Со всею нежностью земной
В эти дни три известных поэта отмечают свои юбилеи. 21 апреля исполнилось 60 лет автору и другу «ЛГ» Станиславу Золотцеву, автору многих книг лирических стихов, прошедшему большой путь офицера, морского лётчика, переводчика, поэта. 26 апреля поэту, прозаику, переводчику Николаю Карпову исполняется 75 лет. В его творческом багаже ряд книг стихов и прозы. Его произведения переведены на немецкий и китайский языки, а песню «Едкий дым создаёт уют…» вот уже полвека поют российские геологи, студенты, романтики. В этот же день отмечает своё 70-летие поэт Владимир Фирсов, лауреат Государственной и многих других премий, давний автор «Литературной газеты». Мы сердечно поздравляем юбиляров, желаем им доброго здоровья, вдохновения, новых успехов.
Старший брат
Памяти осетинского поэта
Хазби Калоева
Он мог бы стать мне
старшим братом
И опекал бы, как умел,
Но в танке, пламенем объятом,
Под Курском заживо сгорел;
И озарил окрестность светом,
Что ярче утренней зари;
Он мог бы крупным
стать поэтом, –
Ему ведь было двадцать три…
Я перед памятью склоняюсь
И свет свечи храню в горсти,
И в меру сил своих стараюсь
Его стихи перевести;
Чтоб слов его златая россыпь
Осталась в памяти навек:
Он о войне писал, как взрослый
И умудрённый человек…
И чту я дух его отважный –
Да просияет он в веках –
И сердце, что сгорело дважды:
В горящем танке и в стихах.
***
С непреходящим интересом
Гляжу на шествие весны:
Зелёный дым восстал над лесом, –
Дубы могучие видны:
У одного, что вырос прямо
И превзойти других сумел,
Я вижу в кроне купол Храма,
Что за века позеленел…
***
Белый лес у ног прилёг,
И лежит, и не шевелится:
За окном, сбивая с ног,
Мчится белая метелица;
За окно не сунешь нос –
Там трещит мороз воинственный.
Стережёт меня мой пёс –
Друг сердечный и единственный…
***
Изнемогая от усердия,
Со всею нежностью земной,
Берёзы – Сёстры Милосердия –
Склонились тихо надо
Люсе
Травой забвения поросший,
Давно поэт сказал слова:
«Не нужно мне жены хорошей, –
Нужна хорошая вдова!
Пусть я заведомо не гений
И на свершенья не горазд –
Она собранье сочинений
Моих посмертное издаст!
И ублажён посмертной славой,
Учуяв, что всего достиг,
Я вознесусь над всей оравой
Земных хулителей своих!
И полон горьких сожалений,
Уйдя за мною в мир иной,
Пускай завидует мне гений,
Что жил с хорошею женой!»
мной.
Я в котловане, под обрывами,
Где высох скудный водоём,
И грежу солнечными сливами,
Что зреют в Рославле моём.
Жара наполнена стрекозами,
И я, уже сморённый, сплю –
И вижу Женщину раскосую,
Что я любил, да и люблю…
Нужна хорошая вдова
***
Едва воспрянув ото сна,
Умоюсь чистою слезою:
Ведь жизнь моя сейчас скудна,
Как луг, что выщипан козою;
Но стыдно плакать поутру,
И я унынию перечу:
Рукою слёзы оботру
И выйду радости навстречу.
***
Я, как швед под Полтавой, бит –
Я талант свой зарыл в быт
И забыл – на каком этапе.
И теперь, вдохновившись враз,
Собираюсь писать рассказ,
Полагая, что дело в шляпе…
Только силы уже не те,
И соро’ка несёт на хвосте
Весть, что думать впрок о могиле.
Да и время теперь не то,
Да и шляпа, как решето, –
В ней вороны гнездо свили…
Босяк
Жизнь прошла, как дождь косой,
Солнцем отблистала.
Голова моя босой
Постепенно стала.
И поскольку это факт,
Видимый, тем паче –
Стану звать себя «босяк»
И никак иначе…
***
Снова ясен и чист небосклон –
Облаков только самая малость:
Над Москвою пролился циклон,
На Рязань ничего не осталось.
И товарищи, и «господа»,
Оценив назидательность мига,
Рассуждают: мол, всё, как всегда, –
Всё столице, провинции – фига!
МОСКВА
Если б заново родиться.
Владимир ФИРСОВ
***
Если б заново родиться,
Знал бы, как состариться…
И страница
За страницей
Жизнь моя листается.
Пролистал её.
И вижу –
Будто вновь увиделось, –
Что всё так же
Ненавижу
То, что ненавиделось.
Я был верен
Нашей вере
Слепо, но уверенно.
И она – по крайней мере! –
Временем проверена.
Кто не грешен?
Я грехами
Выстлал путь мой пройденный.
Не грешил я лишь стихами,
Что слагал о Родине.
Я своей любимой имя
Нёс по жизни бережно.
Не делил любовь с другими,
Шёл одним с ней бережком…
Я листаю жизни повесть
И доволен повестью:
Жил я, как велела совесть,
не мирился с подлостью.
Я ценил мужскую дружбу –
Трудную,
Не скорую.
Знал, что в этой дружбе нужно, –
Другу быть опорою.
Смог я людям
Пригодиться,
Жил
Людским вниманием…
Так что заново родиться
Не горю желанием!
***
В.А. Таболину
Какое счастье –
Дом родной иметь,
Иметь колодец с глубиной земною.
Какое счастье –
Мир запечатлеть,
Пожалованный отчей стороною.
Запечатлеть
Зелёный дым ветлы,
И пар
Над свежеиспечённым хлебом,
И глубину
Распахнутого хлева
С молочным духом сена и весны.
Запечатлеть
Тепло в пустых сенях,
Ребят,
Которым лужи не помеха,
И мужика,
Что думает, как ехать –
То ль на телеге,
То ли на санях.
Весною
Тянет в отчие края,
К тому ж родился я в конце апреля,
когда вода спадала,
Птицы пели –
Все до единой,
Кроме соловья.
Я всякий раз по-новому гляжу
На то, чем жил
И чем живу отныне.
И всё же большей, чем земля,
святыни
На белом свете я не нахожу.
Казалось бы,
Земля везде одна.
Но тянет к той,
Возникшей от порога,
Где ждут меня,
Печалятся немного,
Особенно, когда грядёт весна.
Какое счастье –
Родину иметь,
Где жизни нет без ласки и привета.
Где я вступил
В сороковое лето,
Сумев навек весну запечатлеть!
Два солнца каждому дано.
Сумей не проглядеть второе.
Ему за жизненной горою
Дремать до срока
Суждено.
Сумей
В мельканье трудных лет,
Что без конца бегут куда-то,
Не проглядеть его рассвет,
Чтоб не познать
Его заката.
Его восход увидел я
Сквозь жизни малое оконце.
Любимая!
Судьба моя,
Моё второе в мире солнце.
Одно желание в груди:
Пусть будет вечным день восхода.
Свети!
И в непогодь свети,
Как светишь в ясную погоду.
В мельканье дней, в мельканье лет,
В беде и в радости
С годами
Я не растрачу этот свет,
Чтоб ночь
Не встала между нами.
Два солнца
Каждому дано.
Уж так издревле мир устроен:
Одно
Глядит в моё окно
И в душу мне глядит
Второе.
Ещё не поросли тропинки,
Что слышали твои шаги.
И материнскою косынкой
Ещё пестрят березняки.
И говор леса, говор дола,
И говор горлинок в лесах
Зовут тебя к родному дому,
Счастливого или в слезах.
Им всё равно, каким бы ни был, –
Найдут и ласку и привет.
По вечерам играет рыба
И бабочки летят на свет.
И розовеющие кони
В закатном отсвете храпят.
И в голубых туманах тонет
Пугливый голос жеребят.
Всё ждёт тебя.
Всё ждёт, не веря,
Что за тобой уж столько лет,
Как наглухо закрыты двери
На этот самый белый свет.
Ты нам оставил столько сини!
А сам ушёл, как под грозой,
Оставшись
На лице России
Невысыхающей слезой.
***
На всех не угодишь.
И угождать не надо.
Торопится весь мир
хоть что-то да продать.
А мне бы вновь дожить
до молодого сада
И цвет его узреть и завязь увидать.
И к будущим плодам,
Что крепко завязались,
Я нежно прикоснусь,
Узрев грядущий плод.
И сердце, что живёт,
не ведая про зависть,
От зависти людской
немного отдохнёт.
МОСКВА
Неопалимое крыло
Станислав ЗОЛОТЦЕВ
И ровно тридцать лет прошло.
И добрых, и недобрых лет.
Так что же на душе светло –
как будто в Арктике рассвет?
И лебедь, взятый на прицел,
не скошен пулей наповал?
И заполярный офицер
во мне нисколько не увял?
Неопалимым бьёт крылом
моя опальная душа,
и сердце рвётся напролом,
и жизнь – безумно хороша…
Над белой тундрой, над седой губою,
над сонмищем немеряного льда
звенели огнедышащие крылья,
бурили высь турбины и винты.
И взором соколиным эскадрилья
границу озирала с высоты.
Но я совсем не соколом былинным
с аэродрома плёлся и входил
в гостиницу, где в крошках нафталина
давно скучал парадный мой мундир.
Ревущей высью выжатый, усталый,
я лез в его суконный холодок
и трясся на попутке в ближний, старый
бревенчатый районный городок.
Там тёплый дым
над каждым вьётся домом,
В резных узорах – каждое окно
улыбчиво к приезжему любому.
Но мне тогда светило лишь одно.
Я по крыльцу ступал из вязкой стужи
и замирал, внезапно обнаружив
себя среди особой тишины,
где чистый запах домотканых кружев
мешался с хмарью тиса и сосны.
В той комнате –
что правильно светлицей
в былые величалась бы века –
некрашеные пели половицы
под древней пестротой половика.
В то средоточье света и отрады
усталость и простуженность свою
вносил я и мешком тяжёлым падал
на красную дубовую скамью.
И женщина, забыв тетрадей стопку
на скатерти камчатой, кружевной,
ко мне спешила радостно и робко
и тихо наклонялась надо мной.
И говорила, гладя позолоту
на якоре с плетёною каймой:
– Ну, что ты нынче пасмурный,
ну, что ты,
ну, что же ты, ну, здравствуй,
сокол мой!
И слово «сокол» в северном, округлом
и окающем женском говорке
мне пело о крыле моём упругом
и просыпалась мощь в моей руке.
И острый, словно свежая осока,
полночный шёпот веру мне дарил,
что я и впрямь –
слегка уставший сокол,
в котором дух над плотью воспарил.
И до утра, пока последней змейкой
не уползала с улицы метель,
висела рядом с белою шубейкой
колючая моряцкая шинель.
Давно я не ношу её.
Иная
пора настала сердцу и уму.
Спроси: к чему я это вспоминаю?
Да только лишь, наверно, потому,
что ни любить,
ни жить не смог я выше,
чем той, уже далёкою зимой.
И столько нежных слов
от женщин слышал,
А помню только эти:
«Сокол мой!»
Никого не кляну, никого не виню.
Сам виновен
в каждой рытвине, в каждом зигзаге
удач и потерь.
Озорством, удальством и метельным кипением
крови
жизнь моя начиналась.
И нынче – всё та же метель.
Вот и вся моя жизнь:
беспрерывное самосожженье
на костре вдохновенья.
И – старость с пустою сумой.
Вот и вся. И прошла.
И осталось – её продолженье.
Дай-то Бог, чтоб оно
стало радостней жизни самой.
* * *
Жизнь – сплошная крестословица
и великое кочевье.
Всё Историей становится,
что зовётся повседневьем.
И о чём бы мы ни спорили,
что бы мы ни натворили,
всё становится Историей –
в Древнем Риме ли, в Твери ли.
Никому не поздоровится,
кто об этом позабудет:
всё Историей становится,
даже снадобье в простуде.
И от этого зависима
вся История, всей сутью,
со сверкающими высями
и с помоечною жутью.
От горилки до сливовицы,
от гориллы до профессора –
всё Историей становится,
что и горестно, и весело.
И державные застолия,
и сухарь в собачьей будке –
всё становится Историей
и с большой, и с малой буквы.
От Камчатки до Эстонии,
от зачатья до распятия –
всё становится Историей.
Таково её заклятие.
Зима. Райцентр. В стенах библиотеки
звучат стихи. В селе гостит поэт.
Все в шубах и в пальто. Отрублен свет
за неуплату. Газа – тоже нет
и не было. И в 21-м веке,
как в маете послевоенных лет,
зал – лампой керосиновой согрет.
Глубинная районная столица
в лице совсем не современных лиц
поэзии внимает. Что за лица! –
пред ними вправду можно падать ниц,
по крайней мере, с них писать иконы:
ни тени гнева или же укора
не сыщется в глубинах этих глаз
за нищету, что просадила колом
библиотеку, и музей, и школу,
за то, что униженьем и разором
почти уже раздавлены сейчас
те, кто спасает каждый день для нас
духовный свет –
чтоб мёртвой Атлантидой
не стала нашей жизни глубина.
. Вот этим светом, им – а не обидой
читалка зимним вечером полна
в селе районном. Тихим русским светом.
Ты, может, скажешь: вымысел поэта, –
тогда библиотекарей спроси,
учителей, музейщиков. Ведь это – последние святые на Руси.
Мой последний полёт
В растворённые окна влетает
ветер слабый,
в запах кожаных курток
внося морской раствор.
На фуражках беловерхих
поблёскивают «крабы»,
и сентябрь им вторит
латунною листвой.
О земном, о дневном говоря и балагуря,
ожидает приказа небесный экипаж.
Мой последний полёт!
Ни в какой житейской буре
не сметёт тебя память
в пылящийся багаж.
Пусть на вечность похожи
мгновения подъёма,
и покроет винты ледяная скорлупа,
но короче уже расстояние до дома,
чем до лётного поля бетонная тропа.
А в гостинице блещет литыми якорями
мой мундир ненадёванный,
сшитый на заказ.
За горами – тайга, и зима не за горами,
и по курсу лежит увольнение в запас.
Память – странная женщина.
Быстро почему-то
растеряет она все обидные часы
и оставит лишь эти высокие минуты
в ожиданье приказа у взлётной полосы.
И горит под крылами
земли волшебный профиль,
И за всю свою жизнь
ничего мы не сравним
с этим кратким глотком
обжигающего кофе
и с последней затяжкой
перед вылетом ночным!
ПСКОВ
Поэт, полиглот и сыщик
26 апреля 2007 года Владимиру Фирсову исполнится 70 лет. В этот день в Большом зале Центрального дома литераторов состоится его юбилейный творческий вечер. В преддверии торжества наш корреспондент встретился с поэтом.
– Владимир Иванович, скажите, у вас существует обратная связь с читателем? Может, вам письма приходят?
– Иногда приходят┘ Не так давно я был на радио в прямом эфире. Читал стихи. Было невиданное количество звонков. Убедился, что народ меня еще помнит. Правда, раньше знали лучше. Но сейчас ведь все с ног на голову поставлено┘
– В прежние годы, наверное, корреспонденцию получали мешками?
– Очень много писем мне присылали, когда я был еще школьником и меня напечатала «Комсомолка». Целую полосу! С портретом и подписью «Ученик 10-го класса Володя Фирсов».
– А как газета про вас узнала? Кто-то порекомендовал?
– Никто. Просто стихи в редакцию принес. Их напечатали. А тираж был громадный, ко мне пришел вал писем. Среди них было письмо известного уральского сказочника Евгения Пермяка. Пришло даже письмо Сергея Городецкого, друга Есенина. Я думал, он уже давно не жив. Потом с ним подружился. Это был довольно пожилой человек, но со светлым разумом. Очень интересный поэт, которого как-то замолчали.
От читательской реакции появлялись крылья, вера в себя. Это помогало. Городецкий очень помог советами. Он мне писал: «Володя, вот эту бы строчку в стихах я бы поправил, потому что в ней мало воздуха┘ Вот это лучше сделать по-другому┘»
– То есть он выполнил с вами работу над ошибками.
– Да. Я ведь был малообразованным. В школе ко мне относились не очень: когда задачки по математике не получались, учитель говорил: «Конечно, это не стишки пописывать┘»
Отец не жил с нами, был уже женат и у него был еще сын, брат мой. Я буквально помирал с голоду в сожженной немцами деревне Заболотье. Отец приехал за мной в 1944 году, забрал со Смоленщины, и День Победы мы встречали уже в Люблино. Соли не было в трехстах верстах от матушки-Москвы, и дети победителей пухли с голодухи. Сложная штука – рассказывать про детство.
Когда Хемингуэя спросили, что нужно для того, чтобы быть писателем, он ничтоже сумняшеся ответил: «Несчастливое детство». Я задумался, пошарил по великим, оказалось, что несчастливое детство было у многих. Гений-то из меня не вышел поди, а вот детство было несчастливым, так что было о чем писать.
– Известно, что вас ценил Твардовский. Вы даже считаете его крестным отцом в литературе. Как вы с ним познакомились? Он был известным писателем, а вам было только 17 лет┘
– Очень просто. На Курском вокзале, в справочном бюро, я назвал фамилию, место и дату рождения, а мне нашли его адрес, за 20 копеек. И я пришел к нему, на 1-ю Брестскую, в валенках, в пальто из отцовской шинели. Со стихами в трехкопеечной папочке. Он открыл дверь сам, тоже в валенках, потому что было очень холодно. Втянул меня через порог, отвел в кабинет, читал мои стихи и делал пометки карандашом.
Когда Александр Трифонович узнал, как я раздобыл его адрес, то сказал жене, что дает мне номер телефона, чтобы я его не искал, как сыщик. Добавил, что для меня, если буду звонить, он всегда дома┘ А потом, когда я уже учился на первом курсе института, Твардовский напечатал меня в «Новом мире».
Кстати, в литературе у меня два крестных отца: Твардовский и Шолохов. Когда мы были у Шолохова в Вешенской, Михаил Александрович называл меня и Гагарина своими сыновьями.
– А как вы решились на учебу в Литинституте?
– Среди писем, о которых я рассказал, было письмо и оттуда┘ Вскрываю, а там: «Дорогой Володя, мы всем институтом читали полосу твоих стихотворений┘ Обсуждали на семинаре┘» Так меня пригласили попробовать поступить. Я и мечтать не мог, ведь там преподавали Светлов, Луговской. А я кто? Ничего не знаю. Отец – сантехник, матери нет. Но ко мне отнеслись по-отечески. Понимал, что экзамены не сдам, хотя творческий конкурс прошел легко, я ж был полиглотом по тем временам┘
– В самом деле? Когда же выучили языки? Как?
– Расскажу┘ Мы собирались у Беллы Ахмадулиной, готовились к экзаменам. Она была очень доброй девочкой, мы с ней потом учились на одном семинаре у поэта Александра Коваленкова. Но иностранных языков я совсем не знал┘ Поэтому сдавать английский шел с дрожью в коленях. И получил двойку. Он мне совсем не давался, а в школьном аттестате у меня ошибочно стоял трояк, причем по немецкому, потому что кто-то просто перепутал. Немецкого я тем более не знал┘ Мне тогда повезло: директор кафедры творчества Сергей Иванович Вашенцев привел меня к ректору и упросил допустить на пересдачу. Прихожу к немке, беру билет и говорю, что ничего не знаю. Она отвечает: «Удовлетворитесь этим┘» и тоже ставит двойку. Выхожу в слезах, ничего не могу поделать. И узнаю, что в институте собрались преподавать французский, набирают группу. Опять приходим к ректору, рассказываю ему все еще раз. Вашенцев просит, мол, пусть сдаст французский. Ректор только смог сказать: «Ну, ты полиглот, твою мать┘» Сам засмеялся, но на французский допустил. Француженке я тоже честно сказал, что ничего не знаю, но очень хочу учиться и обязательно буду ходить на занятия┘ Поставила троечку.
– Ну французским-то вы потом овладели в совершенстве?
– Нет┘ Через полгода в Литинституте завели сербский и болгарский. Я извинился и перешел на болгарский, который нам преподавала жена поэта Владимира Соколова. Правда, сам язык пришел ко мне уже во время общения с болгарскими писателями. Я ведь с 1968 года много лет был главным редактором (с русской стороны) советско-болгарского журнала «Дружба».
– Известный журнал. Жаль, что не выходит┘
– А ведь его никто не разгонял. С болгарской стороны главным редактором был поэт Лучезар Еленков. Работать с ним было одно удовольствие. Удивительно светлый человек. Вот только один пример: из четырех болгарских поэтов, зашедших как-то в парижскую лавку за сувенирами, трое купили флюгеры, чтобы использовать их в хозяйстве┘ А Лучезар купил себе солнечные часы! Этим все сказано.
Мы начинали делать журнал с нуля. Несмотря на то что у нас, в Советском Союзе, не давали розничной реализации и журнал распространялся только по подписке, тираж дошел до 300 тысяч экземпляров. И вот уже много лет вместо журнала зияет пустота. Но я надеюсь на лучшее и говорю, что «Дружба» находится в творческом отпуске.
Недавно я предложил Чрезвычайному и Полномочному послу Республики Болгария в Российской Федерации Пламену Грозданову возродить «Дружбу». Для начала можно было бы издавать регулярный альманах, который одновременно выходил бы и в России, и в Болгарии. Так же мы начинали в прошлом – сначала был лишь сборник «Шипка», потом два раза в год выпускали альманах. Верю, что «Дружба» будет издаваться снова, потому что русско-болгарская дружба вечна.
– А что вас сейчас волнует больше всего?
– Больше всего меня волнует отношение власти к поэтам и литературе. С горечью отмечаю, что государству мы не нужны. Это факт непреложный, с этим спорить никто не будет. Злого умысла у чиновников, может, и нет, но есть зловещее равнодушие к культуре, это пугает. Когда-то говорили: «Проза кормит, поэзия поит». Теперь все по-другому. Литература не поит и не кормит. Да и люди стали другими.
– Но, наверное, не все так плохо. На фоне слабого интереса к литературе массового читателя поэтов меньше не становится. Вы же это знаете гораздо лучше многих, ведь через ваши поэтические семинары в Литературном институте прошло множество стихотворцев.
– Да, я работаю в Литературном институте с 1981 года. Веду заочников. С ними мне очень интересно. В этом году у меня будет очередной выпуск. Потом буду набирать новых, уже начал читать рукописи. Вообще удивительно, сколько людей пишут стихи. Конкурс в институт огромный. И представлена вся география страны. Сейчас в моем семинаре ребята из Москвы и Коврова, Иванова и Нижнего Тагила, Новосибирска, Сыктывкара, Смоленска┘ И все очень талантливые! Россию невозможно представить без поэзии. Так нельзя представить себе Голландию без великих живописцев┘
Когда я набираю творческий семинар, все время говорю одно и то же: «Учить я вас ничему не буду, учитесь друг у друга┘ Это самое главное. Дергайте друг друга за пуговку и рассказывайте о том, что написали». У всех студентов моего семинара стихи разные, но объединяет их беспокойство за судьбу времени. Ведь стихи всегда имели, имеют и должны иметь социальную направленность! Нельзя пройти мимо того, что ты видишь. Ты должен откликнуться! Это не значит, что надо бить себя в грудь и буквально криком кричать о любви к Родине. Поэт – не трибун и не оратор, он – добрый собеседник. Любовь к Родине – это понятие генетическое. Я все время прошу своих студентов писать с чувством Родины. Не знаю, что такое Родина, но об этом каждое честное стихотворение, где не просто красивое приукрашивание, а подлинная правда┘ Поэзия должна быть образна, зрима и по сей причине доходчива. К тому же поэт – хранитель языка. Этим он ценен, в этом его великая обязанность. Если сравнить нынешнее состояние поэзии с поэзией моего поколения, то можно сказать, что поэзия не застыла. Уверен, что стихи еще зазвучат!
– Что бы вы хотели изменить? В себе в первую очередь┘
– Ответ на этот вопрос я знаю давно и в подробностях, так что могу ответить своими стихами, которые написал почти тридцать лет назад: «Если б заново родиться,/ Знал бы, как состариться┘/ И страница за страницей/ Жизнь моя листается./ Пролистал ее,/ И вижу –/ Будто вновь увиделось, –/ Что все так же ненавижу/ То, что ненавиделось./ Кто не грешен?/ Я грехами/ Выстлал путь мой пройденный./ Не грешил я лишь стихами,/ Что слагал о Родине./ Я своей любимой имя/ Нес по жизни бережно./ Не делил любовь с другими,/ Шел одним с ней бережком┘/ Я листаю жизни повесть/ И доволен повестью:/ Жил я, как велела совесть,/ Не мирился с подлостью./ Я ценил мужскую дружбу –/ Трудную, не скорую./ Знал, что в этой дружбе нужно –/ Другу быть опорою./ Смог я людям пригодиться,/ Жил людским вниманием┘/ Так что заново родиться/ Не горю желанием!»
– А с тех пор заново родиться не захотелось?
– Нет, не захотелось, стихи эти актуальны и сейчас.
Поэт, полиглот и сыщик
26 апреля 2007 года Владимиру Фирсову исполнится 70 лет. В этот день в Большом зале Центрального дома литераторов состоится его юбилейный творческий вечер. В преддверии торжества наш корреспондент встретился с поэтом.
– Владимир Иванович, скажите, у вас существует обратная связь с читателем? Может, вам письма приходят?
– Иногда приходят┘ Не так давно я был на радио в прямом эфире. Читал стихи. Было невиданное количество звонков. Убедился, что народ меня еще помнит. Правда, раньше знали лучше. Но сейчас ведь все с ног на голову поставлено┘
– В прежние годы, наверное, корреспонденцию получали мешками?
– Очень много писем мне присылали, когда я был еще школьником и меня напечатала «Комсомолка». Целую полосу! С портретом и подписью «Ученик 10-го класса Володя Фирсов».
– А как газета про вас узнала? Кто-то порекомендовал?
– Никто. Просто стихи в редакцию принес. Их напечатали. А тираж был громадный, ко мне пришел вал писем. Среди них было письмо известного уральского сказочника Евгения Пермяка. Пришло даже письмо Сергея Городецкого, друга Есенина. Я думал, он уже давно не жив. Потом с ним подружился. Это был довольно пожилой человек, но со светлым разумом. Очень интересный поэт, которого как-то замолчали.
От читательской реакции появлялись крылья, вера в себя. Это помогало. Городецкий очень помог советами. Он мне писал: «Володя, вот эту бы строчку в стихах я бы поправил, потому что в ней мало воздуха┘ Вот это лучше сделать по-другому┘»
– То есть он выполнил с вами работу над ошибками.
– Да. Я ведь был малообразованным. В школе ко мне относились не очень: когда задачки по математике не получались, учитель говорил: «Конечно, это не стишки пописывать┘»
Отец не жил с нами, был уже женат и у него был еще сын, брат мой. Я буквально помирал с голоду в сожженной немцами деревне Заболотье. Отец приехал за мной в 1944 году, забрал со Смоленщины, и День Победы мы встречали уже в Люблино. Соли не было в трехстах верстах от матушки-Москвы, и дети победителей пухли с голодухи. Сложная штука – рассказывать про детство.
Когда Хемингуэя спросили, что нужно для того, чтобы быть писателем, он ничтоже сумняшеся ответил: «Несчастливое детство». Я задумался, пошарил по великим, оказалось, что несчастливое детство было у многих. Гений-то из меня не вышел поди, а вот детство было несчастливым, так что было о чем писать.
– Известно, что вас ценил Твардовский. Вы даже считаете его крестным отцом в литературе. Как вы с ним познакомились? Он был известным писателем, а вам было только 17 лет┘
– Очень просто. На Курском вокзале, в справочном бюро, я назвал фамилию, место и дату рождения, а мне нашли его адрес, за 20 копеек. И я пришел к нему, на 1-ю Брестскую, в валенках, в пальто из отцовской шинели. Со стихами в трехкопеечной папочке. Он открыл дверь сам, тоже в валенках, потому что было очень холодно. Втянул меня через порог, отвел в кабинет, читал мои стихи и делал пометки карандашом.
Когда Александр Трифонович узнал, как я раздобыл его адрес, то сказал жене, что дает мне номер телефона, чтобы я его не искал, как сыщик. Добавил, что для меня, если буду звонить, он всегда дома┘ А потом, когда я уже учился на первом курсе института, Твардовский напечатал меня в «Новом мире».
Кстати, в литературе у меня два крестных отца: Твардовский и Шолохов. Когда мы были у Шолохова в Вешенской, Михаил Александрович называл меня и Гагарина своими сыновьями.
– А как вы решились на учебу в Литинституте?
– Среди писем, о которых я рассказал, было письмо и оттуда┘ Вскрываю, а там: «Дорогой Володя, мы всем институтом читали полосу твоих стихотворений┘ Обсуждали на семинаре┘» Так меня пригласили попробовать поступить. Я и мечтать не мог, ведь там преподавали Светлов, Луговской. А я кто? Ничего не знаю. Отец – сантехник, матери нет. Но ко мне отнеслись по-отечески. Понимал, что экзамены не сдам, хотя творческий конкурс прошел легко, я ж был полиглотом по тем временам┘
– В самом деле? Когда же выучили языки? Как?
– Расскажу┘ Мы собирались у Беллы Ахмадулиной, готовились к экзаменам. Она была очень доброй девочкой, мы с ней потом учились на одном семинаре у поэта Александра Коваленкова. Но иностранных языков я совсем не знал┘ Поэтому сдавать английский шел с дрожью в коленях. И получил двойку. Он мне совсем не давался, а в школьном аттестате у меня ошибочно стоял трояк, причем по немецкому, потому что кто-то просто перепутал. Немецкого я тем более не знал┘ Мне тогда повезло: директор кафедры творчества Сергей Иванович Вашенцев привел меня к ректору и упросил допустить на пересдачу. Прихожу к немке, беру билет и говорю, что ничего не знаю. Она отвечает: «Удовлетворитесь этим┘» и тоже ставит двойку. Выхожу в слезах, ничего не могу поделать. И узнаю, что в институте собрались преподавать французский, набирают группу. Опять приходим к ректору, рассказываю ему все еще раз. Вашенцев просит, мол, пусть сдаст французский. Ректор только смог сказать: «Ну, ты полиглот, твою мать┘» Сам засмеялся, но на французский допустил. Француженке я тоже честно сказал, что ничего не знаю, но очень хочу учиться и обязательно буду ходить на занятия┘ Поставила троечку.
– Ну французским-то вы потом овладели в совершенстве?
– Нет┘ Через полгода в Литинституте завели сербский и болгарский. Я извинился и перешел на болгарский, который нам преподавала жена поэта Владимира Соколова. Правда, сам язык пришел ко мне уже во время общения с болгарскими писателями. Я ведь с 1968 года много лет был главным редактором (с русской стороны) советско-болгарского журнала «Дружба».
– Известный журнал. Жаль, что не выходит┘
– А ведь его никто не разгонял. С болгарской стороны главным редактором был поэт Лучезар Еленков. Работать с ним было одно удовольствие. Удивительно светлый человек. Вот только один пример: из четырех болгарских поэтов, зашедших как-то в парижскую лавку за сувенирами, трое купили флюгеры, чтобы использовать их в хозяйстве┘ А Лучезар купил себе солнечные часы! Этим все сказано.
Мы начинали делать журнал с нуля. Несмотря на то что у нас, в Советском Союзе, не давали розничной реализации и журнал распространялся только по подписке, тираж дошел до 300 тысяч экземпляров. И вот уже много лет вместо журнала зияет пустота. Но я надеюсь на лучшее и говорю, что «Дружба» находится в творческом отпуске.
Недавно я предложил Чрезвычайному и Полномочному послу Республики Болгария в Российской Федерации Пламену Грозданову возродить «Дружбу». Для начала можно было бы издавать регулярный альманах, который одновременно выходил бы и в России, и в Болгарии. Так же мы начинали в прошлом – сначала был лишь сборник «Шипка», потом два раза в год выпускали альманах. Верю, что «Дружба» будет издаваться снова, потому что русско-болгарская дружба вечна.
– А что вас сейчас волнует больше всего?
– Больше всего меня волнует отношение власти к поэтам и литературе. С горечью отмечаю, что государству мы не нужны. Это факт непреложный, с этим спорить никто не будет. Злого умысла у чиновников, может, и нет, но есть зловещее равнодушие к культуре, это пугает. Когда-то говорили: «Проза кормит, поэзия поит». Теперь все по-другому. Литература не поит и не кормит. Да и люди стали другими.
– Но, наверное, не все так плохо. На фоне слабого интереса к литературе массового читателя поэтов меньше не становится. Вы же это знаете гораздо лучше многих, ведь через ваши поэтические семинары в Литературном институте прошло множество стихотворцев.
– Да, я работаю в Литературном институте с 1981 года. Веду заочников. С ними мне очень интересно. В этом году у меня будет очередной выпуск. Потом буду набирать новых, уже начал читать рукописи. Вообще удивительно, сколько людей пишут стихи. Конкурс в институт огромный. И представлена вся география страны. Сейчас в моем семинаре ребята из Москвы и Коврова, Иванова и Нижнего Тагила, Новосибирска, Сыктывкара, Смоленска┘ И все очень талантливые! Россию невозможно представить без поэзии. Так нельзя представить себе Голландию без великих живописцев┘
Когда я набираю творческий семинар, все время говорю одно и то же: «Учить я вас ничему не буду, учитесь друг у друга┘ Это самое главное. Дергайте друг друга за пуговку и рассказывайте о том, что написали». У всех студентов моего семинара стихи разные, но объединяет их беспокойство за судьбу времени. Ведь стихи всегда имели, имеют и должны иметь социальную направленность! Нельзя пройти мимо того, что ты видишь. Ты должен откликнуться! Это не значит, что надо бить себя в грудь и буквально криком кричать о любви к Родине. Поэт – не трибун и не оратор, он – добрый собеседник. Любовь к Родине – это понятие генетическое. Я все время прошу своих студентов писать с чувством Родины. Не знаю, что такое Родина, но об этом каждое честное стихотворение, где не просто красивое приукрашивание, а подлинная правда┘ Поэзия должна быть образна, зрима и по сей причине доходчива. К тому же поэт – хранитель языка. Этим он ценен, в этом его великая обязанность. Если сравнить нынешнее состояние поэзии с поэзией моего поколения, то можно сказать, что поэзия не застыла. Уверен, что стихи еще зазвучат!
– Что бы вы хотели изменить? В себе в первую очередь┘
– Ответ на этот вопрос я знаю давно и в подробностях, так что могу ответить своими стихами, которые написал почти тридцать лет назад: «Если б заново родиться,/ Знал бы, как состариться┘/ И страница за страницей/ Жизнь моя листается./ Пролистал ее,/ И вижу –/ Будто вновь увиделось, –/ Что все так же ненавижу/ То, что ненавиделось./ Кто не грешен?/ Я грехами/ Выстлал путь мой пройденный./ Не грешил я лишь стихами,/ Что слагал о Родине./ Я своей любимой имя/ Нес по жизни бережно./ Не делил любовь с другими,/ Шел одним с ней бережком┘/ Я листаю жизни повесть/ И доволен повестью:/ Жил я, как велела совесть,/ Не мирился с подлостью./ Я ценил мужскую дружбу –/ Трудную, не скорую./ Знал, что в этой дружбе нужно –/ Другу быть опорою./ Смог я людям пригодиться,/ Жил людским вниманием┘/ Так что заново родиться/ Не горю желанием!»
– А с тех пор заново родиться не захотелось?
– Нет, не захотелось, стихи эти актуальны и сейчас.
