Кающийся Достоевский и Оптина пустынь (Наталия Шпилевая)
У Василия Розанова есть интереснейшее высказывание: «О Достоевском никак не скажешь: „Мне до него нет дела“. До Достоевского есть дело каждому: ибо никто не может быть равнодушен к своей душе». И действительно, вслед за ним и мы, люди третьего тысячелетия, можем сказать: нам тоже до Федора Михайловича есть дело.
Он писатель вне времени, но вписанный своим творчеством в единственно возможное для него как верующего человека пространство — пространство православной России. Вот почему иностранцы, пытаясь постигнуть феномен славянской души, штудируют произведения Достоевского. Удачно ли, судить не берусь, но, следуя их примеру, попытаюсь прояснить один немаловажный факт в жизни писателя и его связь с идейной канвой последнего и самого известного романа «Братья Карамазовы».
Старая Русса
Начнем, пожалуй, издалека, с небольшого старинного провинциального города в Новгородской губернии — Старая Русса. Главное его достояние — минеральные воды и лечебные грязи. Именно они и привлекали сюда в ХІХ веке многообразное общество из Москвы и Петербурга. Понравилось это место и семье Федора Михайловича и Анны Григорьевны Достоевских благодаря красоте природы, дешевизне и легкости пути (здесь проходит железная дорога), и было избрано для летнего отдыха с детьми. Когда семья приехала в Старую Руссу впервые (18 мая 1872 года), Любе было неполных три, а Феде еще не исполнился год.
Первое лето Достоевские жили в доме священника Иоанна Румянцева, ставшего духовником писателя. В его доме в это лето писатель работал над завершением романа «Бесы». В Старой Руссе написана и значительная часть «Братьев Карамазовых». Провинциальный городок Скотопригоньевск, в котором происходит действие романа, во многом напоминает Старую Руссу, а с жителей города списаны и некоторые персонажи и ситуации.
Отец Иоанн был настоятелем церкви Георгия Победоносца, построенной в ХV веке. Здесь и поныне хранится список чудотворной Старорусской иконы Богородицы. Она занимает всю стену предназначенного для нее Благовещенского придела. В старину для выноса ее на крестный ход подбирали не меньше двадцати пяти крепких местных мужиков. Молился перед ней и Федор Михайлович. Сохранился такой рассказ очевидца: «Он всегда к заутрене или к ранней обедне ходил. Раньше всех, бывало, придет и всех позже уйдет. И станет всегда в уголок, у самых дверей, за правой колонной, чтобы не на виду… Мы все так и знали, что это — Федор Михайлович Достоевский, только делали вид, что не знаем и не замечаем его. Не любил, когда его замечали».
Несмотря на то, что первое лето оказалось не очень удачным (болели Люба и Анна Григорьевна, лето выдалось холодное), на следующий год Достоевские вновь решили снять дачу в Старой Руссе. На этот раз поселились в деревянном двухэтажном доме на набережной реки Перерытицы. Дом находится рядом с церковью Георгия Победоносца. После смерти хозяина Достоевские приобрели дом у наследников. Сейчас здесь находится писателя, открытию которого многим поспособствовала Анна Григорьевна.
Впервые у писателя, всю жизнь кочевавшего по квартирам и не имевшего никакой собственности, появился свой дом. Анна Григорьевна вспоминала: «Благодаря этой покупке, у нас, по словам мужа, „образовалось свое гнездо“, куда мы с радостью ехали раннею весною и откуда так не хотелось нам уезжать позднею осенью. Федор Михайлович считал нашу старорусскую дачу местом своего физического и нравственного отдохновения; помню, чтение любимых и интересных книг всегда откладывал до приезда в Руссу, где желаемое им уединение сравнительно редко нарушалось праздными посетителями…».
Здесь жили уже трое детей Достоевских: 10 августа 1875 года в Старой Руссе у них родился сын Алексей. Его крестили в полюбившейся Георгиевской церкви. Федор Михайлович был подлинно семейным человеком. Все касающееся семьи и детей глубоко его волновало. «Дети — мука, но необходимы, без них нет цели жизни… Я знаю великолепных душой людей, женатых, но детей не имеющих — и что же при таком уме, при такой душе — все недостает и (ей Богу, правда) в высших задачах и вопросах жизни они как бы хромают».
Алеша
Чтобы хоть несколько успокоить Федора Михайловича, Анна Григорьевна упросила молодого философа уговорить писателя поехать в Оптину пустынь. Посещение Оптинского монастыря было давнишнею мечтою Федора Михайловича. Ему и так нужно было ехать в Москву решать неотложные денежные вопросы. А из Москвы уже было решено ехать в Козельск, в Оптину обитель.
23 июня (по старому стилю) 1878 года Достоевский вместе с Соловьевым выехал из Москвы по железной дороге до станции Сергиево за Тулой. Далее спутники пересели на экипаж до Козельска. В пути выяснилось, что до Козельска было не 30 км, как предполагали, а 120. К тому же дорога оказалась не почтовой, и ехать пришлось «на долгих», то есть на одной тройке с остановками на отдых и корм лошадей. Время в пути удлинилось более чем на сутки. Железная дорога в Козельск появилась лишь в начале ХХ века, да и до сих пор нет прямого железнодорожного сообщения Козельска с Москвой.
Итак, 25 июня в воскресенье Достоевский и Соловьев добрались до Оптиной и остановились в монастырской гостинице. Заглянув в православный календарь на те дни, обнаружим: 24 июня (по старому стилю) Церковь отмечает Рождество Иоанна Предтечи. Этот день является престольным праздником Оптинского скита. Бесспорно, поездка писателя приурочена именно к этой дате. С ней совпал и скорбный для день — сороковины памяти сына Алеши (умер 16 мая). Сороковины — важнейшая поминальная служба после отпевания и во время нее в храме обязательно должны присутствовать родные усопшего. 26 июня Достоевский, видимо, заказал панихиду. Традиционно в монастырях заказывалось не только разовое поминовение, но оставлялось также поминовение на год или на несколько лет, или так называемое «вечное». Можно предположить, что Достоевский оставил поминание на срок и имя «усопшего младенца Алексия» возносилось в монастыре после отъезда писателя достаточно долго.
Старец Амвросий Оптинский
На протяжении ХІХ века в Введенской Козельской Оптиной пустыни старцев было трое. Они сменяли друг друга как бы по наследству — каждый новый старец жил несколько лет в скиту при своем предшественнике. Старец Леонид умер в 1841 году. Заступивший на его место старец Макарий прожил до 1860 года, к нему ездил Николай Гоголь. С 1860 по 1891 год жил в скиту самый прославленный из оптинских старцев Амвросий.
Известно, что писатель дважды был у старца Амвросия в келье и на его выходе для благословения народа. Эта сцена и описана им в выходе старца Зосимы в «Братьях Карамазовых». «Внизу у деревянной галерейки, приделанной к наружной ограде стены, толпились на этот раз все женщины, баб около двадцати». (Женщин на территорию скита не пускали). «Их уведомили, что старец наконец выйдет, и они столпились в ожидании… Толпа затеснилась к крылечку… Старец стал на верхней ступеньке и начал благословлять… Многие из теснившихся к нему женщин заливались слезами умиления и восторга, вызванного эффектом минуты; другие рвались облобызать хоть край одежды его, иные причитали. Он благословлял всех, с иными разговаривал».
Амвросий Оптинский слыл глубоким сердцеведом и провидцем. Необычайно сострадательный, понимающий, он умел оказать духовную помощь под покровом шутки, сказанной с лаской и любовью. К примеру, на неизменный стотысячный вопрос «Как жить?» старец поучительно говорил: «Нужно жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение». Оттого и толпится у него разношерстный народ в приемной скитского домика. Оттого получал он до 60 писем в день, с четырех утра отвечал сам на некоторые, на другие давал указания, как ответить. Говорили, что иногда читал письма, не вскрывая их, и диктовал, что отписать.
Со своим родительским горем пришел к старцу и именитый писатель. Анна Григорьевна вспоминала: «Когда Федор Михайлович рассказал старцу о постигшем нас несчастии и моем слишком бурно проявившемся горе, то старец спросил его, верующая ли я, и когда Федор Михайлович отвечал утвердительно, то просил его передать мне его благословение, а также те слова, которые потом в романе старец Зосима сказал опечаленной матери:
— милое. На Алексея, человека Божия?
— Божия, батюшка, Божия, Алексея, человека Божия!
— какой! Помяну, мать, помяну и печаль твою на молитве вспомяну».
Федор Михайлович сильно сокрушался о потере сына, и более всего о том, что сам был причиной его скорой смерти. Дети не должны расплачиваться за грехи отцов — считал он, воспринимая свою «падучую болезнь» как наказание за собственное малодушие и маловерие. О чем беседовали писатель и старец мы не знаем, но не эти ли душевные терзания открыл в нем отец Амвросий? Ведь после отъезда Федора Михайловича он охарактеризовал его одним словом: «Кающийся». Слова старца о Достоевском можно без преувеличения назвать высшей духовной похвалой, изреченной о писателе, ибо покаяние по учению святых отцов есть «путь ко спасению». Для монаха Достоевский был просто человеком, и его мирская литературная слава не могла бы заставить отца Амвросия сказать о нем не то, что он думал.
Николай Кашкин
Невдалеке от Козельска было у Федора Михайловича и еще одно дело. Против Оптиной пустыни, на берегу Жиздры находятся Нижние Прыски. А в них некогда стояла дворянская усадьба с трехэтажным особняком в стиле барокко — подлинный культурный центр всей округи, созданный благодаря усилиям семьи Кашкиных. Николай Кашкин был товарищем Достоевского по кружку петрашевцев, и стоял рядом с ним на эшафоте. Друзья, получив вместо смертной казни каторгу, дали слово не забывать друг друга. К и заглянул Федор Михайлович, переправившись на лодке со стороны Оптиной. Не от Кашкиных ли, старожилов Козельского уезда, хорошо знавших монастырь и его насельников, Достоевский узнал некоторые любопытные детали, пригодившиеся ему в романе? За три дня в обители писатель вряд ли мог так хорошо познакомиться с бытом и обстановкой Козельска. А Карамазовы ведут себя у старца Зосимы как люди местные. К сожалению, в годы каменный дом Кашкиных разобрали на кирпич. Усилиями священнослужителей и местного населения удалось сохранить только церковь Преображения Господня. Николай Кашкин и его отец Сергей Кашкин (некогда причастный к делу декабристов) похоронены в ее ограде.
«Братья Карамазовы»
Шестую книгу «Русский инок» писатель написал летом 1879 года в Старой Руссе. «Я все время был здесь, в Руссе, в невыносимо тяжелом состоянии духа. Главное, здоровье мое ухудшилось… Все время писал, работал по ночам, слушая, как воет вихрь и ломает столетние деревья». Чувство недалекого конца усиливалось в нем, а вместе с ним и осознание, что создается великое, надо успеть его закончить. «Сам считаю, что и одной десятой не удалось того выразить, что хотел. Смотрю, однако, на эту книгу шестую как на кульминационную точку романа». Седьмая книга «Алеша» и две следующие окончены к январю 1880 года — последнего в жизни писателя.
Роман печатался в журнале «Русский вестник» и еще до завершения публикации вызвал большое количество откликов. «Роман читают всюду, пишут мне письма, читает молодежь, читают в высшем обществе и никогда еще я не имел такого успеха». Знал бы Федор Михайлович, что читают и спорят о нем и сейчас — и великие умы, и обыватели, а другой его роман «Преступление и наказание» изучают в школе — удивился бы немало и, наверное, не посчитал бы себя достойным такого внимания.
Поминание
Говорят, что в Оптиной роман читали, но образ инока Зосимы и его учение не приняли. Вменяли несоответствие литературного персонажа живому прообразу — старцу Амвросию, зная, что Зосима списан с него (об этом свидетельствует Константин Леонтьев — духовное чадо отца Амвросия, с его благословения принявший монашество). Только небольшая портретная характеристика, приведенная в романе, показывает сходство вымышленного героя и реального человека. Когда старец Зосима является Алеше Карамазову во сне после своей смерти, мы видим отца Амвросия: «…к нему подошел он, сухонький старичок, с мелкими морщинками на лице, радостный и тихо смеющийся… Лицо все открытое, глаза сияют». С сохранившейся фотографии ХІХ века на нас смотрит именно он, прославленный оптинский старец.
«Никак генерала хоронят?»
1 февраля 1881 года на Тихвинском кладбище Петербурга состоялись похороны Достоевского. Вдова писателя вспоминала, что лавра предложила для его погребения любое место на своих кладбищах. Представитель лавры сказал, что монашество «просит принять место безвозмездно и будет считать за честь, если прах писателя Достоевского, ревностно стоявшего за православную веру, будет покоиться в стенах лавры». Место было найдено вблизи могил Карамзина и Жуковского. Похороны вылились едва ли не во всенародное шествие. Особенно много было молодежи. старушка спросила, крестясь:
— Никак генерала хоронят?
— Не генерала, а писателя, учителя…
Из произведений Достоевского действительно произрастают в сознание ростки новой жизни, новой мысли, нового миропонимания. Ты осознаешь, что нельзя как Раскольников, Рогожин или Смердяков преступать через человеческую жизнь, губить пускай и повинную душу. Нельзя, потому как и сам станешь по ту сторону добра и повязнешь навсегда в мире без тепла и света. А возрождается человек только когда верит в Бога. В завершение, вторя Василию Розанову, скажу еще раз: до Достоевского, как и до покаяния собственной души, всегда должно быть дело каждому здравомыслящему и верующему человеку.
Достоевский и Оптина пустынь
9 февраля исполнилось 136 лет со дня смерти Федора Михайловича Достоевского
Об этой поездке сообщают все биографии и биографические очерки жизни Достоевского. Однако источниковедческая база для ее реконструкции невелика.
25 июня, в воскресенье, Достоевский приехал в Оптину пустынь. О самом пребывании в монастыре в письме сказано чрезвычайно кратко: «В Опт[иной] пустыни были двое суток. Затем поехали обратно на тех же лошадях». Возвращение в Москву, судя по всему, тем же путем заняло два дня. Все путешествие продлилось семь дней. Заканчивает письмо Достоевский обещанием: «Обо всем расскажу, когда приеду».
Федор Достоевский в 1863 году
Достоевский должен был заказать панихиду и отстоять ее. Это, видимо, произошло 26 июня, в понедельник, в праздник Тихвинской иконы Божией Матери. Требным храмом в Оптиной служил Казанский храм. В монастырях традиционно заказывалось не только разовое поминовение, но оставлялось также поминовение на год, или на несколько лет, или так называемое вечное. Можно предположить, что Достоевский оставил поминовение на какой-то срок и имя «усопшего младенца Алексия» возносилось в Оптиной после Достоевского достаточно долго.
Прежде всего, о суждениях, ставших широко известными благодаря передаче и интерпретации К.Н. Леонтьева.
Леонтьев первым вынес за церковную ограду высказывания и мнения Оптинских монахов о Достоевском и его романах.
Известно резко отрицательное отношение Леонтьева к идеям Достоевского, к его «недостаточному христианству». Дважды Леонтьев в подтверждение своих оценок романа «Братья Карамазовы» прибегает к авторитету Оптиной пустыни и ссылается на Оптинских монахов.
Приведем эти известные пассажи из писем И.И. Фуделю и В.И. Розанову, которые в контексте настоящей темы могут восприниматься иначе. «А когда Достоевский напечатал свои надежды на земное торжество христианства в «Братьях Карамазовых», то Оптинские иеромонахи, смеясь, спрашивали друг у друга: «Уж не вы ли, отец такой-то, так думаете?» «В Оптиной «Братьев Карамазовых» правильным православным сочинением не признают, и старец Зосима ничуть ни учением, ни характером на отца Амвросия не похож. Достоевский описал только его наружность, но говорить заставил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком Амвросий выражается».
Леонтьев услышал в Оптиной то, что хотел услышать. Настораживает анонимность приводимых Леонтьевым оценок: «отец такой-то».
В отличие от анонимных мнений, передаваемых Леонтьевым, известны другие высказывания конкретных Оптинских старцев о Достоевском.
Федор Достоевский в Оптиной пустыне
Слова старца Амвросия о Достоевском можно без преувеличения назвать онтологической оценкой («постиг сущность») и высшей духовной «похвалой», когда-либо изреченной о писателе. В периодически возникающей, начатой еще Леонтьевым полемике о православности Достоевского необходимо прежде всего вспомнить это суждение старца Амвросия Оптинского, которое является словом святого преподобного отца Русской Православной Церкви.
Общий вид Оптиной пустыни
После кончины старца Амвросия его преемником по старчеству стал его келейник иеросхимонах Иосиф (Литовкин; 1837-1911), который также собирал рассказы о своем духовном отце. В 1898 г. старец Иосиф послал в журнал «Душеполезное чтение» пространное письмо, в котором изложил собранные им сведения о пребывании в Оптиной пустыни некоторых знаменитых писателей. Редакция опубликовала письмо в виде статьи под названием «Н.В. Гоголь, И.В. Киреевский, Ф.М. Достоевский и К.Н. Леонтьев перед старцами Оптиной пустыни».
Большая часть статьи составляет материал о Н.В. Гоголе и И.В. Киреевском. Достоевскому посвящен всего лишь один абзац. Тем не менее, он представляет большую ценность, так как отец Иосиф, будучи в то время келейником старца Амвросия, мог быть очевидцем посещения Достоевского.
Федор Михайлович Достоевский
Восприятие образа старца Зосимы как отражение реального старца Амвросия имело неожиданное продолжение в реальной действительности, когда уже саму Оптину пустынь и оптинских старцев стали воспринимать через призму романа «Братья Карамазовы» и образ старца Зосимы.
Этот «обратный эффект» относится прежде всего к старцу иеросхимонаху Анатолию (Потапову; 1855-1922). Он был также учеником и келейником старца Амвросия, одним из его духовных наследников. В начале ХХ века отец Анатолий был признанным Оптинским старцем, духовным наследником старца Амвросия, к которому приезжало много интеллигентной публики (в том числе П. Флоренский).
Литературный герой определил восприятие действительности. Роман «Братья Карамазовы» для русской читающей публики стал своего рода путеводителем по Оптиной.
Протоиерей Геннадий Беловолов
В 1995 г. в альманахе «Оптина пустынь» были опубликованы «Записки» протоиерея Сергия Сидорова, хранящиеся в фондах Церковно-исторического музея Свято-Данилова монастыря, который был духовным чадом старца Анатолия (Потапова) и часто в начале ХХ века приезжал в Оптину пустынь. Во время посещения Оптиной пустыни в 1916 г. ему удалось побывать в келье старца Амвросия, в которой тот принимал Ф.М. Достоевского. Мемуарист писал: «Старец любезно показывал нам различные предметы домашнего обихода отца Амвросия. Отец архимандрит поделился с нами и своими интересными воспоминаниями. Он присутствовал при знаменитом споре Достоевского с отцом Амвросием о вечных муках, когда Достоевский и Владимир Соловьев в 1879 (!) г. посетили старца».
Что это за спор? Был ли он или же это монастырская легенда?
Д.И. Стахеев, со слов В.С. Соловьева, вспоминал: «Федор Михайлович Достоевский, например, вместо того, чтобы послушно и с должным смирением внимать поучительным речам старца-схимника, сам говорил больше, чем он, волновался, горячо возражал ему, развивал и разъяснял значение произносимых им слов и, незаметно для самого себя, из человека, желающего внимать поучительным речам, обращался в учителя».
По рассказам Владимира Соловьева (он был в Оптиной пустыни вместе с Достоевским), таковым был Федор Михайлович в сношениях не только с монахом-схимником, но и со всеми другими обитателями пустыни, старыми и молодыми, будучи, как передавал Соловьев, в то время в весьма возбужденном состоянии, что обыкновенно проявлялось в нем каждый раз при приближении припадка падучей болезни. К воспоминаниям Стахеева нужно относиться достаточно осторожно. Скорее этот рассказ отражает впечатление, произведенное паломничеством Достоевского в монастырь на русскую либеральную общественность, к которой относился Стахеев.
Однако можно сделать вывод, что какая-то достаточно живая беседа произошла в келье старца Амвросия между старцем, писателем и философом.
О чем шла речь в келье старца Амвросия?
Это, кажется, косвенно подтверждает архимандрит Агапит: отец Амвросий «о втором дал неодобрительный отзыв» (то есть о Соловьеве).
Если поверить этим источникам, создается картина серьезной полемики, прежде всего между старцем Амвросием и Соловьевым, о вечной жизни.
Подытожить все имеющиеся сведения о «споре» в келье старца Амвросия можно следующим образом: спора в светском смысле этого слова не было. Судя по всему, это было «рассуждение мистическое»: о спасении души, о будущей жизни, о вечных мучениях. Возможно, именно здесь, в келье старца Амвросия, возникли некоторые идеи «Бесед и поучений старца Зосимы», в частности беседы «О аде и адском огне».
Вполне естественно, что живая беседа о вечных вопросах бытия могла привести писателя в волнение, о котором Соловьев вспоминает как о «весьма возбужденном состоянии».
Поразительно, что предания о Достоевском сохранились в Оптиной пустыни вплоть до 1917 г., и даже в первые годы советской власти.
Хотя стул, связанный с памятью Достоевского, все же был.
О нем упоминает старец Варсонофий (Плиханков; 1845-1913). Будучи в начале ХХ века скитоначальником Оптинского скита, он принимал посетителей в той же келье, что и старец Амвросий. Однажды в келейной беседе с духовными чадами он упомянул имя Достоевского: «Достоевский, который бывал здесь и сиживал на этом кресле. »
Итак, память о посещении Достоевским Оптиной имела и материальное выражение в виде «мемориального» кресла, что можно считать первым этапом музеефикации пребывания писателя в монастыре.
Однако в келье старца Амвросия речь шла не только «об адском огне», но и о рае.
Старец схиархимандрит Варсонофий также был учеником старца Амвросия и, возможно, от своего учителя слышал диалог с Достоевским, который однажды достаточно подробно пересказал своим духовным чадам:
Здесь находится ценный материал для понимания «Сна смешного человека», но главное, что здесь мы соприкасаемся с тайной загробной участи души Достоевского. Старец Варсонофий заглянул, если так можно сказать, в посмертную биографию писателя. Как видим, Оптиной пустыни была открыта тайна Достоевского, и оптинские старцы знали ее: «Мы веруем, что он спасен».
Оптинские предания о Достоевском говорят о глубокой духовной связи и сродстве Достоевского и Оптиной пустыни.
Достоевский, пробывший в монастыре всего три дня, тем не менее остался в памяти Оптиной преданиями и легендами, реальными и вымышленными. Посещение Достоевским Оптиной пустыни стало не только для Достоевского событием его духовной жизни, но, как мы видели, также было примечательным событием и для истории самой Оптиной пустыни.
Можно сказать, что Оптина приняла Достоевского и запечатлела в своей памяти его образ. Более того, есть основание утверждать, что Достоевский соединился с образом Оптиной, так что уже невозможно понять и представить себе писателя без Оптиной или вне Оптиной, как, впрочем, наверное, и Оптину нельзя представить без Достоевского.
Теме «Достоевский и Оптина пустынь» придает особую значимость состоявшаяся в Оптиной пустыни 26 июля 1996 г. канонизация Собора преподобных отцов и старцев, в Оптиной пустыни просиявших. Этот собор составляет 14 имен оптинских старцев.
Имена четырех из упоминавшихся в настоящей работе оптинских старцев причислены среди прочих к лику святых: преподобный Иосиф, преподобный Анатолий, преподобный Варсонофий, а также преподобный Амвросий (канонизирован в 1988 г.). Таким образом, слова и суждения Оптинских старцев о Достоевском приобретают характер святости и силу церковного Предания. (Архиерейским Собором Русской Православной Церкви, проходившим 13-16 августа 2000 года, все тринадцать оптинских старцев причислены к лику святых для общецерковного почитания.)
Протоиерей Геннадий Беловолов, Санкт-Петербург
Достоевский оптина пустынь в жизни и творчестве писателя
К Козельску ведет широкий большак екатерининских времен, из Сухиничей в Калугу. Вековые березы, ракиты, по протоптанным тропинкам бабы-богомолки в лаптях, с палками в руках. В самом Козельске много церквей, он располагает к себе, есть в нем даже нечто древнее: остатки валов, за которыми отчаянно и безнадежно сопротивлялись жители когда-то татарам.
За рекой Жиздрой, здесь довольно полноводной, бор – начало знаменитых Брянских лесов. В бору, тут же под Козельском, пред лугами и вековым лесом монастырь Оптина Пустынь. Край мирный, светлый. Его можно очень полюбить.
Монастырь не из древних. Однако упоминается уже в XVI веке. Как нередко обители, претерпел разные судьбы: к концу XVIII века захирел, в нем осталось всего три монаха, из них один слепой. Московский митрополит Платон, объезжая епархию в начале XIX века, «пленился прекрасным месторасположением Оптиной», решил восстановить ее.
Разыскал и назначил туда настоятелем смиреннейшего Авраамия, огородника Пешношского монастыря. После долгих стараний, борясь с бедностью, почти нищетою («не было полотенца вытереть руки за литургией»), Авраамий одолел наконец, вывел обитель из трудности, и она оказалась совсем на особом пути, отчасти единственном среди русских монастырей. Единственность эта – «старчество».
Родоначальником старчества в России был Паисий Величковский, живший в Молдавии в XVIII веке. Разными путями проникло в Россию его влияние – и особо расцвело именно в Оптиной.
Старчество есть учительное установление, в духе любви и сострадания. Старец, живущий при монастыре в скиту, являлся обликом святости, укрепления, просвещения внутреннего и ободрения мирян. Монастырь и скромная келейка, в стороне от главных зданий, стоит себе на берегу Жиздры, под осенением вековых сосен, никуда не сдвигается. А вот «мир» движется к ней. В келейке старец принимает ежедневно со всех концов стекающихся посетителей. («Издалека?» – спрашивает бабу старец Зосима в «Карамазовых». «За пятьсот верст отселева…» – по тем временам не пешком ли?).
Посетители эти – больше всего страждущие, «чающие Христова утешения». Или с сомнениями, или с горем, или за советом: как поступить? Старец себе уже не принадлежит. Он ихний. И принадлежит высшему. Через него идут токи света и добра, токи любви – неиссякающей. В этом его сила и слава монастыря. Не древности, не даже чудотворные иконы, не какое-либо особое подвижничество, а вот любовь и осиянность, утешение и ласка – это и есть сила, влекущая сюда. Жизнь темна, тяжела. Кто мне брат и друг? Да, но вот там, за пятьсот верст, на берегу какой-то Жиздры, есть святой человек, все поймет, все облечет любовью, светом. Утешит, подкрепит и посочувствует – о, как нуждается сердце человеческое в утешении!
Почему именно Оптина Пустынь – неизвестно, но она и оказалась излучением света в России девятнадцатого века. Удивительно и то, что, не будучи бенедиктински ученой обителью, оказалась она все же и некиим культурно-духовным центром: издавала новые переводы святоотеческой литературы, издавала рукописи старца Паисия (Величковского). Иван Киреевский, русский философ, сын той Дуни Юшковой (в замужестве Киреевской), которая в детстве называла юношу Жуковского «Юпитером моего сердца», – этот Киреевский вместе с архимандритом Макарием Оптинским работал в изданиях Оптиной Пустыни. (Киреевский жил недалеко, в имении своем Долбине, где некогда написал свои шедевры Жуковский.).
Вышло вообще так, что Оптина Пустынь помимо «окормления» крестьян, купцов, помещиц и мещанок явилась притяжением и для высшей русской духовной культуры. Не говоря уже о славянофилах, в ней побывали Гоголь, Достоевский, Владимир Соловьев, Леонтьев, Лев Толстой.
Гоголь в тоске просил оптинцев молиться за него. Леонтьев в старости поселился в Оптиной, годы жил, заканчивая бурно-страстную и удивительную свою жизнь, чтобы в конце принять постриг монашеский в Троице-Сергиевой Лавре. Приходил и Толстой. И раньше, и перед самой смертью… – великой гордыни, но и великих томлений старец: постучался и думал даже, что его не примут как отверженного. Низко ему поклонились, но как-то не вышло ничего.
С Достоевским же вышло.
Достоевский заканчивал свою жизнь грандиозно. С внешности будто и просто: скромная квартирка, клеенчатый диван, в ка-бинетике темновато. Смирная, обожающая жена (после скольких бурь!), дети, которых очень любил. Но в квартирке такой в Петербурге и в Старой Руссе, куда уединялся, писал и написал величайшее свое, да и в мировой литературе из величайших – «Братья Карамазовы».
Начал в 1877 году. Как всегда у него, писание претерпевало изменения еще в душе, до бумаги. Роман упирался больше в детей – Алеша и дети. Сам Алеша назывался «идиотом», как бы продолжение князя Мышкина. Но общее направление с самого начала было утвердительное: против бесов несокрушимая сила.
Достоевский много колебался в жизни своей. Разные вихри раздирали его. Дьявол немало состязался в его сердце с Богом – душа познала глубоко и тьму, и свет. И сомнения величайшие. Великие падения и даже дух преступности вместила. Но жизнь шла, годы накоплялись. Дьяволу становилось нелегко. «Братья Карамазовы» – уже последняя, безнадежная его борьба и поражение. Он низвергнут. Юный Алеша, как некогда пастушок Давид, окончательно побеждает Голиафа. Давид сразил камнем пращи. Алеша, в которого зрелый и окрепший Достоевский вложил светлую часть своей души, сражает Голиафа обликом своим, и за обликом этим воздымается смиренный русский монастырь со старцем Зосимой.
Встреча Достоевского с Оптиной давно назревала, незаметно и в тиши. Для замысла «Карамазовых» нужен был некий адамант, или светлый ангел, с которым легко и не страшно: поможет! Достоевский давно уже склонялся в эту сторону. «Русский инок» произрастал в его душе – последние годы сильнее, но надо было как бы прикоснуться или приобщиться тому таинственному миру, который привлекал уже, но еще не совсем ясно.
Все вышло само собой и, разумеется, не случайно. Весной 78-го года Достоевский почти начал писать «Братьев Карамазовых». В его апрельском «Письме к московским студентам» сквозит тема романа.
Но вот в мае все обрывается. Заболевает трехлетний сын Федора Михайловича Алеша – любимый его сын. «У него сделались судороги, наутро он проснулся здоровый, попросил свои игрушки в кроватку, поиграл минуту и вдруг снова упал в судорогах».
Можно представить себе, что это было для Достоевских. Любимый сын – и эпилепсия. Кого люблю, того и погубил. За что? За что младенцу не вкусить жизни, за что мне крест? Со времен Иова все то же и все то же, и никто не может разрешить.
Анна Григорьевна знала мужа: Любовь, женское преданное сердце подсказало ей решение: «Я упросила Владимира Сергеевича Соловьева, посещавшего нас в эти дни нашей скорби, уговорить Федора Михайловича поехать с ним в Оптину Пустынь, куда Соловьев собирался ехать этим летом».
Она не знала, конечно, какой дар приносит нашей литературе.
20 Июня Достоевский уехал в Москву. Оттуда, вместе с Соловьевым, в Оптину.
