Кажется, это кино даже структурировано музыкально, а манера поведения камеры соответствует степени алкогольного угара героев.
Да, мы так это и задумывали. Должен похвалить своего оператора — невероятного норвежца по имени Стурла Брандт Гровлен. Мы с ним хотели через движения камеры передать в первых сценах в учительской неуклюжесть, хаотичность жизни — а когда герои начинают бухать, ритм и стиль смягчаются, обретают симфоничность, плавность. Так что мы, получается, отправились с камерой в алкопутешествие — насколько смогли. Это было очень сложно, между прочим. Потому что каждую сцену — а ведь многие из них разворачиваются в закрытых помещениях — нужно было самым тщательным образом выстроить, чтобы у Стурлы было пространство для маневра, для движения. В конце же фильм переходит к какофонии впечатлений, людей, музыки.
А монтажные склейки становятся более резкими, жестокими даже.
Так и есть. Оператор и монтажер, в сущности, музыканты, люди эмоций, реализующие себя в моменте. Это не математики, которые все просчитывают. Нет, почувствовал необходимость творческой агрессии — и тут же ее применил через склейку или поворот камеры. Смотреть за их работой одно удовольствие. Моя же обязанность как режиссера — помогать им расти, вдохновлять, показывать направление. А потом смотришь, как они играют (имитирует руками игру на скрипке). В этом смысле у меня отличная профессия.
В работе с актерами у вас тот же принцип? В «Еще по одной» им приходится нелегко — пьяным на площадку не выйдешь, а играть опьянение убедительно — ой как сложно.
Очень сложно, действительно. До определенного момента актер может изображать не само состояние, а попытки его скрыть. Например, если персонаж чего-то боится, то притворяется, что все контролирует, а потом капля пота на лбу его выдает с головой; окружающие понимают, что он на нервах. То же и с опьянением — поначалу вполне работает вот эта игра в притворство пьяного, что он трезв. Но в какой-то момент герои «Еще по одной» реально нажираются — у них в крови больше 0,8 промилле, это сумасшедшая доза. И вот уже это состояние сыграть очень тяжело. Это очень телесный процесс, почти трагический балет. Мы отрабатывали все эти сцены на репетициях — и скажу вам, первое время я наблюдал по-настоящему жалкие актерские потуги (смеется). Очень легко переборщить, уйти в чрезмерность. И в жизни-то пьяницы выглядят гротескно, чрезмерно. Знаете, что нам помогло? Ролики с очень бухими русскими людьми на YouTube. Они буквально нас спасли, и мои актеры многое оттуда почерпнули.
Вот он, вклад русского пьянства в искусство! Самой же, как мне показалось, главной опорой «Еще по одной» служат работы Серена Кьеркегора. Можно даже, наверное, сказать, что вы сняли подлинно къеркегоровский фильм — тоже выстроенный вокруг идеи падения, отказа от себя ради обретения себя нового, ради обретения себя в любви.
А вы, похоже, в Кьеркегоре разбираетесь.
Не так хорошо, как хотел бы. Но «Работа любви» — великий, неоценимый труд.
Невероятно. Моя жена именно об этой книге написала диссертацию. Она священник — мы же в Дании протестанты, и поэтому состав священнослужителей здесь наполовину мужской, наполовину женский. Кьеркегор говорит об утрате контроля — а это самая важная тема моего фильма, наверное. В той же «Работе любви» он пишет о буквальном falling in love, «падении в любовь», падении во что-то необъяснимое. Он предполагает, что у этого процесса божественная природа — ну что же, имеет право. Для меня же здесь важнее то, что это падение для него неотъемлемо от вдохновения, от риска, от утраты контроля.
К слову, когда ты подносишь бутылку к губам, то заключаешь контракт, вступаешь в симбиоз с неконтролируемыми сторонами своей природы и с окружающими тебя обстоятельствами
Неплохая метафора жизни в целом, в принципе.
Согласен. Вот почему Кьеркегор так уместен для «Еще по одной». Ну и еще потому, что я хотел все-таки изобразить сердцевину датской души — а она без него немыслима. Как и без алкоголя. Вот почему мы и свели их вместе в этом фильме. Но он же среди прочего и говорит, что если не осмеливаться что-то делать, то потеряешь себя. И мои герои в фильме именно с этим и столкнулись — с полной потерей себя.
Общество нетрезвости. В прокате «Еще по одной» с Мадсом Миккельсеном — самый пьянящий фильм года
Мартин, Николай, Томми и Петер — четыре немолодых, нестарых учителя из маленького, но нарядного датского городка — собираются за ужином и выясняют, что каждого из них вот-вот сведет в могилу кризис среднего возраста. Сильнее всех от времени досталось преподавателю истории Мартину (Мадс Миккельсен, уже снимавшийся у режиссера Томаса Винтерберга в оскароносной «Охоте»). Он перестал чувствовать себя профессионалом; жалеет о недописанной докторской; давно не спит с женой и подозревает ее в изменах; не знает, о чем говорить за семейными ужинами; и даже не смотрит в глаза ученикам. Школьный психолог Николай (чье имя, кажется, заимствовано у скандинавского Деда Мороза — чудотворца, в которого не перестаешь верить всю жизнь) предлагает друзьям и коллегам выход. Оказывается, норвежский психиатр Финн Скордеруд как-то раз выдвинул тезис, что человеку для гармонии с миром, преодоления стеснений и страхов и проникновения творчеством от рождения не хватает каких-то 0,5 промилле алкоголя в крови. Добросовестные учителя заводят общую табличку в «Экселе» и начинают ставить над собой научный эксперимент. Проще говоря, выпивать. И сперва герои строго следуют регламенту: никаких возлияний в выходные и после 18.00; никаких личных инициатив; один за всех и все за одного. Но потом — вряд ли это спойлер для любого, кто хоть раз выпивал, — катятся по наклонной.
На первый взгляд, «Еще по одной» может показаться скандинавским кроссовером «О чем говорят мужчины» и «Горько!». Вот квартет остроумных и симпатичных джентльменов, общающихся исключительно афоризмами и очень деликатно (но без обиняков) озвучивающих все наши страхи по поводу карьер и семей, прошлого и будущего, одиночества и чувств. А вот — великая национальная традиция алкоголизма. Дания — лидер Европы по количеству спиртного, регулярно выпиваемого подростками. Да и вообще одна из самых доступных в Евросоюзе стран для пьянства — по выходным сюда даже стекаются менее везучие соседи-скандинавы. Игривый международный трейлер и крепкое фестивальное амбре «Еще по одной» тоже, чего уж там, сулят зрителю жизнерадостный фильм-праздник. Но это все маркетинг, а сам режиссер — один из основателей « Догмы-95 » Томас Винтерберг, человек проницательный и порою жестокий, — честно расставляет по сюжету предупредительные знаки.
И в первую очередь роль пугала здесь играют философы, которых автор зовет в собутыльники. Эпиграфом к фильму служат слова Серена Кьеркегора: «Что такое юность? Сон. Что такое любовь? Содержание сна». Но Кьеркегор (человек, которому мы обязаны всеми своими экзистенциальными кризисами, а психотерапевты и сестры Вачовски — всеми своими успехами) известен и другой фразой: «Не стоит и труда вспоминать о том прошлом, которое не способно стать настоящим». Так что каждый из героев — и зрителей — фильма неизбежно окажется в этой ловушке горьких воспоминаний об упущенном и невозможности настроиться на будущее.
Второй запрещающий знак для особо впечатлительных натур — тот самый Финн Скордеруд, который знаменит не только тезисами о пользе пьянства, но и своей психиатрической практикой. По итогам которой была написана книга «Беспокойство: Путешествие в себя» — диагноз современным благополучным невротикам, которые хватаются за любые спасательные круги, как собаки за палку. Но, быстро наигравшись, возвращаются обратно в свои будки скорби.
Так что про «Еще по одной» стоит сразу понять главное: похмелье здесь наступает еще до того, как заканчивается эйфория. В фильме, главными героями которого назначены учителя, жизнь никого и ничему не научит. Назидательных нот здесь нет, но есть тревожное предчувствие падения героев — того состояния, без которого (опять же по Кьеркегору) нельзя испытать чужую боль и подлинную любовь. Вроде бы веселый фильм оказывается посвящением трагически погибшей дочери режиссера. А на роль героя, который будет предан и принесен в жертву, Винтерберг зовет своего взаправдашнего товарища и давнего соратника Томаса Бо Ларсена — как того и требуют правила «Догмы-95». Еще одно напоминание о принципах датской киноэстетики — пронырливая камера удачно импровизирующего оператора и невероятная раскованность актеров, которым выпало играть зажатых в тиски людей. Некая театральность происходящего — единственное, что притупляет болевые ощущения зрителей. Даже пресловутый скринлайф — сообщения, которые герои отправляют друг другу, — Винтерберг превращает в трогательные титры времен немого кино. А еще режиссер очень щедро разбрасывается находками, которые любой другой автор подчеркивал бы крупными планами. В финале на младшеклассниках будет одежда, способная довести зрителя до слез, — но Винтерберг дает эту пронзительную деталь впроброс. А милейшая старая собака одного из героев, которую иной режиссер затискал бы до полусмерти, в кадре появляется всего дважды — но тут же крадет все у профессиональных актеров шоу.
Более пьянящей и воодушевляющей картины этой осенью не было и уже, видимо, не будет. Более отрезвляющей и пугающей, впрочем, тоже. Для Винтерберга это огромный успех даже по меркам «Торжества» и «Охоты». А уж если вспомнить его громоздкий «Курск», то «Еще по одной» — и вовсе возвращение в высшую лигу. Таким одухотворенным соратник Ларса фон Триера не был очень давно. Интересно, сколько промилле было в его крови во время съемок.
