Поэт Ес СояЖенщины просто слышат от меня со сцены то, что хотели бы услышать от своих мужчин
Человек, который называется на афишах «Ес Соя», имеет еще с полдюжины различных псевдонимов, но при встрече представляется: «Женя». Один из самых эпатажных и популярных молодых поэтов, пишущих на русском языке, в Калининград он прибыл в рамках своего поистине гигантского тура. Я знаю, что он прилетел еще вчера и целую ночь зависал где-то в калининградских барах. Удивленно отмечая его невероятно цветущий при этом вид, я делаю ему комплимент и уточняю — правда ли вчера у него была бессонная ночка. Он подтверждает: «Вчера я инспектировал один из калининградских баров. Что-то в нем, что называется «Русский стол». Ну а сегодня я буду инспектировать что? Калининградскую публику!»
Ты из Украины, Одессы. Что среда общения и взросления дала тебе как поэту?
Соя Там-то, в Одессе? Боюсь, что я в Одессе и Украине проводил не так много времени, как хотелось бы за последние 8 лет. Я больше в путешествиях находился — гастролях или приключениях другого рода. Поэтому я считаю себя и по образу жизни, и по убеждениям интернационалистом. А от Одессы у меня, мне кажется, только «шоканье» и «гэканье» осталось. А так-то, конечно, Одесса — это город неземной, город особенный. Я рад родиться и вырасти именно там.
Можно ведь сказать сейчас, что в России и Украине существует определенная поэтическая сцена. Что ее объединяет, на твой взгляд, откуда она взялась?
Соя Конечно, да, она есть. Объединяет всех поэтов то, что они гастролируют и ездят по городам (смеемся). Еще очень недавно этого не было. Я думаю, просто спрос рождает предложение. Когда я начинал, а это было 8 лет назад, само понятие поэтического вечера было даже не андерграундом. Это была какая-то такая библиотечная тусовка, в домах книги каких-то, собирались какие-то пожилые женщины с мундштуками, мужчины в рубашках с огурцами, что-то они все читали друг другу, как-то оценивали друг друга. И все это происходило чисто внутри себя, включая какие-то литературные фестивали. Ну правда — давай называть вещи своими именами. Это было закрыто и происходило в не самых приятных и интересных кругах.
Когда я начал выступать, это не было каким-то путем осознанным. Меня просто начали звать во всякие места — типа, поезжай почитать стихов.
И я на таком каком-то скепсисе был — ну, вы что, правда хотите этого? Окей, я это сделаю, но у вас очень странный вкус и очень странное желание проводить досуг.
Соя Я помню очень хорошо эти встречи «Вконтакте», когда проходили мои первые поэтические вечера. Была не то что агрессия со стороны людей, которые видели это мероприятие, это было простое человеческое непонимание. Типа «Вашу мать, серьезно? Приезжает чувак к нам в Донецк, сейчас он будет читать свои долбаные стихи без музыки да еще и за деньги!?» Они просто не понимали — как так!? Да чего уж, я сам не понимал!
Много народу приходило первое время на тебя?
Соя У меня всегда было осознание того, что я занимаюсь не самым популярным делом. И до сих пор оно есть. Тогда приходило 30-40 человек. И для поэзии это было реально достижение, я не шучу! Когда я приехал в первый раз в Москву, на меня пришло больше ста человек. И для меня это был нонсенс — что за бред!? В Москве, где столько альтернатив изумительных. Я листал журнал «Афиша» и думал — блин, столько всего крутого, куда я бы сам пошел. А эти люди все вместо всего этого пришли на меня. И вот я выступал в первый раз в каком-то клубе в районе станции метро «Аэропорт», и люди приехали слушать картавого непонятного мальчонку. Это реально было достижение. А потом потихоньку пошла эта волна. Хотя я конечно не буду бросаться словами и говорить, что я ее породил, но я был одним из первых, кто это начал делать.
Художественная ценность этого всего. Нет, я не могу судить. Значит это кому-нибудь нужно.
Читайте также интервью с поэтессой Солой Моновой
Подавляющее большинство твоих зрителей — женщины. Что привлекает их в тебе?
Соя Да прекрати. Очень сложно найти культурное событие, на которое приходит большая часть мужчин. Вот представь — ты приходишь в театр, а там одни мужики сидят. (смеемся) Ну смешно же, ты сразу начнешь подозревать, что что-то с этим театром не так. Это должен быть какой-то специфический театр. Назовем его «театр пластики».
Так, давай тоже не юли. За восемь лет, что ты на сцене, наверняка тебе неоднократно признавались в любви, говорили, что им в тебе нравится и так далее?
Соя Ну хорошо. Они аппелируют, в основном, такими общими выражениями: искренность, простота.
С женщинами-поэтами все понятно: они говорят со зрительницами на одном языке, те видят в них себя. Может быть твоя аудитория видит в тебе своего идеального мужчину?
Окей, зеркальный вопрос. В твоей аудитории что тебя притягивает в первую очередь?
Соя То, что они меня слушают! В жизни-то меня женщины особо не слушают. Я им там что-то говорю, прошу сделать так, а она делает по-другому. А тут я вижу, что меня слушают хорошие, интересные женщины. Это огромное удовольствие.
Ощущаешь свою власть над ними?
Соя Власть, наверное, не то слово. Я чувствую некоторое притяжение.
Читайте также интервью с поэтессой Катариной Султановой
У тебя довольно лаконичный формат выступлений. При этом есть примеры сотрудничества с Дэвидом Брауном из Brazzaville и Марией Чайковской. Как так получилось?
Соя С Дэвидом давняя история. Мы познакомились с ним на его первом концерте в Киеве. Я его большой поклонник. Был у меня период, когда для меня Brazzaville был на одном уровне в мировосприятии с Ником Кейвом и Игги Попом. Мои друзья привозили Брауна и просто сделали мне такой подарок — познакомили с Дэвидом. Мы с ним даже выступили, у нас завелось общение, переросшее в дружбу. И однажды в Петербурге я приехал к приятелю на студию, в Питере был также Дэвид, отдыхал, я позвал его в ту же студию, объяснив, что у меня есть одно стихотворение, написанное по мотивам его песни Bosphorus. Это единственное, что я написал в жизни не про себя и свои чувства, а про героиню песни, которую я услышал. Ну Дэвиду понравилась моя идея прочитать это стихотворение под его мелодию, он приехал, наиграл мелодию из Bosphorus, я прочитал, и в течение дня мы записали целый альбом. 12 песен. Я просто говорил ему, о чем это стихотворение, он пытался воспринять его, наигрывал какую-то мелодию и все. Продукт хороший вышел. Теперь мы планируем все это сделать в ином качестве, как-то по-другому сделать.
А новые жанры не хотелось освоить, делать поэзию с электронной музыкой?
Ес соя личная жизнь
Эта беседа состоялась солнечным апрельским утром в дворике одного из утопающих в зелени маленьких гостевых домов Калининграда. Воздух был прозрачен и свеж, что давало надежду пообщаться без излишних туманностей, а с ветвей вокруг вовсю щебетали птицы. Птицы кричали о любви. Может быть, о дальних странствиях и долгой разлуке, о птенцах, весне и солнце, но всё-равно, только о любви. Как ни странно, казалось, что эти птицы – единственные существа, которые могут что-то знать о человеке, с которым предстояло сейчас встретиться. Ведь на первый взгляд их жизни так похожи… Бесконечные перелёты – только за эти 2 месяца он выступил в 50 городах десяти стран. И бесконечные слова любви – ведь на каждое из этих выступлений, собирающих неизменный аншлаг, люди пришли услышать его стихи. А все без исключения его стихи – о любви, и только о любви. Полные залы и недешёвые билеты – кто после этого может сказать о невостребованности современной поэзии?
— Начнём? – произнёс он с улыбкой.
— Да. Как тебе?
— Имеешь в виду «какое впечатление сложилось у меня о Калининграде»?
— Кому это интересно? У нас у самих есть мнение о своём городе. Мы тут давно живём. Просто интересуюсь, готов ли…
— Логично. А что, надо было готовиться? Какие-то специфические вопросы?
— Конечно. «Какого цвета небо?» И «можно ли судить о поэте по его ботинкам?»
— Ммм, неплохо. Надо бы ответить… Даже если это вопрос от дальтоника, я готов помочь. Я считаю, что небо именно такого цвета, каким ты его видишь. И только ты. Даже если остальные видят только тучи, ты, возможно, видишь и солнце за ними. В этом, даже можно сказать, суть поэзии.
— Хорошая метафора. А насчёт…
— А вот судить вообще никого не надо. Ни по ботинкам, ни по чему-либо ещё. Не наше это дело, – улыбнулся поэт.
Это было хорошее начало, сулящее тёплый приём даже такому неудачливому интервьюеру.
Евгений достал очередную сигарету, легонько постучал фильтром о сигаретную пачку, и внимательно посмотрел на сигаретный кончик. Кажется, ответа там не было. Между прочим, эта сигарета была уже четвёртая за время, прошедшее с начала разговора. Немного задумавшись, возможно, о вреде такого активного курения, Евгений всё же поднёс её ко рту, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся сладким ядовитым дымом…
— Разрушает ли? Разве что, себя. Что-то в себе.
— То есть, в поэзии есть жертва?
— Скорее да. Как говорит Борис Борисович: «каждая песня – это террористический акт». А террористический акт не бывает без жертв. И в большей степени – это жертва поэта. Но есть и мистический аспект. Настоящая поэзия – это опасность. Поэзия – лунное искусство. Понимаешь о чём я? Солнечное искусство – то, что мы слышим по радио, а также пресса, беллетристика. И лунное искусство – то, что порождает луна. А там, где луна – там и разрушение. Опасность. И жертва.
— Лунное искусство? Интересно. А чем жертвует поэт, выдавая творения в мир?
— Сказанное слово уже не вернёшь. И это выпущенное слово уже не принадлежит тебе. Как минимум жертвуешь этим.
— Так и растратишься весь… Где же черпать вдохновение?
— Мы с тобой заходим в какие-то мистические дебри. Посмотри на этот мир! Неужели он уже описан? Скушен? Исчерпан? Поэту просто остаётся перевести его на язык слов. А там, где не из чего черпать – поэт может и создать.
— Из чего?
Поэт очертил сигаретной пачкой округлую фигуру на пыльной поверхности нашего садового столика. Упорядоченные рукой художника, бессловесные пылинки стали что-то означать. Как минимум, направление мысли поэта. Когда-то пылинки были частью чего-то земного, а ещё ранее были рождены в недрах звёзд, как и всё остальное вещество во Вселенной. Из звёздной пыли возникли планеты, а на планетах всё остальное, в том числе и снова пыль. Подобный круговорот происходит и со смыслами, которые являясь частицами нечто цельного, мечутся, ища способ слиться в одну большую истину. Чтоб когда-нибудь рассыпаться вновь.
— Только искренность, Жень. Честность. Перед самим собой. Это главное. В стихотворении не должно быть никакой фальши. Это важно. Нельзя заводить себя в дебри. Лучше тогда вообще не писать.
— Хорошо. Но насчёт высокого накала и неиссякаемости источника вдохновения хотелось бы до конца раскрыть тему: должен ли поэт быть героем-любовником, разрушителем сердец?
Поэт усмехнулся:
— Я думаю, что слово «должен» и слово «поэт» не могут быть употреблены в одном предложении.
— Круто. Это весь ответ?
— Да.
— Отлично соскочил. Попробуем более дипломатично… Ты певец не общего, если угодно – не «христианского» понятия любви, а «личного». Наша любовь персонализирована, не обезличена. Да и не вечна. И твой слушатель ищет в этих строках ответ на своё личное переживание в отношении другого человека. Но ведь они ищут и тебя… Куча поклонниц, для которых ты являешься в некоторой степени пророком… Понимаешь о чём я? Должен ли ты сам являться желанным для них?
— Почему нет? Если мы говорим о популярности, то наверняка более желанным продуктом всегда является тот, который желанен в максимальном количестве аспектов. Герой-любовник? Неплохо. Думаю, да. Но при этом, я тебе скажу важную вещь – писать стихи о женщинах можно даже не зная их. Лишь только увидев женщину мельком, ты однажды понимаешь, что женщина, как существо, достойна всех стихов мира.
— Любая женщина?
— Практически.
— Ммм… Тогда, наконец, вопросы погорячее: не приходится ли периодически заменять музу?
— Не всегда женщина, с которой ты живёшь, является источником твоего вдохновения. И это нужно принять. Но, в то же время есть кто-то, кто тонкой красной нитью вьётся сквозь все мои стихи, присутствует в каждой секунде моей жизни. Наверняка не зная это. Но это отдельная тема.
— То есть, для тебя главное быть искренним с самим собой, а экстерьер этих переживаний ты не собираешься создавать искусственно. Так?
— Как может быть иначе? Всё, что требует душа – ты делаешь. Ведь поэт – певец души, а не обстоятельств. Как говорил один наш одесский поэт, Игорь Гусев: «поэт в России – больше, чем поэт. Поэт – любовник – гладиатор». В этом тоже есть жертва. И, знаешь, в свои 24 года я уже в героя-любовника наигрался. А что мне хочется на деле – давай оставлю при себе…
— Да расскажи уж…
— Давай, констатируем бесспорное – каждый из нас хочет настоящего крепкого счастья. Такого, какое он себе представляет.
В возникшей паузе каждый на миг задумался о своём… Что такое счастье? Каждый стремится к нему, представляя по своему, но, вроде бы достигнув, не останавливается, желая большего… Достижимо ли оно вообще? И может ли быть описано словами? Навряд ли, ведь в счастье нет слов. Они там не нужны.
— Сменим тему. Поэзия сегодня востребована?
— Думаю да. И именно настолько, насколько ей нужно быть востребованной, и ровно настолько, насколько сама современная поэзия этого достойна. При всей массовости своих почитателей поэзия не является массовым искусством. И в этом 21- веке, в наше время «смутного» искусства, отвечая на те потребности, которые она удовлетворяет, поэзия находится на самом точном своём месте. Это если мы говорим о русской поэзии. Не знаю, как происходят дела за рубежом, отсюда кажется, что похуже.
— Приятно слышать.
— У русской поэзии всё в порядке. Вообще, это интересное явление, к которому я сам отношусь – путешествующие поэты, выступающие в клубах, собирающие залы… Мне кажется, что вне русскоязычного мира такого нет. Хотя, может, мы просто не знаем…
— Так может, вообще, поэт – это и есть одухотворение острия времени? Время меняется, а поэт, обладая чуткой душой, первым предугадывает грядущее? Является его буревестником. Всегда ведь при исторических переменах происходит всплеск поэзии… В опасное ли время или в спокойное – поэт воспевает мечту, фантазию, сон своего общества. То, куда оно стремится – будь то любовь, покой, или война…
Поэт Евгений Соя одобрительно повёл бровью в ответ на данный спич. Не часто приходится
выслушивать лекцию на собственном интервью… Казалось, что ему уже хотелось произнести: «Ну-ну, сейчас только за ручкой сбегаю…» Но разговор вернулся в обычное русло:
— Можно ли говорить о поэзии, как о некоем особом языке, где с помощью слов выражается то, что словами выразить вообще-то невозможно? Где слова сравнимы с ролью красок в изобразительном искусстве?
— Знаешь, для кого-то стихи – это такая грустная история, нечто, что заставляли учить в школе. Типа, для ботанов и прыщавых задротов. Для кого-то стихи – это просто несусветный бред. Многие понимают это синонимом понятия «рифма». Для кого-то слова песен любимой группы «боже, какой мужчина, хочу от тебя сына» являются высшим проявлением поэзии. И задумайся – для кого-то это и есть истина в последней инстанции! И, может быть, это мы с тобой заблуждаемся и возводим в культ свои самолюбивые измышления, не стоящие и выеденного яйца! Неужели мы достойны судить вообще кого бы то ни было?
— Не, судить не хочется. Но хочется что-то изменить. Заметь, ты уже задаёшь вопросы… А тебе хочется менять мир своим словом?
— Хочется. Любому хочется. Но как оно выходит и выйдет ли? Кто знает? Мне известны какие-то истории людей, жизнь которых изменилась благодаря стихам. Это уже неплохо. Очень часто меня спрашивают о широких вещах: «видишь ли ты себя на каком-то месте в истории? на какой страничке хрестоматии?» На деле я понимаю, что мне всего этого не нужно. Ну, ненужно, и всё. Нет таких амбиций. Я помню себя 16-летним. Мы сидели с прекрасной девушкой в подъезде и слушали «БГ». Слушали на одном из тех древних телефонов с памятью 32 МБ, куда влазит 6 песен. И вот мы сидим и слушаем их по кругу. Но ведь хорошо! Как же хорошо, блин! И всё чего я хочу добиться – это того же чувства. Такого же удовлетворения. Себе и всем вокруг. Чтоб кто-то 20-летний протянул кому-то открыточку или записку на тетрадном листе с этими строками – и им стало так же клёво. Пусть они поцелуются, пусть они закроют глаза… Пусть между ними возникнет нечто. На зависть тем, кто рождён завидовать. Это любовь… Мы отсчитали уже 21 век своей эры. И при этом никто ещё не сказал исчерпывающе – что это такое. И, боюсь, никогда и не сформулирует.
Лёгкий апрельский ветер шевелил листву вокруг нашей беседки. Птицы всё так же щебетали вокруг… Нет никаких сомнений в том, что эти маленькие создания будут петь о любви вечно – будучи способными выразить то, что у них на душе, или и не пытаясь это сделать. Любовь оказалась достойна того, что можно вечно воспевать и её крохотную часть. А птица поёт, потому что она может это сделать. Разве в этом нет смысла?
— Поэт пишет, потому что может. Это самореализация?
— Безусловно.
— Возможна ли самореализация без слушателя? Без наблюдателя, который оценит?
— Я думаю, что всё-таки нет. Это не имеет отношение к публичному признанию, поэт вполне может быть счастлив, имея лишь 1 слушателя. Но представить, что поэт не собирается показывать кому-либо свои стихи, делиться ими, сложно. Это всё равно, что иметь голос и не говорить.
— Поэт имеет право и ненавидеть мир. Не лучше ли иногда молчать?
— Поэты вообще, в целом, далеко не оптимисты. Но даже самая депрессивная лирика ищет отклик. Какие-либо обстоятельства, например, обида на общество, могут заставить поэта молчать. Но поэт – это тот, кто изливает. Иначе теряется смысл. Стих должен прозвучать.
— Мы снова обращаемся к области смысла… Всё же для себя созидает поэт, или для других? В этой потребности дать – он эгоист или альтруист?
— Даже отдавая, ты всегда получаешь.
— По-христиански так…
— Именно. Мы говорим не про лайки, не про алхимические чудеса, превращающие строки слов в строки цифр денежных знаков. Мы говорим о каком-то внутреннем обмене. Ты получаешь… Какой тут альтруизм? Но и эгоизмом здесь не пахнет. Потому что ты даришь. Не надеясь на возмещение, но всё же, получая взамен. В том числе и то чувство, о котором мы обмолвились в начале – что ты не одинок.
— Поэт должен быть голодным?
— Если уж ты продолжаешь настаивать на возможности совмещения слов «должен» и «поэт», скажу, что поэт должен (то есть, поэту «лучше») быть возбуждённым. Всё его должно радовать или удивлять. В идеале – поэт всегда «на взводе». Жадный до впечатлений и чувств. И в какой-то степени – это и есть синоним слова «голодный». Это не пустой карман или холодильник. Этот голод – духовный.
— Так может быть не голодный, а «страдающий», «мучающийся»?
— Главная мука поэта – это то, что в мире столько всего. Столько красоты, столько любви! Наш словарный запас таков, что каким бы ты не был подкованным и даже гениальным, ты не можешь окончательно приблизиться к тому, что чувствуешь. Ты никогда не опишешь, как пахнет твоя любимая женщина, как падает на неё свет в этой комнате, и что ты видишь, глядя на неё. В этом и есть главная мука и главное страдание. Понимаешь, какая странная метаморфоза происходит с настоящей поэзией? Всё великое остаётся всё-таки вне её, как бы мы не пытались. Потому что всё самое великое и самое прекрасное является непостижимым.
И даже если выучить все языки мира, все его наречия и сленг, мы сможем описать лишь неполную часть этого грандиозного величия. И мне кажется, что это прекрасно.
В биографии поэта Евгения Сои явно было много всего. Фаланги пальцев на обеих его руках окольцованы сплошной татуировкой – без рисунка или орнамента. Представляется, что на этом месте вполне могли когда-то стоять буквы «маша», «катя», «валя» и ещё множество подобных… Подобные татуировки на плечах рук и далее. На самом деле эти руки действительно ещё недавно были исписаны словами, но, говоря обобщённо, несли в себе девизы поэта. Хотя, кто знает? Поэт предпочитает давать интервью одетым. В любом случае, каждый из этих девизов когда-то рассказывал о любви. И наверняка, каждая из этих татуировок заслуживает целой истории. Ведь в мире столько всего! Красоты и любви! Кажется, в этом и есть главная мука поэта Евгения Сои.
— То есть, если мы напишем все стихи, соединим все возможные слова во всех возможных комбинациях, мы не исчерпаем всех возможных способов описания нечто великого? Например, любви?
— Именно. О любви писано испокон веков. Да наверняка и сам жанр любовной лирики старше письменности. О любви кричат глиняные таблички, берестяные грамоты, миллионы книг, километры строк, терабайты информации – и разве сказано всё? И в этом 21-м веке мы продолжаем её познавать и описывать. И, представьте себе, открытия ещё не заканчиваются! А кто пишет о Вавилонской башне? Единицы. Так, может, там уже и нечего познавать? Сравни то, что пишется о любви и то, что о правителях и войнах… Я читал мало свежих стихов о царе Навухудоносоре. Да и о царе Соломоне тоже…
— Ты хотел бы, чтоб твои строки вошли в «крылатые слова» и поговорки, так сказать, «отлились в граните»?
— Уже есть некоторые стихи, которые стали популярными, можно даже сказать «народными». Они живут своей жизнью, и мне, по большому счёту, уже и не принадлежат. Помнишь, Башлачёв пел: «поэт умывает слова, возводя их в приметы». Замечаю такое.
— Приятно ли?
— Ну, такое смутное чувство. Наверное, то же самое чувствует мать, когда её дети вырастают, становятся самостоятельными, не присылают особо весточек, да и в гости не захаживают. Это чувство и радости, и, конечно, гордости, но и тоски… С другой стороны, со стихами легче – конца не предвидится, и хочется рожать и рожать ещё, надеясь снова увидеть, как они взрослеют, становятся лучше, чтоб однажды так же отправиться в свой собственный путь.
— Интересно. У тебя уже вышло несколько изданий. Не пора ли получить какое-то официальное признание? Литературную премию? Статус в писательских организациях? Имя на телеэкране, строку в энциклопедии, полку в библиотеке?
— Мне приятней, когда мои стихи вырезаны на скамейке в парке, куда иногда приходит грустить какой-нибудь молодой человек… Когда они в отчаянии написаны на двери подъезда. Когда эти стихи посланы СМС-сообщением вместо тысячи возможных слов. Когда выговоренные или написанные – они стоят рука об руку с надеждой… Вот это и есть признание. Никакие дипломы и памятники это не заменят. В этом – и есть смысл. И я вижу, что так уже случается, и надеюсь, что так и будет. Значит – всё это было не зря. Значит, я смог подарить чудо. Надежду. Возможность. Прощение. Помог, или, хотя бы, подсказал… А может, просто избавил двух людей от лишних слов, подарив им время на чувства…
Навряд ли существуют иные слова, способные доказать, что поэзия – это чудо. Выторговать секунды у неумолимого времени. И подарить их тем, кто способен чувствовать… Евгений улыбнулся. Усталый алхимик, выплавляющий магические камни из невзрачного лома. Прямо сейчас в физическом мире вокруг атомы вещества самопроизвольно организуются в кристаллические решётки таким способом, при которых достигается наименьшая энергия. При всей простоте принципа, человечество не может повторить данного алгоритма. В мире поэта Евгения Сои слова сами рождаются на тех местах, которые предназначены для образования нечто большего. Большего, чем слова.
— Каким вообще может быть идеальное стихотворение?
— Знаешь, учитывая вышеизложенное, иногда я задумываюсь о том, не является ли лучшим стихотворением молчание, тишина… Но, если спуститься с божественных сфер к тому, что можно выразить словами, думаю, идеальное стихотворение это то, где слова роднятся. Где они вдруг становятся в таком магическом порядке, который единственно возможен для выражения данной эмоции, чувства. Нельзя сказать короче, нельзя длиннее, невозможно иначе – только этот ряд слов и только таким образом. Мы говорим не о ямбе, хорее, велибре или другой стихотворной форме или размере. Мы говорим о комбинации, где эта группа слов образует нечто единое и неделимое. Полное и достаточное. Это магия. Это волшебство. Я говорю тебе о некой молитвенности в стихах. Созданное и произнесённое – оно вдруг получает ответ. Некий цельный образ, посылаемый нам свыше в ответ на произнесённое стихотворение. Это чудо. А поэт – это лишь католический священник, который венчает слова. И слова отвечают ему: «Да, мы будем вместе несмотря ни на что». Старенький падре с белым воротничком, совершающий таинство для бестелесных истин – вот, кто такой истинный поэт.
Священник, венчающий слова, с улыбкой посмотрел куда-то вдаль, где по-своему птицы складывали свои звуки, и по-своему ветер шептал что-то юной листве… Сквозь ясное небо просвечивала седина вечности… Всё это вместе само по себе выглядело как ответ, но всё же прозвучало как вопрос:
Опубликовано в Журнал «Берега» №3 2016
