Дни нашей жизни эпилог
Я пишу, потому что больше не могу об этом думать.
В школе, когда нужно было написать сочинение на тему «Моя семья», я всегда писал ложь.
Эта книга — то, что я мог бы рассказать о своей семье, если бы кто-нибудь разрешил говорить правду.
― ДНИ НАШЕЙ ЖИЗНИ ―
Those days are all gone now but one thing
When I look and I find
(из песни Queen «These Are the Days of Our
Lives», подарившей название этой книге)
С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ?
Три ярких эпизода, никак не связанных между собой.
Первый: я сижу в прогулочной коляске и болтаю ногами. Коляску катит мама. Мы, кажется, в центральном парке нашего города, тогда там ещё стоял памятник Ленину — так что я был действительно довольно маленьким. Впереди нас резво клюёт зерно стая голубей. Когда моя коляска подъезжает ближе, они разлетаются, а я радостно поднимаю руки вверх, будто пытаясь поймать хотя бы одного. Дальше ничего не помню.
Второй эпизод: кто-то из маминых друзей подарил мне на день рождения двухколёсный велосипед с прикручивающимися колёсиками по бокам заднего колеса. Кажется, это был четвёртый день рождения. Чтобы кататься на четырёх колесах, много ума не надо, так что это мне быстро наскучило. Я подошёл к маминому брату, который был тогда в качестве гостя на моем празднике, и попросил его открутить дополнительные колёса. Он, не растерявшись ни на секунду, так и сделал. Радостный, я взгромоздился на велик и, проехав меньше одного метра, свалился на асфальт, разодрав левый локоть до крови. Пока я, лёжа и глядя в чистое ясное небо, размышлял над самым главным детским вопросом: зареветь или не зареветь, мой дядя где-то недалеко откровенно задыхался от смеха, пытаясь сказать что-то про то, что нужно было предупредить, раз я не умею кататься. Глядя на него, я тоже засмеялся. Дальше ничего не помню.
Третий эпизод: больничный коридор, мама уже болела. Наверное, это был третий или четвертый этаж — я точно помню, что устал подниматься по лестнице. Первое, что увидел: капельницы прямо в коридоре, мимо меня кого-то быстро провезли на каталке. Я никак не мог объяснить себе происходящее, но радоваться было нечему, и я был внутренне тревожен и напряжён.
А мамин брат — как будто бы нет. Он наклонился, хлопнул меня по плечу и сказал, что кто последний добежит до маминой палаты, тот старая черепаха. Жизнь сразу стала лучше. Кажется, кто-то прикрикнул на нас за эти гонки, но всё стало неважным перед целью прибежать первым.
Пожалуй, это всё, что я мог бы рассказать самостоятельно о том периоде жизни. Всё остальное я знаю лишь со слов других людей.
Когда я был маленьким, я не знал, что после родов у моей мамы начал развиваться рак молочной железы. Сейчас его считают «нестрашным» раком, и, возможно, четырнадцать лет назад ей бы тоже смогли помочь, если бы врачи не отмахивались от её жалоб, называя опухоль в груди «застоем молока». Об этом я могу с умным видом рассуждать сейчас, но в том мире, который окружал меня в детстве, не существовало рака и больниц. Я ничего об этом не знал и жил беззаботно.
Когда мама лежала в больнице, я жил у дяди. Говорят, я много кочевал, так как ей часто приходилось туда ложиться: пару недель жил с ней, потом снова у него. В какой-то момент, спустя недели, я не вернулся домой к маме. Мне сказали, что она очень слаба и пока не сможет обо мне заботиться. Что я об этом тогда подумал — не знаю. Вряд ли воспринимал происходящее достаточно серьёзно, ведь когда простывал, тоже чувствовал слабость, но ничего страшного.
Я не помню, как мне сказали, что мама умерла. О моей реакции мне рассказали, только когда я стал старше. О смерти сообщил её брат. Отвлёк меня от игрушек, сел передо мной и сказал это.
Тогда по каналу «Никелодеон» вышел новый мультик — «Аватар: Легенда об Аанге», который сразу же стал моим любимым. Мы смотрели его вместе с дядей. И я спросил:
— Она умерла, как Аанг?
Если вы смотрели этот мультфильм, то знаете, что Аанг не умирал, а замёрз во льдах на сто лет. Его лишь считали мёртвым.
— Умерла, как его семья?
Не знаю, пережил ли я тогда настоящее горе утраты. Я ничего не помню и слушаю об этом теперь, как историю о ком-то другом. Говорят, я около месяца играл лишь с одной игрушкой и перестал смотреть мультики, особенно «Аватар: Легенда об Аанге», но про маму почти не спрашивал.
Жизнь началась другая. Новая. Которую я уже запомнил сам.
Я повис в воздухе. Так про меня говорили другие. Бабушка говорила: «Вопрос касательно Мики висит в воздухе». Я не знал, как это, но атмосфера была напряжённой, и я действительно ощущал себя подвешенным. Взрослые спрашивали, с кем я хочу остаться: с бабушкой или с дядей. Я не хотел никого обижать и отвечал, что не знаю. В конце концов, бабушка поставила точку в этом вопросе. Она сказала, что у неё уже был один инфаркт и она не уверена, что успеет вырастить целого человека, а обрекать меня на потерю второй раз — жестоко.
Так я начал жить с дядей, которого называл просто Слава, и его другом. Хотя друг появился не сразу. Сначала всё улеглось: прекратилась суета, со мной перестали разговаривать незнакомые, но очень серьёзные люди, прошло состояние подвешенности, и новая жизнь мягко превращалась в привычную. Тогда друг и появился: высокий, аккуратный, даже причёсанный, совсем не подходящий для дружбы с моим дядей, признававшим только один вид штанов: которые с дырками на коленях.
— Это Лев — мой друг, — сказал мне Слава. А потом ему: — Это Мики — сын моей сестры. Вам придётся ужиться вместе. Выбора у вас нет.
Имя Славиного друга показалось мне глупым. Лев… Если тебя так зовут, то ты просто обречён отпустить бороду и стать писателем.
Но выбора не было, и я пожал руку, которую Лев мне протянул, своей маленькой ладошкой пятилетнего человека.
ИСКУССТВО БЫТЬ ХОРОШИМ ЧЕЛОВЕКОМ И МНОГО ДРУГИХ ИСКУССТВ
Слава же, будучи графическим дизайнером и вообще человеком творческим, много всего показывал и рассказывал. Например, учил меня рисовать пропорциональное лицо у человека. Я расчерчивал свой корявый овал по академическим правилам
«Эпилог моей книги никому не нравится, но я настаиваю на нем»: Микита Франко говорит с Прохором Чеховским
Теперь Букмейт выпускает аудиокниги собственного производства — одной из первых стал роман Микиты Франко «Дни нашей жизни», который озвучил актер Прохор Чеховской (его голос вы точно слышали в сериале «Ведьмак»). В рамках кампании «Послушайте!» мы предложили Миките и Прохору поговорить друг с другом в прямом эфире в инстаграме издательства Popcorn Books и поделиться впечатлениями. Вот этот разговор.
«Я и мои геи»
Прохор Чеховской: Привет! Я рад с тобой познакомиться. Ты такой клевый.
Микита: Взаимно. Ты тоже.
Прохор: И очень рад, что кто-то выбрал меня читать твою книгу.
Микита: Это я.
Прохор: Что, правда? Я не знал. Я на самом деле кайфанул. У меня небольшой опыт чтения аудиокниг, потому что я обычно отказываюсь делать такую работу — это долго и сложно. Кстати! Прости, я с темы на тему перескакиваю, это для меня нормально. Я хотел задать один вопрос: почему ты так назвал книгу? Почему «Дни нашей жизни»?
Микита: Потому что там же был этот… как он называется… эпиграф.
Прохор: А! Из Queen, да? (Цитата из песни «These Are the Days of Our Lives», подарившей название книге — Прим. ред.)
Микита: Да. Тебе не нравится?
Прохор: У тебя очень крутая книга, но название меня как читателя не цепляет.
Микита: Там просто мало что происходит.
Прохор: Может быть, очень большой комплимент с моей стороны, но это практически как «Над пропастью во ржи». Такая же подростковая драма — такие же метания, такие же терзания, как были у Сэлинджера в свое время. Но если бы я, идя по библиотеке или книжному магазину, увидел название «Дни нашей жизни», я бы просто не понял, что за названием стоит такой материал, понимаешь? Кстати, моя замечательная жена, когда узнала, что я читаю «Дни нашей жизни», говорит: «Ой, а это же был такой сериал!» Знаешь об этом?
Микита: Конечно, знаю, мне об этом сказали почти все.
Прохор: Я не знал, потому что даже сериал «Друзья» посмотрел только несколько серий — сейчас полетят камни в мой каменный сад, я понимаю. Там даже один из друзей, Джоуи, снимался в этом сериале. «Дни нашей жизни» шел одновременно с «Друзьями», это какая-то большая эра американского мыльного кино.
Микита: Это сериал, который я не смотрел, но заранее ненавижу, потому что мне все про него говорят.
Прохор: Понимаю! Я просто к тому, что вот тебе говорят: сериал «Дни нашей жизни». Ты будешь смотреть? Нет. Ну потому что — че?! Вот так же и с названием книги. Мне обидно, что многие просто могут не знать, как это круто и какая там драматичная история. Вот. Ты большой поклонник Queen, как я понимаю?
Микита: Да. А как бы ты предложил назвать? «Я и мои геи»?
Прохор: Не-не-не. Слушай, у меня была идея. Есть замечательная книга Роберта Кийосаки, называется «Богатый папа, бедный папа». Может быть, ты слышал о ней.
Микита: Ну да.
Прохор: Когда я читал, думал: вот что-то такое, тоже с двумя этими папами поиграть. Тут же тоже в основе твоей истории стоят отцы, потрясающие отцы, крутые отцы, разные отцы. И это прямо круто, прямо вау! Так что, я не знаю, тоже что-то типа… «Красивый папа, умный папа» (смеется), но не так в лоб.
Микита: Мне было принципиально важно, чтобы это имело отношение к Queen. Я перебирал названия песен и больше не нашел ничего подходящего этой истории, поэтому как-то так и получилось.
Прохор: Еще мне очень забавно было, когда твой герой повзрослел и пошел в старшую школу, вошел, так сказать, в тот возраст, когда он девчонок водит на «Богемскую рапсодию» — фильм, который я смотрел в кино недавно. Это же вот только что было! У тебя до упоминания «Богемской рапсодии» события могли происходить в любом времени, а премьера «Богемской рапсодии» четко дает понять. Это очень приблизило меня к персонажам — именно по ощущению. Спасибо тебе, это круто.
«Герой и я — это одно и то же»
Прохор: Тебя зовут Микита, и главного героя зовут Микита. Но мне те замечательные люди, которые нас сейчас свели с тобой здесь, сказали, что это не автобиографическое произведение. Почему ты назвал героя в честь себя?
Микита: Просто это не автобиография, потому что в классическом понимании автобиография — это что-то документальное, прямо с точностью до минуты, это нон-фикшн. Ну, частично книгу можно назвать автобиографией, потому что действительно герой и я — это одно и то же. Некоторые ситуации, которые он переживает, в принципе, точно такие же, как были в моей жизни. Но я их закончил так, как хотел бы, чтобы они закончились, а не так, как было на самом деле. То есть что-то я брал из своей жизни и потом перерабатывал так, чтобы мне было легче, чем в жизни, — для меня это было даже терапевтично. Это же сначала вообще был блог.
Прохор: Я помню, я читал твое интервью, по-моему, «Снобу», где ты как раз рассказывал, что ты сначала писал в блоге во «ВКонтакте». И, кстати, я хотел спросить: это как — просто раздвинулись облака, оттуда пролился свет с надписью «Popcorn Books», и тебе сказали: «Давай сделаем книгу» — и ты такой: «Да!»? Так было?
Микита: Да.
Прохор: Каково это — чувствовать, что твоя книга стала важной и на нее обратили внимание? Особенно если ее похвалила Галина Юзефович. Каково чувствовать, что тебя прославила твоя книга, а ты не особо рассчитывал на это?
Микита: Может, я рассчитывал, откуда ты знаешь? Не знаю, что-то я не чувствую себя важным. Поэтому мне сложно на это ответить. Я все время еще сомневаюсь в том, что книга важная. Это такой, наверное, синдром самозванца. Поэтому сомнительно. Я, наверное, так отвечу: сомнительно.
Прохор: У меня такая же штука произошла с «Ведьмаку заплатите чеканной монетой», которую я спел. Тоже просто пришел, сделал свою работу… Ну, я много песен пел до этого, много песен спел уже после этого, но именно она взорвала чарты России.
«Почему именно Микита?»
Прохор: Давай поговорим про твое имя. Я читал, по-моему, в твоем инстаграме, что ты его придумал.
Микита: Ну конечно. Так всегда бывает у таких, как я. Да-да-да, естественно, сам.
Прохор: Почему именно Микита? Почему ты его придумал? И почему оно?
Микита: Не знаю, мне кажется, все началось с имени Никита, потому что у меня был знакомый в детстве по имени Никита. Мне казалось, что-то не то, и я все время эту первую букву убирал и подставлял другие. В общем, я пришел к этому опытным путем. Потом еще выяснилось, что это украинский или белорусский вариант имени, оно действительно существует.
«Слава — это Джуд Лоу, а Лев — это Том Харди»
Микита: Был ли у тебя момент, когда тебе было интереснее всего читать и когда было, наоборот, неинтересно? Какие-то провалы, подъемы?
Прохор: В напряженных моментах меня так захватывало, что я прямо без ошибок шпарил, потому что мне было интересно: как, как, как? Вот, например, когда Миките стало плохо и Лев к нему приехал, потому что у него астма или еще что-то. У него же астма, по-моему, была?
Микита: Да. У меня астма на самом деле.
Прохор: Вот. А какие-то более простые моменты… Знаешь, когда интересно, ты помнишь, а когда неинтересно — просто забываешь. Мне, наоборот, знаешь, нравились какие-то штуки, которые круто работают: про первое алкогольное опьянение, например. Не знаю, может быть, ты читал, есть такая повесть «Я хочу в школу» Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак?
Микита: Нет.
Прохор: Это белорусские авторы. У нас в театре идет спектакль по этой повести, я лично знаю авторов, я там играю одну из главных ролей. И там есть тоже момент, когда парень напивается, и он как бы этого не понимает и говорит: «Да я вообще трезвый, да все нормально!» И это очень круто у тебя описано.
Мне очень понравилось, какие у тебя разные отцы вышли. Вот если бы снимали фильм, кого из актеров ты видишь в их ролях? Потому что я подумал, что Слава — это Джуд Лоу, а, например, Лев — это Том Харди. Я их такими увидел. А у тебя какие? Как ты их видишь?
Микита: Блин, я не знаю. Потому что мне вообще сложно представить на их роли каких-то западных актеров.
Прохор: А, видишь, я — наоборот.
Микита: Да. Мне, кстати, хотелось спросить: кого из них ты бы озвучил?
Прохор: Ну конечно Славу, на Льва я точно не подхожу. А Славу я очень хорошо понимаю.
Микита: Или Мики. Можно еще раз озвучить.
Прохор: Мики — да. Вот с Мики мне вообще было комфортно.
«Безрадостный парень»
Прохор: А ты уже слушал аудиокнигу?
Микита: Да, я все слушал.
Прохор: Ну и как?
Микита: Мне очень понравилось.
Прохор: Е-е-е! Мне показалось, что главный герой очень безрадостный парень. Это твое мироощущение такое? Ну правда, его мало что радует.
Микита: Да, я такой был раньше.
Прохор: Сейчас поменялся?
Микита: Да, гораздо лучше стал. Как раз когда я закончил писать книгу. Я ж говорю, для меня это было психотерапевтично, это реально помогло.
Прохор: Я читал, что ты даже эпилог переписывал.
Микита: Да, переписывал. Никому не нравится, но я настаиваю на нем. (Смеется.)
«Моя бабушка не верила в геев»
Прохор: Спасибо тебе за эту книгу, это прям крутой опыт. Мне теперь хочется, чтобы жена послушала — именно в моем исполнении. Чтобы, может, в чем-то меня разнесла. Когда я понял, о чем эта книга, я вспоминал этот дурацкий ролик, где два гея из детдома забирают сына, и я прям думаю: «Да! Отлично! Наконец-то про это будет нормальная история, а не вот эта ерунда, которая шла по телевизору». И у меня некоторые подписчики писали: «О, наконец-то аудиокнига и в твоем исполнении — как круто!» Потому что эта тема, мне кажется, важная, актуальная, и ты попал в нужное время.
Микита: Этот ролик и эта книга — они в один день вышли. Если не в один день, то буквально друг за другом. Это прям как какая-то PR-кампания была. (Смеется.)
Прохор: Просто этот ролик — это, конечно, дно.
Микита: Я когда посмотрел, подумал, что даже если бы я был гомофобом, то мне было бы противно, что так бездарно спекулируют на этом. Даже если бы я такое поддерживал, мне, наверное, все равно бы это не понравилось.
Прохор: А смешно, что моя бабушка — папина мама — она не верила в геев.
Микита: Какая у нее была теория? Что их просто нет?
Прохор: Да. «Это ерунда, вы все придумываете, такого не бывает». (Смеется.)
Микита: Неплохо. Знаешь, мне кажется, из всех видов гомофобии это — меньшее зло, просто не верить. Ты хотя бы не будешь бороться с этим — зачем бороться с тем, чего нет.
«Тетрадь в клеточку» мог бы снять Уэс Андерсон
Прохор: Если бы книга не бомбанула, что бы было? Куда бы ты пошел?
Микита: Я учусь на сценариста. Думаю, я бы занимался кино.
Прохор: А расскажи, пожалуйста, про «Тетрадь в клеточку». Это же твоя вторая книга, которая, насколько я знаю, уже есть.
Микита: Да, в электронном виде есть. В бумажном скоро выйдет, просто ее еще не напечатали. Это книга в стиле личного дневника мальчика, который переезжает в новый город со своим отцом. Там он пытается адаптироваться к новой жизни, знакомится с разными людьми и переживает некоторую личную трагедию, которая случилась у него в прошлом. Вот. Это так, чтобы без спойлеров.
Прохор: 👍
Микита: На самом деле, если говорить про кино, для меня это с самого начала был как какой-то фильм, я сразу видел это как киношную историю. Причем как какую-то…
Прохор: Как сценарий, да?
Микита: Да, наверное. Просто сразу как кино. Знаешь, у меня любимый режиссер — один из любимых — Уэс Андерсон. Я как-то сразу видел это все в таком геометричном стиле, с выкрученными цветами, с немножечко странными диалогами, такими, не совсем естественными. И когда я писал, для меня это была прямо такая история, которую снял бы Уэс Андерсон. Если говорить о кино, то именно эту книгу я вижу как кино. Даже вижу для нее конкретного режиссера.
Книги Микиты Франко
В рамках кампании «Послушайте!» мы рассказываем про аудиокниги, которые доступны только на Букмейте и создаются совместно с издательствами Individuum и Popcorn Books. Все новинки ищите в специальном аудиоразделе.
Писатель Микита Франко — о романе «Дни нашей жизни» и видимости ЛГБТ
В Popcorn Books выходит книга Микиты Франко «Дни нашей жизни» — роман о взрослении мальчика, растущего в однополой семье в провинциальном российском городе. Егор Михайлов поговорил с Микитой о том, возможен ли хеппи-энд у такой истории в современной России.
— Как появилась эта книга? Как я понял, поначалу это вообще не был единый текст?
— Да, это началось с блога в «ВКонтакте», который я вел как закрытую группу. И там люди просто говорили, чтобы было бы неплохо, если бы это была книга. Я начал задумываться об этом. Потом предложили, чтобы мы в типографии сами для себя выпустили эти записи как книгу — что я и сделал. [Читатели] начали давать почитать ее в таком книжном виде своим знакомым, друзьям — и как‑то все ушло дальше группы. Мне начали писать незнакомые люди, что им понравилось, и тогда я задумался, что, наверное, сделал что‑то похожее на книгу (смеется).
— А какая из историй, вошедших в книгу, была первой? Самая первая — или…
— Да, там есть глава «С чего все началось» — так называется самая первая запись в блоге.
— То есть это не та история, когда сперва были набросаны какие‑то кусочки пазлов, из которых собралось цельное продуманное полотно?
— Нет. Вот все как было в блоге, я так все и закинул в книгу. (Смеется.) Наверное, так не делается, но я так сделал.
— Ого. Но насколько я понял, для той версии, которая сейчас выходит в «Попкорне», роман как‑то изменился?
— Нет, изменился только эпилог. Все остальное — просто заметил, что где‑то опечатка была и исправил ее. В версии Popcorn Books, за исключением того, что некоторые слова переставлены так, как больше нравится главному редактору, ничего не изменилось со времен самиздата.
— А тебе комфортно, когда редактор говорит: вот здесь лучше переставить слова, потому что так будет лучше?
— Ну да. Чаще всего я согласен с этим. Но если не согласен, я же имею право сказать «нет» — и, в принципе, со мной никто не спорит.
— А что изменилось в финале? Проспойлеришь?
— У меня было плохое настроение, когда я писал эту книгу. Я думал, что напишу — и хватит жить (смеется). Вот.
— Поэтому там все заканчивалось на суицидальной нотке: герой почти самовыпилился, но потом его остановил один из родителей. Конец. (Смеется.) Такой депрессивный финал был. Но потом, когда я закончил писать книгу, мне резко полегчало. Какое‑то время, пару месяцев, наверное, была вот эта версия эпилога в самиздате. (Вздыхает.) Я на нее посмотрел — и подумал, что мне не нравится, что все так заканчивается. Поскольку я уже начал себя чувствовать по-другому, я и сам перестал соглашаться с тем, как герой себя повел. Я подумал, что нужен более позитивный финал, в котором никто вообще не думает себя убивать. Просто все собираются уехать.
— В итоге получился финал, в котором главные герои — гомосексуальная пара с детьми, живущая в России, — отправляются в Канаду…
— Ну весьма конкретно уже планируют.
— И для тебя это хеппи-энд?
— Можно ли считать хеппи-эндом то, что ничего не изменилось в России? (Смеется.)
— Спрошу по-другому. Возможен ли хеппи-энд, в котором они не думают уезжать из России?
— Ну если они планируют жить [в России] так же закрыто, как и жили, то я не знаю, можно ли это считать хеппи-эндом. Думаю, что открытая жизнь, в которой всем комфортно, все чувствуют себя безопасно, — такой хеппи-энд невозможен сейчас в России. Хеппи-энд, в котором ты просто не сядешь в тюрьму и тебя не убьют… Ну такое возможно. Если повезет. (Смеется.)
И вот эти 5% берутся — и на них натравливаются остальные 95. Создается образ врага, в котором враг почему‑то среди своих же граждан.
— А если говорить не о самом ролике, а о том, как на него отреагировало общество? У меня есть ощущение, что ролик так полыхнул именно потому, что в России уже нет такого консенсуса по вопросу злобных гомосексуалов.
— В основном негативная реакция на ролик была у молодых людей. То есть это вообще другое поколение. В основном это либо очень молодые люди, либо сами представители ЛГБТ-сообщества независимо от возраста. Я думаю, что сменилось поколение… Ну пока не сменилось, но они уже выросли для того, чтобы начать высказывать свое мнение. И вот поэтому они могут поднять шум — тем более что у них есть доступ в интернет. Раньше у людей в принципе не было возможности посмотреть, как живут люди в других странах, cформировать свое мнение, независимое от того, что говорит государство. Сейчас у людей есть альтернативное мнение — и его все больше и больше.
— В твоем романе главный герой растет в однополой семье — и в связи с этим проходит через большое количество трудностей. Не возникало ли у тебя опасения, что книга может быть интерпретирована в пользу гомофобских взглядов? «Смотрите, вот как тяжело живется человеку в однополой семье. Вы такого хотите детям — чтобы вот человек так мучился?» (Смеются.)
— Мне кажется, что главный герой мучается не из‑за своих родителей, а из‑за того, что происходит вокруг. Я об этом не думал, честно скажу. Если кто‑то захочет это так интерпретировать, он, естественно, это сделает. Что угодно можно так интерпретировать. Можно было написать книгу, в которой вообще все хорошо, — ее тоже бы как‑нибудь интерпретировали.
— Как пропаганду, очевидным образом.
— Да, тогда это была бы пропаганда (смеется). Все слишком хорошо.
— Ты сейчас — когда у тебя есть поклонники, книга выходит в хорошем издательстве, на нее пишут отзывы — чувствуешь себя писателем?
— Есть ли ощущение, что можно быть профессиональным писателем, зарабатывать этим делом на жизнь?
— Не знаю, я только начал. Надо посмотреть, сколько мне будут платить. Пока вообще непонятно, сколько это приносит денег. Моя бабуля мне говорит, что я буду нищий. (Смеется.) Что все писатели нищие.
— К «Дням нашей жизни» ведь есть приквел…
— Уже нет?
— Я его… я его отменил.
— Можешь рассказать поподробнее?
— Все в том же блоге, где я писал «Дни», я после этого продолжал еще писать. И потом, когда я посмотрел, что книга вроде бы всем интересна, подумал, что можно и другие записи показать людям. В этом приквеле были короткие истории про детство родителей [главного героя] и про Ваню, который брат. Это очень короткая книжка, пятьдесят страниц, наверное. И я подумал, что пятьдесят страниц — это слишком мало для того, чтобы быть полноценной книгой. И нужно это дорабатывать. Потому что все начали говорить, что тоже хотят, чтобы эта книга была издана в нормальном издательстве. А я-то понимаю, что пятьдесят страниц — это как журнал, кто это будет издавать (Смеется). Поэтому нужно дорабатывать. Сильно. Я пока везде эту книгу удалил, и, скорее всего, это будет уже что‑то другое.
— Еще такой вопрос: важный сюжетный поворот в конце книги — это история про то, как главный герой с помощью базовых знаний о том, как работают социальные сети, вычисляет своего одношкольника, который оказывается геем или бисексуалом. Понятно, что большинство представителей ЛГБТ-сообщества довольно бережно относятся к своей приватности в России. Тебя не пугает, что люди довольно уявзимы в этом смысле? Я, когда готовился к интервью, узнал о тебе некоторое количество относительно личных подробностей — а я ведь вообще не старался их узнать.
— Если говорить про мою безопасность, то мне, естественно, некомфортно. Но еще есть такой момент, как видимость. Когда публичный человек говорит о себе как о представителе ЛГБТ-сообщества, это всегда идет в пользу ЛГБТ-сообщества, что есть люди среди обычных (смеется) людей, которые занимаются обычными делами. Актеры, писатели, кто угодно — и вот они тоже принадлежат к ЛГБТ-сообществу. И, с одной стороны, мне хочется быть полезным. Я не стараюсь слишком сильно раскрываться — но это больше инициатива скорее издательства, не говорить на эти темы. Они пока говорят: «Мы боимся, что это будет для тебя опасно». Сам я говорю, что, в принципе, если у кого‑то есть вопросы, я могу это обсуждать. Но даже если я соглашаюсь это обсуждать, это не отменяет того, что мне страшно. Просто я это делаю, потому что это важно. Вот. Но мне страшно.
— Книга мне показалась — это мое личное читательское впечатление — довольно оптимистичной. Несмотря на все, что переживает главный герой, на весь реализм, она, в принципе, очень… не люблю такое слово применительно к литературе, но уютная. В этом смысле — ты оптимистичный человек в том, что касается нашей страны? Ты говоришь, что молодые люди более толерантны, — а есть ощущение, что, возможно, в будущем будет получше?
— Я уверен, что в будущем будет получше, просто я не знаю, когда будет это будущее. Возможно, через тысячу лет (смеется).
— Ого!
— Ну я просто не знаю, доживу ли я до этого будущего. И доживем ли мы все до него. Я не сомневаюсь, что со временем должно становиться лучше: это закономерный процесс, до которого мы просто пока не дошли. Но мне трудно предположить, насколько мы от него далеко. В том, что это будет, я уверен. В том, что это будет, когда мы еще будем живы, я не уверен. (Смеется.) Я не знаю, считается ли это оптимизмом.
— Ну, в предложенных обстоятельствах, наверное, это должно считаться оптимизмом. (Смеются.) В какой стране живем, такой и оптимизм.
