Перед тобой, читатель, книга мемуаров всемирно известного дирижера Кирилла Кондрашина. Мемуаров… которых он не писал. Это были устные рассказы, записанные на многочисленные кассеты и в блокноты. Наши разговоры, из которых теперь получилась книга, происходили в Москве и Риге. В маэстро бродили избыточные силы, и он с готовностью согласился «повспоминать» всю свою историю. Тогда, в мае 1975 года, Кирилл Петрович не говорил о том, что он хотел бы видеть мемуарную книгу. Но через три года, летом 1978-го, он будто бы не возражал, однако, полушутя повторил несколько раз: «…сделайте из этого книгу, но только после моей смерти…» — и держал паузу, не позволяя возразить. Как всякий большой художник, маэстро не был понятен до конца и не стремился к этому…
Рассказчик он был замечательный, и я постарался сохранить в книге разговорный стиль, не «олитературивая» расшифрованный текст и не «причесывая» его под известные стандарты. Как получилось — судить читателю, но хотелось бы, чтобы для всех, сочувственно относящихся к советскому исполнительскому искусству, эта книга стала бы еще одной встречей с замечательным большим музыкантом — Кириллом Петровичем Кондрашиным.
В. Р. Похоже, вы не были вундеркиндом…
К. К. Конечно, нет. Я ведь поздно определился… Но давайте начнем по порядку, с детских лет.
Родители мои — оркестровые музыканты, причем с родословной вполне в пролетарском духе. Отец моего отца еще в детском возрасте играл в крепостном оркестре графа Шереметева. Дедовская семья была большая — 13 детей. Мой отец — старший. Образования он фактически не получил, пришлось рано пойти работать. Ребенком еще он играл на скрипке, а лет в четырнадцать уже помогал отцу содержать семью. Потом он перешел на альт. Отец мой был, по-видимому, недурным музыкантом, хотя он самоучка. Я сужу о его уровне по тому, что в начале века, когда был организован оркестр Кусевицкого, отца пригласили туда, — а это немало.
В. Р. Об этом оркестре известно немного…
К. К. Кусевицкий собрал лучших музыкантов и создал свой собственный оркестр. Так как у него была богатая жена, финансово он смог обеспечить их достаточно. Он организовывал гастрольные поездки по России и в том числе по Волге: для этого неоднократно абонировались пароходы. Кусевицкий в основном пропагандировал музыку Скрябина, и сам Александр Николаевич часто с ним ездил, выступая со своими фортепианными концертами. Как правило, всеми первыми исполнениями произведений Скрябина и дирижировал Кусевицкий. В этом оркестре познакомились, а в 1913 году и поженились мои родители. Отец был старше матери на 13 лет. Через год после их женитьбы родился я.
Оркестр Кусевицкого просуществовал до революции и вскоре расформировался. В 1918 году моя мать поступила в оркестр Большого театра по конкурсу. Это тоже явилось своего рода революцией, потому что она была первой женщиной, поступившей в этот оркестр. Тогда женщин не принимали принципиально, но, видимо, революционные веяния сказались и во взглядах на половое равноправие. Очевидно, нужен был разнополый оркестр…
В. Р. А что отец? Он тоже поступил в Большой?
К. К. Насколько я помню, отец в то время пробавлялся другой музыкой… Конкурса в Большой театр, по-моему, не играл, но играл в ресторанах. Причем, это не считалось зазорным и требовало высокой квалификации. Помню, например, в «Национале» с четырех до пяти был час квартетной музыки. Мой отец играл в этом квартете. Утром они репетировали. Публика сидела и пила кофе. И все это не носило базарного характера.
Потом отец поступил работать в Еврейский театр Михоэлса. Этот театр мог считаться музыкальным. Во главе оркестра и всей музыкальной жизни стоял энергичный и талантливый человек — Лев Пульвер. Вся музыка для спектаклей писалась им и он дирижировал. Их спектакли напоминали теперешние мюзиклы. Мой отец, конечно, по-еврейски не знал ни слова. Но поднабравшись жаргонных словечек из разных спектаклей, он часто применял их дома. Так что многое такое мне стало знакомо через руссака-отца. Мать моя, еврейка по происхождению, родилась, однако, православной — ее отец крестился в Риге, будучи присяжным поверенным. (Он сделал это, кажется, не имея возможности получить практику.) Мать по-еврейски не знала ни слова, и это довольно забавно.
В. Р. Рано ли Вас начали учить уму-разуму?
К. К. Да, родители пытались дать мне хорошее образование, хотя достаток наш был не очень большой.
Мои первые воспоминания можно отнести к годам военного коммунизма, начиная лет с пяти-шести, до этого я себя не помню. С продовольствием было трудно. Мы жили на Зубовской площади, в небольшой трехкомнатной квартире, метров двадцати пяти, с маленькой кухонькой. Когда не было топлива, мы набивались в эту кухоньку.
Родители с утра убегали в театр или на «халтуру». «Халтуры» тогда ценились по продовольствию, — скажем, за мешок картошки где-то играли концерт, — и у нас время от времени появлялись продукты. А в кухне можно было поставить полкровати для меня и кровать для родителей. Когда перепадало топливо и надо было готовить пищу, то в кухне было тепло и можно было как-то сносно существовать.
Хорошо помню мое первое детское горе. Родители под Новый год откуда-то притащили гуся. Гуся зажарили и устроили пир, а оставшиеся шкварки поставили за форточку (там были полки вместо холодильника). Так как я оставался в квартире с утра до вечера один, естественно, у меня возник соблазн эти шкварки поблудить (как это тогда называлось). Я полез за форточку, но шкварок не достал, а, взяв стеклянную миску, уронил ее, разбил стекло, весь изрезался и зареванный забился в свою кровать. Родители пришли и видят: я весь в крови (хотя был порезан, видимо, не сильно), кровь течет, и я плачу. Шкварки мне простили, потому что испуг родителей был больше, чем мой проступок.
В. Р. Что Вы еще помните о военном коммунизме?
К. К. Кажется, больше ничего. Разве что… Вскоре нас уплотнили, потому что тогда не считались с потребностями, то есть даже не говорили об этом. Если у вас отдельная квартира из нескольких комнат — отнимали одну. У нас самая большая комната, метров в двенадцать-тринадцать, была проходной. А одну из крохотулек, в которую надо было проходить, забрали для одинокой женщины (а она вскоре выписала и дочку из деревни). И фактически я жил в проходной с детства. Там же стоял рояль, на котором я занимался.
В. Р. Кажется, с раннего детства не очень удачно…
К. К. Ну да. Родители старались приучить меня к музыке. Надо сказать, пока что без особого эффекта. Но музыка звучала. Отец все время занимался дома, просматривал партии; а к матери приходили ученики. Хотя, честно говоря, у меня была идиосинкразия на музыку, тем не менее отец заставлял меня заниматься. Когда он бывал дома и лежал в другой комнате (он был сердечником и уже в те годы чувствовал себя нехорошо), я должен был разыгрывать экзерсисы. Так как мне не хотелось этого делать, я клал на пюпитр Джека Лондона и с увлечением читал, механически играя каноны или гаммы. Когда же мне нужно было перевернуть страницу, я отрывал руки, — отец из соседней комнаты кричал: «Кирилл, голахом будешь!» (Голах — это грузчик на Волге. Отец был самарянином. Самара — старое название города Куйбышева. Он очень хорошо помнил эту босую компанию, похожую на ту, которую изобразил Репин.)
С детства меня пытались приучить и к языкам — немецкому и французскому. Конечно, из-за лени и недостаточной настойчивости моих родителей эти языки мне не дались. Занимался я частным образом. В то время было много дам с институтским образованием, готовых приработать. К нам ходила какая-то женщина-француженка, и я к ней ходил со своими тетрадками. Теперь можно сказать, к сожалению, я был ленив в отношении музыки и других предметов. К тому же, я был довольно болезненным ребенком — эти бесконечные ангины! Когда я с семи лет пошел в школу, то в течение первого года я проболел половину всех занятий, и стало ясно, что нет целесообразности учить меня в школе. Родители наняли преподавателя, который приходил к нам домой ежедневно, и я изучал с ним всю школьную программу.
Я знаю, что в моем возрасте и с моими болезнями моя новая жизнь не продлится долго, и все же решаюсь на этот шаг.
Поцелуй детей. Они взрослые и наверное смогут если не простить, то понять меня. Я вас всех люблю, и вы всегда будете в моем сердце.
Прощай и прости. Кирилл.»
Как после выяснилось, Кондрашин пришёл в полицейский участок и написал заявление о своём желании остаться в Голландии, где ему гарантируется работа, что могут подтвердить представители Концертгебау, куда он приглашался в течение одиннадцати лет, в статусе, отличающем его от обычного дирижёра-гастролёра.
Был декабрь 1978 года. И если на Западе недоумевать могли лишь по поводу формы поведения известного дирижёра, у нас в стране, где ещё никакими послаблениями и не пахло, потряс сам факт. Отъезды ещё не сделались повальными, в каждом случае обсуждались, осуждались безоговорочно по официальной линии, а там, где друг другу доверяли, вызывали споры, рождали версии, наводили на размышления.
Судьба Кондрашина показательна утратой ориентиров, характерной и для нашего теперешнего сознания. В ней логики соседствует с непредсказуемостью, воля с паническим безумием, пунктуальность с анархией, щепетильности с предельным эгоцентризмом. Хотя позволительно ли строго судить самоубийцу? Кирилл Петрович Кондрашин умер в декабре 1978 года, и его записка жене была предсмертной. Последующие два с половиной года, что он прожил в Голландии, нельзя считать продолжением его жизненного пути. Наступил обрыв. А потом –другая жизнь, другого человека.
Новое руководство оркестра Московской филармонии с Кондрашиным обошлось по-свински, именно в духе времени. Да и сам Кондрашин в интригах не 6ыл новичком: на его глазах из Большого театра убирали Голованова, Самосуда, Мелик-Пашаева. В книге, вышедшей в издательстве «Советский композитор» в 1989 году, осуществленной, как там указано за счет автора, В.Ражникова, Кондрашин вспоминает о «придворном» театре и его героях-премьерах в манере зощенковского персонажа: когда его туда зачислили, по его словам, «с харчами у меня стало хорошо, как у всех, кто работал в Большом театре». Не меньше внимания уделено ставкам, кому сколько и за что. Можно не сомневаться, что все те сведения абсолютно точны, сберегались тщательно все годы. Но только после них, как-то невпопад, некстати воспринимается замечание о том, что тогда же «кто-то исчезал, кто-то бывал под следствием. Это не так, как в те тяжелые годы, но подобная чистка шла всегда. У меня впечатление, что это делается совершенно произвольно: для того, чтобы каждый боялся». Самосуд выразился определенней: «Из Большого театра не уходят, в Большом театре или умирают или арестовывают.»
Кондрашин родился в 1914 году, и мать его, и отец, «с родословной вполне в пролетарском духе», /цитата/, работали в оркестре Большого театра. Так что с музыкой Кирилл Петрович был связан с колыбели. А вот что касается общего образования, увы, оно досталось ему в русле процветающих в послереволюционные годы экспериментов: на педагогических курсах, куда Кондрашин поступил, в ходу было, так называемое, комплексное обучение, по принципу «не бей лежачего», о знаниях учащихся мало заботились, зато в ходу были доносы, публичные покаяния, разбирательства, способные все будущее перечеркнуть. И Кондрашина задело. Спустя почти полвека он помнил своё аутодафе в мельчайших подробностях, никому ничего не простив и уяснив надолго как это опасно быть обвинённым в мелкобуржуазной психологии, оказаться причисленным к интеллигентам.
Он вступил в партию в 1939 году. С этого же года начались его зарубежные поездки, о чем сказано в той же книге «Кирилл Кондрашин рассказывает». Но почему-то в публикации в «Огоньке» No З от марта 1989 года, под названием «Почему я остался на Западе», дата вступления в партию изменена с 1939-го на 1941 год. И мотивировки приведены иные.
Хотя сам Кирилл Петрович говорил о себе, что он «был убеждённым и идейным сталинистом. Я считал, что вообще каждый человек должен свою жизнь отдать за благосклонный взгляд этого человека. А впервые у меня лично зародилось сомнение в 1952 году, когда возникло дело о врачах. Тут я подумал, что нельзя поверить в эту чушь.» Близкие вспоминают, что XX съезд он пережил тяжело, чувствовал себя потерянным, сбитым с толку, но разочарованным пока только в вожде, в котором, как оказалось, он обманулся.
На следующий день Нина Леонидовна возвращалась в Москву одна, в сопровождении работника советского посольства: зарегистрировала два билета, на себя и на мужа, будто бы запаздывающего, опасаясь, что если она во всем признается, её не выпустят, начнутся выяснения, расспросы, а дома сыновья, и было бы ужасно, если бы узнали они о поступке отца из чужих уст. А кроме того, сразу по возвращении ей предстояла тяжёлая операция, о чем Кирилл Петрович знал, волновался, но очень просил повременить, говорил, может обойдётся. Не обошлось. И мужа рядом не было.
Кирилл Петрович писал сыновьям письма, держал их в курсе своих профессиональные дел, которые складывались удачно. Его всюду приглашали, распорядок концертов был плотным, и он, со свойственной ему дотошностью не ленился переписывать расписание поездок всем трем мальчикам: Париж-Лондон-Женева-Амстердам. Писал и жене, часто звонил по телефону, хотел, значит, и в этой жизни присутствовать. Хотя в Голландии он познакомился с Нолдой Брукстра, бывшей его переводчицей, а после ставшей подругой, и даже душеприказчицей во всех его делах. Протоколы в полицейском участке, куда Кондрашин явился, заполнены были с её помощью, и ещё многое она ему подсказывала, помогая адаптироваться к капиталистической действительности. Нолду в западной прессе называли последней любовью Кондрашина, она же сама заявляла, что является не только последней, но и единственной его любовью. Ей, возможно, виднее, но до последнего дня Кирилл Петрович продолжал писать письма своей законной жене, делясь тем, о чем с Нолдой ему откровенничать было неудобно. О своем одиночестве, например. О том, что в Голландии, прекрасной, уютной, для него всё чужое. Словом, не так ему хорошо, как, казалось бы, должно было быть.
Прежде он приезжал в Голландию, хотя и часто, но на коротке и в положении гостя, ожидаемого, почитаемого. Город оклеивался афишами с его именем, каждое выступление рецензировалось подробно. Словом, это был праздник, как и у нас, когда приезжает знаменитый гастролёр, и, кажется, такое событие ну никак нельзя упустить, и ажиотаж порой привносится даже излишний.
И вот он стал, хотя и не гражданином (гражданство голландское так и не успел получить), но жителем Амстердама, где, при дефиците площади, пешком ходить проще, чем ездить на автомобиле, и, даже при наплыве туристов, знакомые лица вычленяются сразу, оседают в памяти. Вот и Кондрашин превратился в знакомого, хотя и очень уважаемого, но ореол всё же несколько потускнел.
Я видела письма, написанные Кондрашиным в «инстанции». По содержанию они почти точь-в-точь совпадают с письмами Леонида Когана, скажем, П.Н.Демичеву. Ни тому, ни другому не ответили. Коган умер, а точнее погиб, истерзанный, затоптанный чиновным бездушием. Кондрашин уехал, но эта тоже в сущности была смерть: он знал, на что шел, и что долго не выдержит.
Ведь будучи профессионалом высокого класса, он неминуемо приближался к постижению тех истин, что искусство, а музыка в особенности, раскрывает в предельной полноте, чистоте. И там нет места недомолвкам.
Но он вырос в Системе и старался не вступать с ней в конфликт. Его награждали, выдвигали, допускали до общения с лицами, приобщенными к самым верхам, усаживали с ними вместе на совещаниях исключительной важности, что льстило. Но когда он являлся в верха о чем-то просить, скажем, разрешить к исполнению произведение автора, почему-либо не приветствуемого властями, чем-то перед ними провинившегося, мгновенно оказывался в положении назойливого просителя, которого позволительно было одернуть, даже прикрикнуть. После такого «холодного душа» возвращался с сердечным колотьем, чувствуя себя и униженным, и обманутым.
В последние годы своей жизни в СССР у него стала развиваться глухота: выпадали определённые частоты. Однажды на репетиции он не услышал вступление за сценой английского рожка, пришел домой, близкий к обмороку. Возможно, это было следствием нервного истощения, что подтверждает его последующая, двухлетняя работа с западными оркестрами, где не возникало подобных проблем. А вот дома, с родным коллективом, он почувствовал себя уязвимым, беззащитным: о беспощадности оркестрантов знал на примере глохнувшего Маркевича, Файера, о которых рассказывались забавные анекдоты, но он, при своей гордости, властности, не мог допустить никаких шуток в отношении себя. Можно представить состояние человека, для которого пошатнулось главное, в чем он и от себя и от других требовал безупречности, и вдруг почувствовавшего свою неполноценность.
Кондрашина приглашали гастролировать за границу. Но и тут сложности возникли. При оформлении нужна была справка о состоянии здоровья, каждый год приходилось проходить перерегистрацию, а у него нашли аневризму аорты: могли выпустить, а могли и нет.
О кирилле кондрашине
Моему коллеге Юре Гиндину
Кирилл Кондрашин родился 6 марта 1914 года в Москве. Он учился в музыкальном училище имени Стасова. В 1936 году окончил московскую консерваторию, где он занимался у Бориса Хайкина.
К. Кондрашин получил диплом на Первом всесоюзном конкурсе дирижёров.
С 1934 года работал в музыкальном театре им. Немировича-Данченко.
С 1937 по 1941 работал в Малом театре в Ленинграде. С 1943 года – в Большом театре. С 1960 года по 1975 год руководитель оркестра МГФ, московской филармонии.
После 1 Международного конкурса имени Чайковского в 1958 году Кондрашин вместе с Ван Клиберном едет в США, где делает большой тур. Его приглашают в Белый дом, где он встречается с президентом Д. Эйзенхауром. Кондрашин первый советский дирижёр посетивший США.
Ван Клиберна, после победы на конкурсе им. Чайковского, встречали как национального героя. Тысячи людей восторженно привествовали его.
Кирилл Кондрашин прославился на весь мир.
В Москве с 1960 по 1975 год он руководит оркестром Московской государственной филармонии. К. Кондрашин был отличный организатор. Это специфическая черта для советских оркестров. Дирижёр должен быть не только художественным руководителем, но и администратором. Для того чтобы привлечь хороших музыкантов, нужно было выбить хорошую квартиру, иметь связи, влияние в райкоме, обкоме и так далее.
Кондрашин стал руководителем Московского симфонического оркестра в 1960 году, сменив гениального дирижёра Натана Рахлина, который добивался поразительной игры оркестра. Однако, Рахлин был плохим руководителем. Поэтому развал дисциплины, музыкант мог явиться на концерт в нетрезвом виде и т.п. Оркестр был в плачевном состоянии.
О Натане Рахлине нужно особо сказать. Этот гениально одарённый музыкант своим провинциально-опереточным видом и манерами вызывал насмешки у музыкантов, но когда он становился за пульт, всех охватывал какой-то особый вид гипноза, порыв, увлечение.
Я имел счастье играть с ним, когда он приезжал как приглашённый дирижёр. Если в его программе был занят не весь состав, то между музыкантами шла борьба за то, чтобы играть в составе уменьшенном.
В оркестре было немало пожилых музыкантов, проработавших двадцать пять или тридцать лет и потерявших свежие ощущения от частого исполнения произведений. В музыкальном жаргоне их называли лабухи. Я поражался их молодой увлечённостью в концертах с Рахлиным. Преображался весь оркестр, становясь из среднего оркестра первокласным.
Я особенно поразился, когда был на концерте Рахлина с Казанским симфоническим оркестром, где он был в то время руководителем. Оркестр слабый. Играли Шестую Патетическую симфонию П.И.Чайковского. Это было что-то невероятное.
После одного выступления нашего оркестра с Рахлиным к нему подошёл после концерта Кирилл Кондрашин, а я стоял близко, укладывал свой инструмент и услышал: «Натан Григорьевич, поздравляю, могу сказать, что мне никогда не удаётся добиться такого звучания оркестра».
К. Кондрашин, придя в оркестр, сказал о больших потенциальных возможностях музыкантов. Но нужна колоссальная работа. Неизбежно изменить отношение к работе в оркестре и в домашней работе. Оркестровые партии должны быть выучены музыкантами. Через некоторое время стала очевидной необходимость убрать ряд музыкантов. Речь шла прежде всего о духовиках, то есть флейта, гобой, кларнет, фагот, трубы, тромбоны. Пришли новые, молодые, талантливые люди.
За год оркестр преобразился. С оркестром охотно стали выступать выдающиеся музыканты: Давид Ойстрах, Мстислав Ростропович, Эмиль Гилельс, Святослав Рихтер, Леонид Коган и другие. И, конечно, выступал Ван Клиберн, друживший с Кондрашиным после победы на конкурсе им. Чайковского в 1958 году.
Оркестр стал выезжать заграницу и два или три раза в году выезжал на длительные поездки в Европу и Америку. Появилась новая категория людей – «невыездные», и К. Кондрашин много времени и сил тратил на то, чтобы добиться их выезда. Перед выездом зарубеж устраивались иногда «профилактические» встречи с министром культуры Е. Фурцевой. На одной из таких встреч перед поездкой в США она сказала: «Вас, наверное, будут спрашивать о А. Солженицине. Народ возмущен, как А. Солженицин пишет о советской действительности. Да, он не пишет так, как нужно народу».
В поездках нас всегда сопровождали два «сотрудника» министерства культуры, то есть КГБ. Первые выезды оркестра, артисты оркестра были разбиты на четвертки, и могли ходить только в таком составе. Через некоторое время можно было вдвоем ходить.
Платили суточные, самое большее двадцать долларов в США и Японии. В других странах это могло быть от трех до десяти долларов. Музыканты, естественно, старались экономить на еде. Брали консервы, пакетные супы, ну и, конечно, кипятильники и электрические плитки. Помню как в Токио, одновременно включённые электроприборы выбили все пробки, и сверкающая, сияющая улица была 15-20 минут в темноте. Руководство оркестра «умоляло» не включать электроприборы одновременно.
Поезка в Японию была на пароходе, поэтому чемоданы весили по тридцать-сорок килограмм. Оркестр привезли в гостиницу, и услужливые японцы стали помогать нашим женщинам, но у них ничего не получалось. Они не могли оторвать чемодан от пола. Тогда одна из женщин взчла с легкостью два чемодана и спокойно понесла к лифту под изумленные взгляды японцев.
В поездке за границу нередко проявлялась болезненная скупость музыкантов, конечно в первые поездки люди, имевшие скромную зарплату, старались сэкономить, так как имелось много проблем: отсутствие квартир, одежды, мебели. Но работая десять-пятнадцать лет, имея постоянно одну-две поездки в году, эти проблемы были давно решены. Поэтому такая скупость была именно болезненной.
Так например, один музыкант, используя вместо хлеба сухие хлебцы, отписывал скалько в день он съел этих хлебцев. Он был мой коллега, то есть тоже виолончелист. Каждый раз, когда я покупал бутылочку кока-колы, а она в то время стоила пятнадцать центов, он спрашивал сколько она стоит. Однажды я пошутил и сказал, что сегодня она стоит шестнадцать центов. С ним было просто плохо.
Как-то мы были в Испании. Остановились в каком-то придорожном отеле, вышли пройтись и увидели недалеко несколько бродячих голодных собак. И вот две наши музыкантши, которые тоже увидели собак, остановились и одна другой говорит: «Принеси им колбасы». Та скоро вернулась и принесла несколько кусков, бросила их собакам, те понюхали и отошли. Все рассмеялись, вот какую колбасу едят советские артисты. Её даже голодные бродячие собаки не едят.
В 1969 году, после событий в Чехословакии, когда были введены советские танки и войска, у оркестра была поезка туда. Когда оркестр привезли в гостиницу, нас отказались принять и обслуживать. Ну, конечно, после соответствующих звонков эта забастовка прекратилась.
На другой день я пошёл обедать в ресторан гостиницы и был потрясён, сделал заказ и через пять минут ко мне направилась группа из четырех-пяти человек: метрдотель, два официанта и шеф-повар и стали меня обслуживать, один сервировал стол, другой взял из рук шеф-повара тарелку с супом. Они молча смотрели на меня, пока я ел суп, а потом подали второе блюдо, мясо с рисом. Метрдотель принял от меня деньги. И тогда они, наконец, ушли.
В одной из поездок мы с приятелем попали под подозрение КГБ. Это было в Гане. Нас всех расселили в маленьких бунгало на двоих. Утром, очень рано, оркестр должен был быть в аэропорту. Ночь была очень душная. Вставать надо было в пять утра. Мы с приятелем проспали. Не зазвонил будильник. Проснулись от криков служащих, которые разыскивали нас. Мы вскочили и через десять минут были готовы. Кто-то перепутал, и в том номере, где были мы указаны, нас не оказалось. Мы приехали вовремя, наши друзья хохотали. Всё объяснилось, но ещё долгое время в КГБ говорили, что у этих двоих что-то было в Гане.
В одной из поездок по Австрии нас сопровождал «сотрудник» министерства культуры. Мы ездили в автобусах, на поезде, страна чудесная, и он все время говорил: «Ребята, вы не верьте тому, что видите. Это все подделано, не настоящее». Он всё время изображал, что ни слова по немецки не знает. На одной из репетиций я в антракте вышел в холл. Было темно. И вдруг я услышал разговор двух людей по немецки, одним из них оказался наш сотрудник.
У приглашённых дирижёров с оркестрами нередко бывали проблемы: как оживить тех музыкантов, которые работают больше десяти или пятнадцати лет, всё переиграли по многу раз и, естественно, потеряна свежесть восприятия, особенно это касалось классической музыки.
С нашим оркестром иногда работал Б.Хайкин из Большого театра. У него Кондраштн учился в консерватории. Это был остроумный человек, очень опытный дирижёр. Он, чтобы оживить обстановку, рассказывал анекдоты, смешные истории.
Другая история. Один известный ленинградский дирижёр, когда приходил на репетицию, то на него не обращали никакого внимания, смеялись, ходили, шутили. Хотя этикет гласит, при появлении дирижёра оркестр молчит, все сидят на своих местах. Здесь же тратили 10-15 минут, пока все успокаивались. Однажды он приходит на репетицию, все молчат, сидят на своих местах. Он удивленно и даже с некоторой боязливостью подходит к своему месту и говорит: «Ребята, ребята, бросьте хохмить». Все засмеялись, заиграли туш и поздравили его с днем рождения.
Кирилл Кондрашин был другом многих выдающихся музыкантов: Давида Ойстраха, Мстислава Ростроповича, Эмиля Гилельса, Святослава Рихтера, Леонида Когана. Он близок с Дмитрием Шостаковичем.
В 1964 году премьера «Казнь Степана Разина» Д.Шостаковича. Кондрашин первый исполнитель Четвёртой и Тринадцатой симфоний, и других произведений композитора.
Кирилл Кондрашин был очень принципиальный и глубоко порядочный человек. Он никого не принимал в оркестр по блату. Иногда из-за этого происходили казусы, смешные истории, когда действительно талантливого человека он не принимал в оркестр, потому что кто-то попросил за него.
Я пришёл, поступил в оркестр в 1967 году, сразу по окончании института имени Гнесиных. Для меня, совсем молодого человека, Кирилл Петрович казался титаном. Я где-то робел перед ним. Но однажды у меня был с ним разговор, памятный для меня.
Это было утром в ресторане гостиницы, куда оркестр приехал на музыкальный фестиваль П.И.Чайковского, в Воткинске, где родился Чайковский. Утром я пошёл в ресторан гостиницы, там уже сидели некоторые музыканты. Кондрашин сидел один за столиком. Когда он увидел меня, то пригласил к своему столу. Мы говорили о разных вещах, потом я спросил: «Кирилл Петрович, Вам не кажется невероятным, что в таком глухом месте мог быть такой очаг культуры, где ещё сто пятьдесят лет назад мог не только родиться но и сформироваться великий композитор?» Кирилл Петрович со мной согласился. Его тоже поражало такое явление.
Из этой поездки мне запомнился ещё один эпизод, смешной и печальный.
Гостиница находилась в Ижевске, столице Удмуртской автономной республике. Город Воткинск находился примерно в ста километрах. Оркестр поехал в каких-то допотопных автобусах по неасфальтированной дороге. Дорога была такой ещё, наверное, при Петре I. Нас предупредили, что окна автобуса открывать нельзя, страшная пыль. Несмотря на это, наша концертная одежда была вся в пыли. Мы долго чистились перед выходом на сцену. Но вот мы взяли инструменты и пошли к сцене сквозь толпу встречающих нас жителей. Было много детей-школьников, и вот я слышу как один мальчик говорит другому: «Смотри, евреи идут». Он явно был поражён, потому что последние двести-триста лет нога еврея не вступала на эту землю. Я удивился, какова генетическая сила, что дети, никогда не видевшие евреев, получили точную игформацию.
Кирилл Кондрашин с 1972 года преподавал в консерватории. Он был председателем жюри Всесоюзного конкурса дирижёров и пригласил победителя, Юрия Темирканова, поехать вторым дирижёром в большое турне по США в 1970 году с оркестром Московской филармонии.
Через несколько лет оркестру было присвоено звание «академического» с увеличением зарплаты в два раза. Неожиданным для многих был уход Кондрашина из оркестра в 1975 году. Ещё более неожиданно, когда он попросил политического убежища в Нидерландах, Голландии.
Кирилл Кондрашин был членом партии, обласкан советским правительством, особенно симпатизировала ему Екатерина Фурцева – министр культуры. С другой стороны, ничего удивительного. Он постоянно сталкивался с жуткими явлениями советской жизни.
Вспоминаю, как перед одной поездкой в США оркестр был приглашен к Екатерине Фурцевой для беседы. Интересно, что Фурцева из простой семьи, работала ткачихой. Была замечена партийным функционером, и стала делать головокружительную карьеру в партийной иерархии, стала членом ЦК, а потом кандидатом в члены Политбюро. Как и все другие руководители не имевшие образования, кроме высших партийных курсов, каждый мог себе позволить всё что угодно.
Фурцева на встрече подчеркнула, что время сложное, что вас наверняка будут спрашивать, почему не печатается Александр Солженицын. Он не печатается у нас, потому что пишет не так, как надо нашему народу.
Фурцева для тех времён сделала несколько важных вещей – начался культурный обмен между СССР и США. Стали выезжать многие коллективы, оркестры, опера, балет, танцевальные ансамбли, в Москву приехал Нью-йоркский симфонический оркестр с дирижёром Леонардо Берстайн.
В Москву стал возможен приезд великого русского композитора Игоря Стравинского и концерты под его руководством. Состоялся Первый Международный конкурс имени П.И.Чайковского.
Какой скандал вызвала премьера Тринадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича, потому что одна из частей исполнялась вместе с хором и солистом, певцом, на слова стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий яр». Правительство не могло запретить исполнение произведения всемирно известного композитора, лауреата всех премий. Давление и атмосфера до того накалилась, что солист, певец, за один день до генеральной репетиции отказался петь, его заменили другим певцом. Сейчас я уже забыл фамилии певцов, в то время довольно известных, один из них был из Большого театра.
Исполнение состоялось. Трудно передать что творилось. Весь музыкальный и не музыкальный мир хотел попасть на этот концерт.
Кондрашин и наш оркестр были первыми исполнителями симфоний Густава Малера. Этот великий композитор был не известен в нашей стране. Ведь он был еврей.
Кирилл Кондрашин с 1978 года и до самой смерти в 1981 году был руководителем знаменитого оркестра Концертгебау в Амстердаме.
Его решение остаться в немалой степени вызвано и личными причинами. Любовь к нему очаровательной, доброй, молодой женщины, которая даже выучила русский язык, хотя Кондрашин отлично знал немецкий язык. Он испытывал мучительные переживания, еак как оставил жену, двух сыновей и страну, в которой он родился, вырос и многого добился, где остались его друзья и оркестр. В новом для него мире он ощутил свободу и настоящую любовь. Его выбор был мучителен, но верен.
Уважаемый читатель, спасибо за то, что дочитали мой рассказ до конца. Прошу Вас ещё задержаться на минутку на моей странице и высказать своё мнение о рассказе. Спасибо.
Как после выяснилось, Кондрашин пришёл в полицейский участок и написал заявление о своём желании остаться в Голландии, где ему гарантируется работа, что могут подтвердить представители Концертгебау, куда он приглашался в течение одиннадцати лет, в статусе, отличающем его от обычного дирижёра-гастролёра.
