Учимся хамить красиво. 35 нестандартных ответов! ;-)))
1. Чтобы разговаривать с Вами на одном уровне, мне надо лечь.
2. Я не знаю, что вы едите за завтраком, но это реально действует! Интеллект стремится к нулю!
3. Только не надо вынимать наушники из ушей. Не дай Бог сквозняком застудишь мозг изнутри.
4. Мне пора к психологу? Нет, конечно, большое спасибо за дельный совет, но не стоит ровнять всех по себе.
5. Рот будешь открывать у стоматолога.
6. Чтобы меня шокировать, вам придется сказать что-нибудь умное.
7. Еще один гудок с твоей платформы и твой зубной состав тронется.
8.Чтоб ты свою свадьбу в «McDonalds» отмечал.
9. Если бы мне доставляло удовольствие общаться с суками, у меня бы давно уже была собака.
10. Ума как у ракушки.
11. Глядя на вас начинаю понимать, что ничто человеческое Богу не чуждо. У него отличное чувство юмора.
12. Говорите, говорите… я всегда зеваю, когда мне интересно!
13. Украсил бы ты мир своим отсутствием, пока я грех на душу не взял!
14. Из положительных качеств у тебя только «резус-фактор».
15. Я живу напротив кладбища. Будешь выпендриваться-будешь жить напротив меня.
16. Это тебя все любят? А, ну, да, любовь же зла…
17. Да что бы тебе в бане чайной ложкой можно было прикрыться!
19. Ваше право на собственное мнение еще не обязывает меня слушать бред.
21. Слышь, ты, розочка! Тюльпань отсюда, а то как загеоргиню, обсеренишься!
22. Я пришел к тебе с приветом, с утюгом и пистолетом
23. Чем дальше в лес, тем злее дятлы.
24. Лучше умно молчать, чем тупо говорить
25. Это набор слов, или мне нужно вдуматься?
26. Прости что не оправдал твои стереотипы
27. В некоторые головы мысли приходят умирать
28. Он: Мы пойдем к тебе или пойдем ко мне?
Она: Одновременно. Ты – к себе, а я – к себе.
29. Что, словесная нефтескважина иссякла?
30. Дурдом на выезде, психи на природе!
31. Что смотришь? Ты в музее что ли? Ща я тебе устрою культурное мероприятие в двух действиях без антракта! Дам затрещину – голова отлетит
32. А ты, что думаешь, что если на меня громче орать будешь, я буду тише слушать?
33. Ты сейчас у меня очки свои домой понесешь. В разных карманах.
34. Ваш стиль речи напоминает мне базарный говор далеких девяностых конца прошлого столетия.
35. И не надо смеяться! Смех без причины – это признак того, что человек либо идиот, либо хорошенькая девушка. Хочешь убедить меня во втором – для начала побрейся.
Найдены возможные дубликаты
Поселковый гоп-юмор какой-то.
35 способов отхватить по щщам
Ебать, я еще это в 2007 видела на заре ВК
Гайка на 10 и то нестандартнее этих фразочек.
от создателей «вашей маме зять не нужен?»
1) ты имеешь право на свое мнение. Но есть нюанс: интересно оно лишь тебе и твоему психиатру
«Тяжело собирать выбитые зубы сломанными руками» еще есть
Сплошная химия
Мнение Владимира Епифанцева о нашем сайте
Конечно в некоторых моментах можно поспорить, но в чем то он прав. От того и грустно..
С монтированием видоса со сториз что то накосячил с очередностью ролика, так как колхозник ))
Прошу предать ситуацию огласке!
С конца мая текущего года я стал активно проводить рейды по уборке территорий от мусора. Обо всём я пишу в комитет по благоустройству и озеленению нашего города. Пишу жалобы (и заявления) о многочисленных незаконных свалках и о том, что Камазы от неизвестн(ых)ой мне организац(ий)ии скидывают мусор в р. Пивоварку, а также в некоторых местах р. Барнаулки.
И вот, после репортажа «Толка» с моим участием, мне начали, судя по всему, мстить. (Из-за этого, к слову, я выпал из сети и перестал писать о проводимых мною рейдах).
Но давление усилилось. Сегодня под угрозами уголовного преследования и обещаниями посадить «к петухам» мне также звонили двое мужчин (утром и буквально перед тем, как я начал писать этот пост) и требовали прекратить деятельность.
Про Глухаря вообще молчу
Думаю многие сталкивались
Министр социального развития, успокойтесь
О прозвищах в армии
Ответ на пост «Бойцы центра спецназа «Витязь» сняли краповые береты из-за обмана кандидатов из Чечни»
Из-за РПЛ мы теряем великих футболистов
Бедные пикабушники с 49.5
Ответ на пост «Статистика»
Тут многие люди пишут, что заболевших на самом деле намного больше, чем пишут в статистике.
Подержите мое пиво.
За последний год ко мне в поликлинику на рентген приходит очень много людей с вирусной пневмонией и я, прям, почти на сто процентов вижу, что это ковид (есть у нее определенные особенности даже на рентгене). Бывает, что в день до 20-30 таких.
За работу с ковидом мне по закону полагается доплата, поэтому всегда за ними потом очень тщательно слежу.
Но! Роспотребнадзор большинство этих людей в федеральный регистр не вносит! Почему? Этого никто не может уже год понять. Из сотни людей я примерно 1-2 потом в официальных списках нахожу (и, соответственно, за всех остальных никаких выплат мне не идёт).
Это просто абсурд какой-то, Кафка и Хармс вместе взятые. Казалось бы, ну вот человек с вирусной пневмонией, вот пцр, вот диагноз, не может же он никуда пропасть, он должен в списках быть. Ага, щас.
100 рублей
У бэдкомедиана задергался глаз
Марсианские хроники
Ответ на пост «В Обнинске мигранты убили местного жителя»
Поэт Игорь ГУБЕРМАН: «Я храню еще облик достойный, Но, по сути, я выцвел уже. Испарился мой дух беспокойный, И увяли мои «фаберже»
— Избави, Господи, — я меньший дурак, чем вам кажусь, поверьте! Такие знатоки русского мата есть! Я несколько слов просто знаю, которыми более-менее удачно пользуюсь и с наслаждением употребляю.
— И виртуозом в этой сфере вы не являетесь?
— Нет, конечно — о чем вы говорите? Я таких виртуозов слышал, но за ними никто не записывает. Хотя, может, какие-то филологи и делают это — старушки или студенты, — но я таких записей еще не видел, а мастеров, которые могут минут 15, не повторяясь, говорить, полным-полно — я по сравнению с ними аматор.
— Сейчас ваше отношение к мату каково? Особенно в свете того, что в России его запретили законодательно.
Из книги Игоря Губермана «Пожилые записки».
«В Израиле сбываются мечты — притом заветные, глубинные и потаенные, загнанные когда-то сознанием в подполье из-за их очевидной несбыточности, словно земля эта и воздух извлекают из нас нечто, давно уже от самих себя предусмотрительно спрятанное, — как тот инопланетный океан в романе Станислава Лема «Солярис». От этого, быть может, здесь такое количество разводов: подавленная давняя мечта освободить себя от оказавшихся докучными семейных уз оборачивается тут внезапно возможной явью. Стоит присмотреться, и гипотеза моя безумной чушью вам не покажется, а со мною лично история тут произошла простая.
Когда еще в школе учился, последние три года с усердием и страстью кружок художественной самодеятельности посещал — мы там какие-то паскудные и стыдные спектакли ставили, но напомню, что на дворе ныне забытая эпоха раздельного обучения еще стояла, поэтому в кружке этом озоном не только театрального искусства я жадно дышал.
В институте позднее в студенческих капустниках я участвовал и вскоре обнаружил, что в пьяных застольях завывание различных стишков, которые к тому времени я знал километрами, весьма поощряется, и вот однажды (как сейчас, почему-то помню) застенчиво спросил я у своего ближайшего друга, не кажется ли ему, что я чтецом-декламатором могу стать и завывать свой репертуар со сцены. Ближайший друг так дико на меня посмотрел, что вопроса этого я уже вовек и никому не задавал, но знаю точно, что мечта такая во мне тогда завелась и в тайных душевных закоулках поселилась.
Приехав в Израиль, обнаружил я, что сотни читателей моих стишков тут живут, но, кроме удивления (смущения отчасти), ничего такое открытие во мне не пробудило, а земля эта присматривалась ко мне исподволь, копалась в тайниках моих, мне самому уж давно недоступных, и внезапно записным чтецом-выступателем я сделался, собственные стишки завывая.
Не сетую отнюдь, что затаенная на 30 лет мечта сбылась так неожиданно и полновесно, но глядя со сцены в зал, то тишиной его, то смехом наслаждаясь, я, начиная с самых первых выступлений, негодующие, растерянные, недоуменные, глухо замкнувшиеся лица увидел (о рассерженных покачиваниях головой и гневных переглядках нечего и говорить). Читатели мои представить себе не могли, что лексику, присущую стишкам, на сцену я вынесу, которая для них — всегда и вне сомнений — храмом и святилищем благопристойности была. Столкнувшись с этим, немало я растерялся, и, естественно, вынужден был задуматься — и зрителей терять не хотелось, и от стишков, давно любимых, было бы низкой подлостью отказаться».
Тут и придумал я предисловие: на голубом глазу с самого начала упреждал почтенных слушателей, что встречается в моих стишках неформальная лексика, и немедля тенью знатока русской словесности Юрия Олеши себя осенял — он действительно как-то сказал, что много читал смешного, но ничего смешнее, чем написанное печатными буквами слово «жопа», никогда не встретил.
Улавливая первый смех, я понимал, что анестезия действует — чувствительная корка пакостного благоприличия таяла в слушателях прямо на глазах. Причин ее появления и затвердения в нас размусоливать долго не буду, но что она тонка и человек на воле с легкостью и облегчением ее лишается, свидетельствовать могу всем своим сценическим опытом. Чуть позже мой набор успокоительных словес дивной фразой знаменитого лингвиста Бодуэна де Куртенэ обогатился (благословенна будь его память — он мне очень помог жить). Этот академик изрек весомо и кратко: «Жопа» — не менее красивое слово, чем «генерал»: все зависит от употребления».
Чуть позже я сообразил (по лицам, вернее, вычислил и угадал), что закавыка не только в ханжеском целомудрии, привитом нам в детстве, что есть люди, у которых огорчение от неформальной лексики очень сокровенные имеет причины. Условно я их людьми с богатым воображением назвал бы: услышав малопринятое слово, они живо и непроизвольно видят за ним мысленно предмет или процесс и вполне искренне конфузятся. Мне как-то про домработницу одного известного артиста рассказали, которая неприличным слово «яйца» почитала — думаю, в силу вышеназванной причины. Возвращаясь с рынка и давая хозяйке отчет о купленном, она перечисляла овощи, мясо, рыбу, молоко, а после, густо покраснев, негромко добавляла: «И два десятка их» — и даже слово «их» звучало в ее устах слегка неприлично. После я о некоем майоре где-то прочел, который выстроил свое подразделение, чтобы упрекнуть:
— Вот вы сейчас матом ругаетесь, а после этими же руками хлеб будете есть!
Я еще в правильности своего психологического открытия сомневался, как подтверждение подоспело: в одном американском городе подошла ко мне женщина и сообщила, что целиком согласна, такое богатство воображения — факт, а не гипотеза, и она готова подтвердить это случаем из собственной жизни.
Она как-то в весьма интеллигентной компании сидела, и очень-очень интеллигентная дама величественно ее попросила:
— Передайте мне, пожалуйста, хрон.
— Хрен, что ли? — легкомысленно уточнила рассказчица.
У густо покрасневшей дамы восхищенно блеснули глаза, и с явной завистью она спросила:
— Вы прямо так это слово и произносите?
А что касается ревнителей чистоты российского слога, то сквозь их упреки порой сокровенное мировоззрение проступает, и у меня по коже легкий холодок пробегает. Один такой ревнитель моей приятельнице позвонил и возмутился:
— Ты понимаешь, Губерман своими именами все называет, он запросто названия мужских половых органов произносит и даже не брезгует женскими!
Этот глагол — «брезгует» — настолько много о ревнителе говорит, что только жалость к искалеченному человеку я испытал».
. Что вы хотите, в Петербурге старушка однажды мне написала: «Игорь Миронович, много материтесь! Боженька услышит — язык отх. ячит!» (смеется).
В Америке у меня семья есть знакомая, и там матриархат: глава семьи — бабушка, филфак Петербургского университета окончившая. Дети работают, бабушка-филологиня целиком внуку себя посвятила. В Америку он в возрасте одного года приехал, сейчас ему лет восемь-девять, у него прекрасный русский язык с большим словарным запасом, и я знаю много семей, которые русскому этого мальчика завидуют. И вот как-то в гостях они были, внук наизусть первую главу «Евгения Онегина» читал, его и бабушку все хвалили. Выходят из гостей, к машине идут, вторая половина декабря, гололед, и вдруг внук говорит: «Бабушка, однако, на дворе скользко. Дай, пожалуйста, руку — по крайней мере, на. бнемся вместе».
Одна женщина подошла как-то и сказала: «Игорь Миронович, вы вот, что дети неформальную лексику из воздуха получают, но вы забыли, что иногда мы сами им ее на блюдечке подаем — по невнимательности своей. Сидим как-то за столом: я, муж и дочка, дочке семь лет, в первый класс ходит, и вдруг своим ангельским голоском спрашивает: «Папочка, а что такое полный п. ц?». Муж покраснел, умоляюще на меня посмотрел, а потом выдал: «Понимаешь, ласточка, это такая ситуация, когда сложилось все очень х. во».
«САМЫМ БОЛЬШИМ ВЕЗЕНИЕМ В ЖИЗНИ Я ЖЕНИТЬБУ СЧИТАЮ — БАБУ, КОНЕЧНО, ЖАЛКО, НО. »
— У вас замечательная, я знаю, семья, и, как мне кажется, свою тещу даже больше, чем жену, вы любили.
— Нет, батенька, это вы ошибаетесь, потому что любовь к теще и любовь к жене — разные вещи, и я надеюсь, вы это знаете, поэтому не совмещайте, чтобы такую, как нынче, глупость больше не спросили, но тещу я очень любил и до сих пор память ее ценю, мы ее поминаем.
— Это же писательница Лидия Либединская, и ее муж, Юрий Либединский, тоже известным писателем был.
— Увы, я его не застал.
— Вы сегодня произведения родни перечитываете?
— Да я и при жизни их не читал.
— Но хвалил (улыбается). Я тещу любил, а любовь — это же штука такая, батенька! О чем вы говорите? Сколько раз вы недоваренный или недосоленный суп своей жены хвалили?
Из книги Игоря Губермана «Книга странствий».
«У тещи моей уже 14 внуков и 10 правнуков — достаточно хоть мельком молодежь нашего клана увидеть, чтобы сразу же понять: число это будет неуклонно расти, умножаясь параллельно сразу в двух странах. Я даже стих однажды написал:
Когда гуляю в шумной роще
Своей бесчисленной родни,
С восторгом думаю о теще,
Откуда вышли все они.
Я этой разновозрастной родне лучшей в моей жизни шуткой обязан. В городе Москве это случилось — как-то поздно вечером заплакала, устав от гостевания, одна очень маленькая тогда девочка, и я сказал ей:
— Не плачь! Сейчас откроется дверь, и твоя пьяная прабабушка войдет.
В ту же секунду отворилась дверь, и прабабушка (уже под 80 лет) вошла, почти до крайнего предела каким-то возлиянием по поводу очередного юбилея Герцена или открытия какой-нибудь мемориальной доски освеженная.
Теща моя Лидия Борисовна — интеллигентнейший человек, постоянная участница всяких культурных мероприятий. Недавно в Тель-Авив мы приехали, там заезжий сумашай-американ доклад о некоей советской школе делал (как раз о той, где некогда теща училась), и у входа в университет покурить остановились. Вокруг неописуемая красота из зелени и всяческой архитектуры была, теща глубоко и с наслаждением сигаретой затянулась, дым выдохнула и, на окружающий ландшафт глянув, с чувством сказала:
— Жена вас всегда понимала?
— Думаю, что да, иначе 50 лет такое животное не терпела бы, и вообще, самым большим везением в жизни я женитьбу считаю. Бабу, конечно, жалко, но.
Я в семейной жизни 50 лет счастлив — не знаю, как жена, правда, но в графе «семейное положение» во всех анкетах пишу: «Безвыходное». Супруга часто обижается, что над семьей я смеюсь, но сама издевается надо мной как хочет. Однажды в комнату, где я работаю, залетел голубь и затрепыхался, так она кричать стала: «Гони, гони его скорее, а то он насрет на тебя, как на литературный памятник!».
Кстати, вы знаете, почему любящие жены нервничают, когда их мужья домой поздно ночью приходят? Волнуются, что что-нибудь хорошее с ними случилось.
Зря жены квохчут оголтело,
Что мы у девок спим в истоме:
У нас блаженствует лишь тело,
А разум думает о доме.
Ну а о себе я так написал:
Вовсе не был по складу души
Да, Господь, я немало грешил,
Но учти, что естественным способом.
— За все, что неправильным считает: за легкомыслие, беспечность, глупые поступки, невоздержанность в интервью.
Из книги Игоря Губермана «Вечерний звон».
«Это много лет назад в Новосибирске было, а точнее — в Академгородке, который рядом: в зале множество высоколобых лиц, отчетливо и грустно изнуренных интеллектом и безостановочной работой мысли я обнаружил. Я давно уже уважение к ученым питаю и немедленно решил, что серьезные стихи им почитаю, а такие у меня есть, и кто не верит, пусть при случае удостоверится.
Зал там амфитеатром расположен, и все зрители прекрасно мне были видны. Спустя примерно полчаса я вдруг увидел, что приятель мой (который меня туда и привез) смеется, сукин сын, в одном из кресел последнего ряда, а в антракте, когда ко мне он зашел, я спросил немедля, почему он, засранец, смеялся, когда высокие серьезные стихи я читал. Приятель объяснил. Рядом с ним две молодые женщины оказались, по виду и по манерам весьма научные сотрудницы (после антракта я их не обнаружил — пересели, очевидно), и одна из них громким шепотом подруге сказала:
— А смотри-ка, в Израиле ему нелегко, должно быть, живется — вон брюки у него далеко не новые, совсем изношены.
— Нет, ему это, наверное, безразлично, а жена не смотрит за ним, — отозвалась вторая женщина.
— Чем ваши дети занимаются?
— Старшая дочка трех дочерей родила (здесь она на вычислительной машине работала, а сейчас — в детском саду воспитательницей), а сын у меня программист, у него контора своя (кстати, в Москве тоже, по-моему, отделение есть). Он какой-то геофизикой такой, программированием занимается, часто в командировки ездит, но, очевидно, возвращается, потому что пятеро детей уже.
— Восемь внуков у вас!
— Да, такое вот счастье, но мужиков, к сожалению, только двое.
— Как хоть кого зовут, помните?
— Помню, но просил бы об этом меня не расспрашивать (смеется).
— Общаться с внуками удается?
— Это они со мной не общаются — я-то не против.
— Кто-то из них вас вам напоминает?
— Пока нет, по счастью.
— Дети деньги из вас не тянут?
— А вы когда-нибудь видели детей, которые денег не просят? Какие-то странные вопросы вы задаете — я им и сам даю.
— Ну, мы с женой помогаем ему, когда чувствуем, что нужно.
— Ощущение семьи у вас крепкое? Семью свою кланом вы ощущаете?
— Да, и когда все они у нас за столом собираются, даже слеза прошибает, так они мне симпатичны.
— Сентиментальный вы человек.
— Я просто старый, а сентиментальность с возрастом, со склерозом приходит, с выпивкой. Эта черта разным людям присуща — злодеи, например, необыкновенно сентиментальны.
«ПАДАЛ ЛИ Я КОГДА-НИБУДЬ? ПАДАЛ, НО НЕ УШИБАЛСЯ»
— Смотрю я на ваш нос — не красный он и не синий.
— Нет, я не в том смысле — просто слышал, что выпить как следует любите.
— До сих пор к рюмке прикладываетесь?
— Последние годы — виски, хотя была пора, когда несколько лет джин любил.
— Нет, другой — хороший, настоящий, который с тоником. Водку и коньяк любил всегда, но сейчас — виски.
Чего уж греха таить, выпивка в моей жизни большую играет роль, порой даже целительную. Семь лет назад мне операцию сделали — сложную, полостную, лежу я в палате, где человек семь всего, и ко мне мужик в белом халате подходит — молодой, русскоязычный. «Игорь Миронович, — говорит, — мы очень вас любим и постараемся, чтобы все у вас было хорошо. Мы вас сейчас усыпим, вы как себя чувствуете?». — «Плохо, — честно признался я, — начинайте без меня. ».
Он рассмеялся и ушел. Сделали мне операцию, в палату вернули, там капельницы, то да се. Приходит он снова: «Игорь Миронович, почему вы не едите? Уже вторые сутки, надо бы». — «Да, — отвечаю, — что-то не хочется. А что у вас имеется?». Он: «Только полбутылки виски — Сhivas Regal». Я: «Неси скорее! Только у местного профессора спроси, можно мне выпивать-то?». Он удивился: «А чего вы меня так обижаете? Я и есть ваш местный профессор».
Принес он мне виски, мы глотков пять, наверное, отпили, вечером приятель меня проведал — мы это все допили, покурили — и я поправляться стремительно начал! Уже на четвертый день после операции снова стишки писал — ну, грустные, конечно: больничные.
Все обвисло в талии,
И болтаются на теле
— Виски — это хорошо, а в советское время водку, небось, пили?
— Постоянно — я только сухие вина почему-то не люблю, не говоря уж о портвейнах, даже самых хороших. Джин пил — наверное, потому, что его тогда нигде не было. Мой товарищ Останкинскую телебашню строил (он там главным электриком был и жив до сих пор), «Бифитер» там покупал, нам приносил, и все сбегались, конечно.
— Сколько всего выпить вы можете? Ваш абсолютный рекорд какой?
— Я никогда это не измерял.
— Но много укладываете?
— Падали когда-нибудь или нет?
— Падал, но не ушибался (смеется).
— С кем вам особенно выпить приятно?
— Пью только с теми, к кому хорошо отношусь, и с друзьями — не делать этого со случайными людьми уже научился, но когда-то всякое бывало.
— Еще в СССР приходилось, да?
— Нет, не приходилось — доводилось, случалось.
Из книги Игоря Губермана «Пожилые записки».
«От общения с подлинно замечательными людьми порою мелочь, анекдот, пустяк остается, но вспоминать его невыразимо приятно. Много, очень много часов посчастливилось с Гришей Гориным мне общаться — безусловно лучшим русским драматургом (двумя его великими пьесами — о Свифте и о бароне Мюнхгаузене — будет наслаждаться, уверен, не одно поколение). Запомнил, однако, почему-то лишь одну историю той поры, когда молодой врач Горин после института в «Скорой помощи» работал. Приехав по вызову, обнаружил он у дряхлого еврея острое воспаление печени, решили в больницу его забирать, и два дюжих санитара выносили уже стонущего старика с сомкнутыми от боли глазами на носилках, но он приоткрыл вдруг глаза, глянул на стоявшего над ним врача и прошептал еле слышно:
— Да, я еврей, — растерянно ответил Гриша.
— Скажите, доктор, — тихо продолжил старик, — а могут ли печеночные колики быть от того, что съел слишком много мацы?
— Конечно же, нет, — отреагировал Гриша быстро и недоуменно.
Откуда только взялись силы? — старик вдруг привстал на носилках и, обращаясь торжествующе к роскошной пышнотелой блондинке — жене сына, своей невестке, — воскликнул:
— Слышишь, мерзавка? — и впал снова в болезнь.
Кстати, с именитыми людьми повстречавшись, порою не только интеллектуальное впечатление получаешь — мне, к примеру, знаменитый на весь мир артист Борис Ливанов очень сильный подзатыльник однажды дал. Грузный и вальяжный, он сидел величаво за столиком в ресторане Дома актера, а меня туда приятель провел — сам я никакого отношения к такому элитарному месту не имел и вряд ли сумел бы туда просочиться (приятель мой откуда-то Ливанова знал и не замедлил мне это продемонстрировать). Полуобернувшись от соседнего стола, величественно поведал Борис Ливанов, что только что в Англии был, там шили ему для какого-то приема специальный фрак, и у портного не хватило метра, чтобы его плечи измерить, а в театре их костюмер сказал: «Ливанов есть Ливанов».
По молодости лет и злоязычию упустить такого шанса я не мог и голосом наивным (получилось), тоном простака-провинциала спросил:
— А вы в театре работаете?
В награду жуткий подзатыльник заработал — если бы не общий смех, старик ударил бы меня еще раз и ловчее. Больше он ни разу к нам не обернулся.
Не знаю, писать ли мне, что водку с Юрием Гагариным пил? (И сукой быть, и век свободы не видать, если вру). До сих пор памятен мне этот несчастный, спившийся так быстро человек, обреченный, как подопытные кролики, но уцелевший в космосе и полностью от славы сломавшийся (кстати, наша участковая врачиха периодически раз в полтора года сходила с ума, считая себя Юрием Гагариным, а после выздоравливала и впадала в депрессию, что не мешало ей работать и бюллетени и лекарства выписывать). Повезло мне случайно: со мной тогда повсюду одна редкой прелести подружка шлялась, и завел я ее в свой журнал «Знание — сила», когда мы там с фантастом Станиславом Лемом встречались. Довольно интересная шла болтовня, а мой приятель, всех перебивая, все домогался у Лема, чувствует ли тот, что философией своей Кафке обязан.
Мудрый Станислав Самойлович (да, да, и Лем тоже) вяло отшучивался, ибо явно не хотелось ему быть кому-то обязанным — он в зените славы своей тогда находился, но приятель все про Кафку настырничал, это неудобным уже становилось. Я его по дружбе решил оборвать, удобную секунду нашел и сказал: «Старик, не кафкай».
Громче всех советник польского посольства по культуре засмеялся (он повсюду Лема сопровождал), поэтому, когда после встречи он предложил мне провести вечер вместе, отнес я это, слепой дурак, к его восторгу перед моим остроумием, а спохватился только уже в ресторане, где он соколом над моей подружкой стал виться. В том же зале (все это в гостинице «Советская» происходило) у окна с большой компанией Гагарин сидел, и человек пять молодых людей с невыразительными лицами покой их от пьяных изъявлений посетителей охраняли.
Напившись почти сразу, мрачно думал я, что вот и Достоевский поляков не любил не случайно, и что с этим паном Пшекшипшевским (фамилии его уже не помню) тягаться мне не по силам, и впервые в жизни ощутил, до какой кошмарной степени мой любимый свитер заношен. Было мне нехорошо и смутно, а еще он все время в общую беседу вежливо меня вовлекал, по каковой причине я и вовсе злобным идиотом себя чувствовал. Тут я ему и промямлил, что вот до Гагарина даже ему, чтобы выпить, не дотянуться — не учел я, что в минуты эти ощущал себя посольский поляк молодым весенним оленем и все на свете ему было доступно. Он даже сам к столу тому не пошел, а официанта подозвал, тот одного из молодых людей в белых рубашках с невыразительными лицами окликнул, посольскую карточку ему дал, и минут через пять за стол наш Гагарин присел.
Пан по культуре о чем-то живо с ним заговорил, чистую рюмку принесли — я же в свою (напился уже по край) с отчаянья минеральную воду плеснул, и, чокаясь, исторический герой усмешливо мне сказал:
— А что же ваша водка пузырится?
Тем не менее чокнулся, и руку мы друг другу пожали — это он так честь соседней дружеской державе оказывал.
. Между прочим, девку я тогда не потерял: чуть позже к одному нашему общему знакомому она от меня сбежала — плевый был такой музыкантишка, после он музыку бросил и осветителем в кино стал работать.
Нет, не ради хвастовства и фанфаронства (точнее — не только ради этого) из памяти мы такие встречи выуживаем, ведь о людях знаменитых писать лестно и легко. Лестно — от иллюзии причастности к их сонму, а легко — поскольку читается с благодарностью, особенно если рассказ твой образ выдающегося человека снижает, слегка смешным, доступным слабостям, понятным и земным его делает. Поэтому, быть может, и столько баек о злодеях нашей эпохи возникло: нечто очистительное и раскрепощающее в нашем многомиллионном смехе было, и — от гипноза освобождающее, в коем все мы много лет находились, а покаянный стыд, что так долго этим ничтожествам верили, позже приходит (к тем, к кому приходит вообще)».
— Когда выпиваете, вдохновение вас посещает?
— Да, безусловно, но не стихотворческое.
— На что в этом состоянии вы способны?
— Не знаю, с памятью у меня плохо, но способен.
Налей нам, друг! Уже готовы
Стаканы, снедь, бутыль с прохладцей,
И наши будущие вдовы
Охотно с нами веселятся.
«ПОЛИТИЧЕСКИХ НОВОСТЕЙ НЕ СМОТРЮ, ПОТОМУ ЧТО, ВО-ПЕРВЫХ, БРЕЗГЛИВ, А ВО-ВТОРЫХ, БЕРЕГУ ВРЕМЯ»
— Что может вас, человека, который сам юмор рождает, сегодня рассмешить?
— Абсолютно все. Ваши вопросы, например, — я просто вежливый, поэтому сдерживаюсь, а еще зрительские записки.
Из книги Игоря Губермана «Вечерний звон».
«После каждого концерта с увлечением охотника за мелкой дичью заново все записки перебираю — в тех из них, которые уцелевают, непременно какое-то есть зерно, и похвала тогда приятна особенно.
«Дорогой Игорь Миронович, я родилась в Тарусе и с детства ваши книги читаю, поэтому только до восьмого класса и доучилась».
«Очень жалеем, что пришли на ваш концерт без памперсов».
«Вас надо слушать на пустой желудок — я об этом не подумал и поел. Теперь сижу, боюсь смеяться, чтобы не пукнуть».
«Игорь Миронович, вышел в туалет, не прощаюсь. Гриша».
«Спасибо, мы каждый раз с огромной радостью с вашего концерта уходим».
«В 95-м году вы в Днепропетровске в клубе милиции выступали (вы даже по этому поводу пошутили). Ваш вечер неожиданный резонанс имел — дело в том, что этот клуб рядом с областным кожвендиспансером находится, и на следующий день в местной газете тревожная заметка появилась: «Горожане очень обеспокоены тем, что вчера около кожно-венерического диспансера было огромное скопление хорошо одетых людей определенной наружности».
«Игорь Миронович, человек, который лишил меня невинности, читал мне ваши стихи — это было лучшее, что он делал!».
«Спасибо! Лучше быть в шоке от услышанного, чем в жопе от происходящего».
А вот четверостишие попавшееся:
И это не хвалебная сентенция,
У них, помимо эмоциональности,
В Казани я получил записку: «Игорь Миронович, заберите нас с собой в Израиль. Готовы на опасных территориях жить, уже обрезаны. Группа татар», а одна девчушка в Саратове грустную записку прислала: «Игорь Миронович, что вы все про евреев читаете? Есть ведь и другие, не менее несчастные. ». В Самаре женщина призналась: «Я пять лет с евреем жила, потом расстались. С тех пор была уверена, что с евреем на одном поле срать не сяду, а на вас посмотрела и подумала: сяду!».
Из книги Игоря Губермана «Книга странствий».
«То, что от вас балдеет жена, — мне написали, — это понятно, но почему балдею от вас я? Мне очень страшно. ».
А вот замечательно меланхолическое двустишие:
Столько вас, евреев, сразу
Я не видела ни разу.
«Уважаемый Игорь Миронович, огромное вам спасибо! Вы так мозги женщинам стишками запудрили, что одна из них в перерыве в мужскую кабинку зашла (где был я). С приветом (подпись)».
В Минске получил я записку, которую в Белоруссии теперь с особенным удовольствием цитирую (хотя упомянутое в ней имя повсюду в мире хорошо известно). Я подборку читал, которая двустишием открывалась:
В замыслы Бога навряд ли входило,
Немедленно на сцену записку кинули — я ее, естественно, сразу поднял и огласил. Там было написано: «За мудилу ответишь! Лукашенко».
— Когда телевизор вы смотрите, те же политические новости, что-то вас смешит или, наоборот, расстраивает?
— Политических новостей не смотрю, потому что, во-первых, брезглив, а во-вторых, берегу время.
Ни вверх не глядя, ни вперед,
И наплевать нам, чья берет
«НЕ ВСЕ, ЧТО С НЕБА, ШЛЕТ НАМ БОГ — ДОВОЛЬНО МНОГО ШЛЮТ И ПТИЦЫ»
— Что за история у вас с моржовым достоинством произошла?
Позже, когда вопрос об эмиграции в Израиль решался, я спросил у супруги: «Как думаешь, хер моржовый вывезти разрешат?». — «Да ты хоть свой вывези», — ответила она, а когда уезжали, я таки взял его, но таможня не пропустила: «Это по ведомству Министерства культуры. Поделочная кость, не положено». Пришлось в Москве сувенир оставить, но я не успокоился и однажды, приехав в Россию, пять палок колбасы купил, его под одну из них замаскировал и все-таки увез, не бросил на произвол судьбы.
— Где же он у вас теперь хранится?
— Висит. Среди картин.
— Любимый анекдот у вас есть?
— (Пауза). Нет, наверное, и хотя я очень много их знаю, совсем уж любимого. Могу рассказать, но вы его все равно. Лучше приличным поэтому ограничимся.
— А вы и неприличный расскажите — вам, по-моему, не привыкать.
— Тогда очень хороший анекдот про сегодняшнее искусство. К знаменитому композитору такой же известный кинорежиссер пришел и говорит: «Смотри, старик, вот, значит, кино у меня, и заканчиваться оно будет так: холм, одинокое дерево, желтые листья летят, и к этой части твоя музыка мне нужна».
— Экий вы смешливый, батенька!
— Это, по вашей классификации, приличный был анекдот?
— Тогда неприличный теперь.
— Не то слово! — я только думаю теперь, как к следующему вопросу после него переходить. Вы верующий человек или нет?
— Славный у вас переход, молодец! Верующий, да, но ни в синагогу, ни в церковь, ни даже в мечеть не хожу.
— Во что же вы верите?
— Ну, как? — верят обычно в Бога.
— То есть на полном серьезе в него верите?
— Ну, может быть, вру — даже не знаю: поскольку не хожу никуда, может, и не верю. Трудно сказать. Замечательное вот слово «агностик» есть — немножко научное, но переводится очень просто: «Не знаю». Вот и я не знаю. Иногда кажется, что-то есть. О Боге я много стихов пишу — ну, например, это.
На кепку мне упал комок
И капля тронула ресницы:
Не все, что с неба, шлет нам Бог —
Довольно много шлют и птицы.
Даже в тюрьме я о Боге писал, а сейчас особенно — в Израиле он, как известно, гораздо ближе.
«О СТАРОСТИ ДУМАЮ НЕПРЕРЫВНО И ОЧЕНЬ МНОГО О НЕЙ ПИШУ»
— Вам 79 лет, вы прекрасно выглядите, творческий расцвет переживаете, а о старости думаете?
— Непрерывно, и очень много о ней сейчас пишу, даже книжку стихов и прозы выпустил, которую вам всем, молодые люди, рекомендую — «Искусство стареть» она называется.
— За молодых людей спасибо отдельное.
Из книги Игоря Губермана «Книга странствий».
«Лично ко мне старость в 98-м году, 24 октября в 11 утра, в маленькой гостинице в Вильнюсе заявилась. Мы накануне изрядно выпили, большой и получившийся был концерт, и, хотя в похмельном, но отличном настроении проснувшись, к большому зеркалу я подошел, душа моя уязвлена стала. Боже мой, что там я увидел! Она пришла, подумал я — не зря утреннее время так не люблю, она знала, когда прийти. Я одного своего давнего приятеля вспомнил, который уже раньше меня таким же образом в зеркало заглянул, — только теперь его прекрасные спокойные слова, произнесенные в ответ на приглашение на некое застолье зайти, которое для телевидения будут снимать, осознал сполна.
— Наш народ столько пережил, — мягко сказал он, — стоит ли ему еще и мое лицо видеть?
Она пришла, снова подумал я, и вести себя нужно достойно, а для этого следовало сразу обдумать, что хорошего старость с собой приносит и за что надо ей быть благодарным.
Я еще очень многое могу, но уже почти ничего не хочу — вот первый несомненный плюс, и никаких претензий за то полное наплевательство на злобу дня, которое всегда в вину мне вменялось, человеческое общество уже не может мне предъявить. И оптимизм, который даже не душе моей, а в целом организму свойствен, толковаться теперь как простительное слабоумие дряхлости будет. Шутки мои — старческое недержание речи, брезгливое незамечание подонков — нарастающий склероз, легкомыслие с беспечностью на пути впадения в детство клинически естественны, а с этими психологическими льготами еще немало лет до света в конце туннеля можно тянуть.
Я успокоился и выпил за ее приход большую рюмку. Нет, наслаждение ничуть не изменилось, а старикам то бытовое пьянство, кое в зрелом возрасте, для дел и всяческих свершений назначенном, осуждают, вполне простительно. Старость между тем уже просочилась неслышно внутрь, и с острым удовольствием я подумал, что нынче на закате непременно поспать следует, — я это заслужил и полное на то право имею. Нет, спал я и раньше (даже в ссылке с работы убегать умудрялся), но прежде смутное ощущение вины перед Божьей заповедью трудиться у меня было, а теперь чист я, как херувим.
Я еще рюмку выпил (больше в бутылке не было — пора было идти в магазин) и снова в зеркало глянул. Черты мои слегка разгладились — старость окончательно и навсегда внутрь меня ушла, на лице пометы и следы оставив, которые отнюдь не красили. Ну что ж, подумал я, на склоне лет у каждого лицо, которое он заслужил, — теперь мне с этим жить, и по возвращении домой немедленно решил знаменитое сочинение Цицерона «О старости» прочитать: оно давно было припасено, но неминуемого ждало часа — он настал.
Вернувшись, решение я осуществил, но, о Боже, как был разочарован! Цицерон о старости деятельной, активной, умудренной и всеми уважаемой писал — это явно мне не светило. Кое-какие выписки я все же сделал. Цицерон (ему в то время чуть за 60 было) от имени Марка Катона Старшего говорил — так было красивше и убедительнее, ибо Катону было в это время уже 84. Это эссе (как мы его сегодня назвали бы), почти две тысячи лет назад написанное, те же боязливые содержало вопросы, что и ныне задаем мы себе, близость сумерек ощутив. Некий длинный пассаж процитирую поэтому немедленно:
«. Всякий раз, когда я обнимаю умом причины, по которым старость может показаться жалкой, нахожу их четыре: первая — в том, что она будто бы деятельности препятствует; вторая — в том, что будто бы тело она ослабляет; третья — в том, что будто бы нас всех наслаждений лишает и четвертая — в том, что будто бы приближает нас к смерти».
«В ОРГАНАХ СЛАБОСТЬ, ЗА КОЛИКОЙ СПАЗМ, CТАРОСТЬ НЕ РАДОСТЬ, МАРАЗМ НЕ ОРГАЗМ»
— Скажите, старость — это плохо или это просто вот так?
— В зависимости от того, как к ней вы относитесь, во всяком случае, как только рыдать, плакать и усиленно лечиться начинаете, она вас настигает. Помните, в каком-то фантастическом романе (думаю, что у Брэдбери, а может, и нет) планета была, на которой все дикие звери, хищники, обитали слепые и на запах страха шли? Думаю, что старость — что-то в этом роде: когда боишься ее, стареешь быстрее.
Старинный анекдот расскажу. Очень дряхлый еврей к врачу-сексопатологу пришел: «Доктор, что-то мы слишком давно с моей женой Цилей не трахались». Врач ему: «Как давно?». — «Не помню — давайте ей позвоним, спросим». Набирает номер: «Циля, когда мы с тобой последний раз трахались?», а в трубке голос: «Кто говорит?».
Все мы знаем, что старики капризны, скучны, любят советы давать, но они никуда не спешат, иногда дивные слова произносят. Был несколько лет назад в Тель-Авиве случай: старик на остановке автобуса настоящего панка увидел. Ярко-красная грива, здесь гладко выстрижено и ярко-синим покрашено, там — ярко-зеленым, и старый еврей с него глаз не сводит. Они на остановке вдвоем, автобуса нет, наконец, панк не выдерживает и говорит: «Ну что вы на меня уставились? Вы что, в молодости всякие безумства и безрассудства не совершали?». Старик в ответ: «Совершал! В молодости с попугаем я переспал и смотрю, не ты ли мой сын».
Из книги Игоря Губермана «Книга странствий».
«Главный старческий порок — и нам никак его не миновать — горячее и бескорыстное давание советов. Как на это молодые реагируют, можно не распространяться, ибо одну московскую историю я помню, которая сполна тему исчерпывает. Около заглохшей машины взмокший от бессилия водитель возился — то в моторе копался, то с надеждой напрасно завестись пробовал. Разумеется, вокруг уже несколько советчиков стояли, причем наиболее активным из них старикан был, который, кроме всяческих рекомендаций, одновременно сомнение в успехе выражал. Наконец, аккуратно отерев со лба пот, молодой парень-шофер изысканно сказал ему, не выдержав:
Я эту тему — старости — очень люблю и размышляю о ней много.
Грустно думать под вечер мужчине
О своей догоревшей лучине.
Я храню еще облик достойный,
Но, по сути, я выцвел уже.
Испарился мой дух беспокойный,
Теперь живу я, старый жид,
И на столе моем лежит
На пути к окончательной истине
Мы не плачем, не стонем, не ноем.
Наши зубы мы некогда чистили,
А теперь мы под краном их моем.
К очкам привыкла переносица,
Во рту протезы, как родные,
А после пьянки печень просится
Уйти в поля на выходные.
Дряхлеет мой дружеский круг,
Любовных не слышится арий,
А пышный розарий подруг
Уже не цветник, а гербарий.
Из книги Игоря Губермана «Вечерний звон».
«Мне даже и на улицу надолго выйти неохота — до того дошло, что не каждый день осведомлен, какая на дворе погода, а если по некоей необходимости на улице окажусь, сразу кашляю, поскольку свежий воздух в дыхательное горло мне попадает.
В сегодняшнем существовании моем несомненное достоинство есть: я никуда не тороплюсь, поскольку всюду уже опоздал. Отсюда — плавная медлительность суждений моих и благостная снисходительность во взгляде на бегущих и спешащих — им ведь, бедолагам, даже ночью календарь с разметкой мельтешения на полную неделю снится, а мои деловые попечения все там же, где мечты и упования, остались.
Зато способность к сопереживанию и впечатлительность души, по счастью, не только что в нас сохранны — более того, они, похоже, обострились и усугубились. Жаль немного, что играют эти струны более от книг и телевизора, чем от реальной жизни, на которую давно мы рукой махнули, а мысли не бурлят уже, а вяло шелохаются, как усталые и снулые раки, но в этом же целительная благость отдыха от канувших былых переживаний в откипевшем прошлом и состоит.
За собственной старостью лучше всего наблюдать утром. Голова болит или кружится — даже если пили накануне мало или нехотя, в различнейших частях проснувшегося тела ощутимо ноет, колет, свербит или потягивает (если ничего такого нет, значит — уже умер). Вообще специалисты утверждают, что здоровая старость — это когда болит все и везде, а нездоровая — в одном лишь месте: тут полезно себя за то похвалить, что встал все же самостоятельно, и желающие могут за это благодарность Богу и судьбе вознести (и будут, несомненно, правы). Застенчивая вялость организма побуждает об отдыхе размышлять — на склоне лет вообще ведь гораздо меньше времени надо, чтобы усталость ощутить, и гораздо более — на отдых от нее, однако же сразу ложиться неудобно (миф о святой необходимости трудиться хоть и мерзок, но живуч), к тому же завтрака с горячим кофе дождаться хочется. После него ничуть не лучше, и хотя общая туманность ощущений чуть светлеет, в просветах ничего хорошего не проступает. Очень рюмку выпить тянет, а мысли о холодном пиве освежают сами по себе. Уже почти 11 к тому же — это время, когда можно влечению уступить, а в утреннем глотке двойной высокий смысл имеется: ты жив и свободен!
Утренняя легкая заправка еще и тем хороша, что помышления о вечере с его законной выпивкой улучшает всерьез, но главное — не слушать с утра радио и не читать газет, ибо от этого жить вообще не хочется, а если передача бодрая и с оптимизмом, еще и чуть подташнивает. Никто пока не позвонил, а значит — планета вертится, и Мессия не пришел.
Особенно также важно до полудня в зеркало на себя не смотреть, что может душу на весь день покалечить, а чистить зубы, умываться и причесываться хорошо вслепую. Кстати, люди оттого, возможно, и лысеют (а точнее — затем), чтобы можно было причесаться, в зеркало не глядя, — это нечаянный гуманизм природы, и зубы в пожилые годы лучше чистить, изо рта вынув, — зеркало тут совсем не нужно. Ну, сами посудите: если знаешь, как плохо ты выглядишь, зачем же в этом лишний раз убеждаться?
И вообще, насчет изображения в этом коварном и безжалостном стекле: на склоне лет полезно готовым быть ко всему. От перенесенных печалей, страхов и невзгод все люди с возрастом на печальных пожилых евреев похожи становятся (что далеко не всем приятно). Или — на китайцев, много лет среди татар живших, а старики, кто поумнее (и поэтому в жизни страдали больше), — и на тех, и на других, так что лучше к своему отражению не приглядываться — подмигнул и умываешь руки.
О времени вставания следует отдельно сказать, а то чуть эту тему не упустил. У Льва Толстого в «Войне и мире» замечательно оплошные слова есть: «Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам» — подобной чуши я от «зеркала русской революции» не ожидал. Не обобщай, и обобщен не будешь, как часто бабушка моя говорила: не все, но большинство спят на склоне лет помногу и со вкусом, и радость позднего вставания — достойная награда за пожизненную утреннюю пытку звоном подлого будильника.
Конечно, избавиться от обаяния бесчисленных и гнусно назидательных пословиц типа «Кто рано встает, тому Бог дает» или, к примеру, «Ранней пташке — жирный червяк» нелегко — это когда-то бедные крестьяне, наглухо весенними посевами и сбором урожая осенью закрепощенные, придумали, зато зимой почище, чем медведи, они спали, а ведь у нас, ровесники, как раз зима пришла! Я уж о дивных снах не говорю, которые поздним утром нам снятся и которые безмерно сладостны, поскольку о весне они и о лете, а что долгий сон для здоровья целебен, даже и врачи теперь не отрицают. Так что спи спокойно, дорогой товарищ, и чем долее ты спишь, тем позже произнесут над тобой эти слова!
По поводу бессонницы у многих стариков читал я и слышал, но не знаю, как это случается: лично я, если вдруг сразу не засыпаю, думать о высоком, нравственном и светлом начинаю — например, о смысле жизни, и лучшего снотворного не представляю.
Кто-то сказал недавно (или написал), что старость — это время, когда наше телесное состояние не позволяет физическим трудом заниматься, а состояние рассудка — умственным. Второе — чистая неправда, более того, есть авторы, которые считают, что на склоне лет как раз целебно и спасительно осмыслением итогов прожитого заняться и о канувшем былом размышлять. У Сомерсета Моэма (на то он и настоящий писатель) тягостный вопрос однажды возник: в чем смысл такого подведения итогов таится? — и, подумав, сам себе честный англичанин ответил, что нет в этом ни пользы никакой, ни даже смысла, только утоляется при этом нечто, чему точного названия не имеется. Ну, то есть шараду читателю закрутил, где разгадка ребуса внутри кроссворда находится».
— Сколько вам в душе лет?
— Ну, жена, когда идиотом меня называет, говорит, что 13, но мне кажется, я чуть постарше.
На склоне лет ужасно тянет
К душеспасительным мыслишкам.
Надеюсь я, что Бог не станет
Ко мне при. бываться слишком.
Еще мы не в полной отключке,
И нам опасения лестны,
Что как бы на свадьбе у внучки
