где жизнь уже не дорога как та синица

Аль Квотион. Стихи

Птица садилась к нему на плечо,
что-то теплело от тоненьких лапок,
грело, и было почти горячо,
словно в груди под рубашкой был клапан,
он открывался. И песни текли
охрой закатной, в них тикало сердце,
птица-синица смотрела из них
взглядом летающим птицемладенца.

Легкое тельце, небесна, мала,
он в неё верил, как мы верим раю,
словно на ладан на крылья дышал,
тонкой душой её пух обнимая.

Птица-синица, наследница туч,
месяц гнездовий и облака месяц,
месяц плеча, месяц «я улечу»,
что ей до мальчика, что ей до песен,
если от крыльев так сладко, легко.
Песенный мальчик, влюблённый в синицу,
умер.
Но где-то не здесь, далеко,
вздрогнули перья у маленькой птицы.

Я слышу шуршание перистых крыльев,
слепой, я не вижу, но знаю — ты рядом,
скребусь пауком в опустевшей квартире
и путаю лирику с пошлостью мата.

Кидаю банальные спелые тексты
в кишащие масками плотные сети.
И всё, что осталось: слова и рефлексы
они превращают в ужимки и сплетни.

Я чувствую взгляд на заштопанном сердце,
но так не люблю уходить в многоточье,
пишу тебе снова, пишу в ритме скерцо,
вбивая молитву «услышь» в междустрочье.

Пою, разбиваясь сонатой о стены,
рифмую шаги с опечаткою «выход»,
кричу на подмостках безумной арены,
срываюсь на шёпот, на возглас, на выдох.

Тебе, всё тебе, ты услышишь, я знаю,
и вдруг обернешься, надавишь на тормоз,
я слеп, я пою, я кричу, я скучаю,
мой ангел бессменный, иди на мой голос,

***
Вчера ко мне приходило счастье.
Оно было одето в осень, пахло разноцветными дождями и почему-то пряниками.

Мы сидели на кухне, я угощал его горячим чаем, а оно добавляло в него насушенные за август лепестки опавших звезд.

Потом оно село на мой подоконник и тихонько запело.

Оно пело о светлом, о важном, о любимом, о том, что молча живёт в сердце и делает руки нежными, оно пело о смехе людей, похожем на тёплый янтарный ветер, и о мокрых от росы тропинках, ведущих к тому, что ищет каждый.

Мы провели вместе всю ночь.

Оно то птицей садилось на плечо, то мягкой урчащей кошкой лежало на коленях.

А утром оно засобиралось в путь, извинялось, обещало обязательно заглядывать на огонёк, потом накинуло на тонкие плечики радугу, раскрашенную детскими снами, и вылетело за дверь.

Но я рад, потому что обернувшись на пороге, оно сказало мне, что идёт к Вам.

А я рвал со слов обноски ширм,
Всё спешил, всех спаивал в лексему,
Узнавал на ощупь этот мир,
узнавал на вкус сырое время.

Вечер выл, шатался на весах,
Вечер плакал, пел, скрипел хрящами.
Ты стояла, слабая, в дверях,
А я жадно пил твоё прощанье.

А я жадно верил, что смогу.
И я жалок. Сломлен и потерян.
На зыбучем тающем снегу
Я ищу твой след, твой смех и веру.

Только тихо, тихо всё кругом,
Ни письма, ни выкрика, ни строчки.
Только стены, стены за окном
Городской многоэтажной ночи.

***
Впереди — две трети жизни. И от понимания этого сладко дышать, и хочется жадно пить эту жизнь, различая в сумбуре головокружительного бытия оттенки горечи и счастья, любви и боли, света и тьмы, себя и.. тебя, конечно.

Впереди — пол жизни. И это — уже повод научиться быть счастливым. И выходить на перепутье дорог, и вдыхать полной грудью ветра, и смеяться, просто так, оттого, что небо глубже и шире любых слов, оттого, что есть к чему стремиться и кого желать.

Впереди — четверть жизни. Целая четверть шепчущих сказки деревьев, мокрых от дождя мостовых, запаха моря и солнца, теплых нежных рук и согласных губ, песен и стихов. И даже россыпь морщин возле глаз — лишь дорогая твоему сердцу память о таких честных, таких красивых улыбках.

Мы ещё успеем. Пожить, надышаться, налюбиться, настрадаться вволю. Мы ещё успеем коснуться рукою звёзд и сочинить свою лучшую поэму, сделать кого-нибудь счастливым и прочесть те книги, которые откладывали в ящик стола. Мы ещё успеем объехать весь мир и заглянуть в глаза каждой души.

Мы ещё успеем, потому что впереди — есть ещё несколько минут.

***
Я храню её имя во тьме тишины
И настойчиво прячу от мира, от света,
Словно в тщетной попытки украсть у судьбы,
Оторвать от летящей сквозь время планеты.

Я скрываю его от людей, от их глаз,
Как частицу себя, на душе иероглиф,
Как пронзительность сказанных шепотом фраз,
Как дрожащее в воздухе горькое: «помни».

Я храню ее имя от зла, от беды,
От холодной руки подползающей боли,
Я храню ее имя от глупой молвы,
Прячу трепетной птицей на небе ладони.

А что имя ее? Только звук, пустота,
Лишь осколок в пространстве звенящего эха,
Только вера моя, только тайна моя,
Только жадность бессонной любви к человеку.

***
Как кормить с балкона голубей,
Как синиц зимой вынашивать в карманах,
Так и ты на собственной земле
Сей добро для всех и не ищи неправых.

Так и ты, чернорабочий быт
Отмывая через боль до белых перьев,
Отыщи, где слово в свете спит,
И неси его до мира в подреберье.

А когда созреет на груди
Светлых слов богоприютная теплица,
Все отдай и ничего не жди
От страны своей кричащей, словно птица.

***
Родная, что ты видишь там? В том «по делам», куда уходишь?
И закрывая тихо дверь, о чем молчит тебе душа?
Переживание потерь — не больше, чем подсчёт расходов.
И, в общем, не о чем грустить. И, в общем, некогда дышать.

Родная, это просто день. Обычный день, один из многих.
И можно что-то отложить, и можно что-то отыскать.
— Останешься?
— Да нет, пора.
Пора теней, пора итогов.
Пора закрыть входную дверь, пора пустынь, пора песка.

Родная, завтра новый день. Один такой, других не будет.
И можно что-то изменить. Я сам зайду, ты подожди.
— Придёшь?
— Сегодня не смогу. Я в никуда из ниоткуда.
А на пути моем стоят, стоят осенние дожди.

Родная, этот день пройдёт. Так быстро, наспех — не заметишь.
И год пройдёт, и жизнь пройдёт, и мы пройдём, как не пройти.
Ты убежишь творить свой мир. Я прошатаюсь век поэтом.

Но мне всё хочется успеть хоть раз прижать тебя к груди.

***
Не говори, что не похожа на меня,
Что слишком разные и вместе быть не можем.
Ведь если истину в угоду лжи казнят,
Одна и та же дрожь идёт у нас по коже.

Ты дышишь ночью, а я маюсь каждым днем,
Ты мчишься в завтра, я за прошлое цепляюсь,
Но если дни людских невзгод приходят в дом,
Мы их встречаем с одинаковой печалью.

Не говори, что нам ни шага не пройти,
Ведь мы уже идём и жизнь с тобою делим,
Я по шоссе, а ты по млечному пути,
Но все же кажется — к одной и той же цели.

***
Оставь мне маленькую сказку,
Мне надоело жить в горсти
Времён и, покрываясь ряской,
Словами жёсткими цвести.

Ты не пугайся, я не стану
Последним в мире чудаком,
Пусть только пахнет океаном
Мой маленький забытый дом.

Пусть нам останется минута
Побыть вдвоём, побыть собой.
А дальше, Бог с ним, снова ртутный,
Тревожный, быстрый бег людской,

И снова пена, снова вожжи.
Оставь мне сказку, пусть звучит.
Пусть… На простой диван похожий,
Разлёгся в моём доме кит.

***
. Первый снег ляжет ровно, фатой замеревшего Мира,
он застынет алмазами света в твоих волосах.
И в замёрзшем пространстве откликнется зимняя лира,
на тепло талых слов в наших шепчущих жизнь голосах.

Слышишь? Падает снег. Это небо спускается ниже.
Это музыка севера плачет аккорд бытия.
Это ты в серебре.
Это я с каждым выдохом всё ближе,

как мальчишка, наивно, безумно влюбляюсь в Тебя.

***
Взгляд, прикованный к окну, за которым снег.

Бескрайние поля цветущего белого цвета, словно мир ослеп от осознания своей нетронутой девственной чистоты.

И холод как часть чего-то прекрасного и великого, непревзойденного, божественного уводит высоко высоко.

А там снег. Снег суть хрусталь небес, их благословление очищению земли и наших глаз.

И чувствуешь, чувствуешь крылья за спиной, огромные и ослепительно белые, их сила рвется вовне, тугой волной холода бьет в лицо уснувшей земле и ты срываешься в полет, падаешь вертикально вверх, чтобы разбиться о глубокую синь вечернего неба.

Там, где рождается пророчество

***
А у меня друзей не много,
Но каждого из них как дар
Ценю,
Люблю.
Храню
От злого,
Браню
Светло,
Дарю
Им март,

Пишу
Для них
Веснушки
Солнца
На бересте своей любви.
Я другу — жизнь.
А он смеётся:
«Да брось, братишка, мы свои».

В пространстве
Массовых
Нечестий,
В пространстве
Частных
В грудь
Камней,
Где мы собедствовали вместе,
Но становились всё родней.

***
Что тут скажешь, моя хорошая?
Я сегодня совсем весенний.
Будет день, попадём на обложки мы
Этих ярких цветных мгновений.

И забудется что-то прошлое,
И окупится светлой грустью.
И плясунью свою, босоножку я
На апрельском холсте нарисую.

Ты же флейта моя, тростиночка,
А куда на миру без музыки?
Посмотри, облака овчинные
Словно ноты баллад ли, блюза ли.

Посмотри, под зимы застёжками
Спали трав полевых гобелены.
Что тут скажешь, моя хорошая?

Читайте также: Publer pro что это

Я сегодня совсем весенний.

***
Вновь будет осень таять на ресницах,
Твой взгляд прибьется к тонким птичьим стаям
И тенью промелькнет по грустным лицам,
Безудержно и молча улетая.

Вновь листопад ворвется в наши души,
Закружит сердце, бьющееся слепо,
И отразится в юных теплых лужах
Стремительно пустеющее небо.

Вновь не сошлись, не спелись, разминулись,
Два прошлых, две судьбы, два настоящих,
И прозвучат в уюте мокрых улиц
Шаги людей, навеки уходящих.

Вновь обернешься, грустно и красиво,
Я нежно поцелую твою руку,
Шепну в висок, любимый до надрыва:
Постой, накинь на плечи мою куртку.

***
Несите солнце на своих плечах,
Усталых, но пока еще крылатых,
Несите тем, кто верил, но молчал,
И тем, в обносках крика грязно-мятых.

Несите солнце, если на пути
Дожди стеной, любовь уже не греет,
Душа поёт на выдохе «прости»
И список тех, кого любил, редеет.

***
Шагая по стёклам разбитых прелюдий,
Не веря уже ни газетам, ни людям,
Из боли любви и земного бессилья
Она собирала непрочные крылья.

Грустила тайком, не любя театральность,
По шрамам и ссадинам знала реальность:
Закрытые перед лицом её двери,
Вкус смерти последней отчаянной веры,

И чуждость свою, и свою одинокость,
Разбитый в побеге от прошлого локоть.
А кошка у ног неизвестной породы
Учила её чувству гордой свободы,

Учила гулять по обшарпанной крыше,
Учила, что люди, почти что как мыши,
И если любить, то не жалких, не слабых,
И если уж падать, то только на лапы.

Они уходили вдвоём вдоль прибоя,
Прозрачные крылья сжимая в ладонях,
Вдоль долгого неба, осенних морозов,
Шагая по стёклам, по людям, по звёздам.

***
Переживи, перетанцуй, перелюби седую зиму,
Снег будет падать свысока и тихо опускаться мимо,
Снег будет таять на щеке, хранящей горечь поцелуев,
Хранящей нежное тепло давно прошедшего июля.
Снег будет падать… И пускай. Зимой ты больше любишь листья.
И я несу тебе цветы сквозь тишину замерзших мыслей.
Зимой ты больше любишь спать. И я ложусь с тобою рядом
И укрываю нас одним уютно теплым одеялом.
Зимой ты больше любишь свет. Я молча зажигаю свечи
И растворяюсь в красоте укутавшей собою вечер.
Зимой ты тянешься к огню. Я зажигаю свою душу,
Чтоб сердце в жар, чтоб речь в стихи, чтоб снова отступала стужа.
Пусть дни проходят как слова: открыто, искренне, ритмично,
Зимой я так тебя люблю… Но это, впрочем, как обычно.

***
Любить бога было легко, как легко любить идеал.
Жертвенность казалась достойной.
Но любовь есть любовь, и однажды её чувство потребовало большего.
Оно потребовало рук, способных прикасаться и сжимать в объятиях, оно потребовало губ, умеющих целовать, оно пришло к простому выводу бытия: к ценности ношеной блеклой рубашки, под которой изгиб груди прячет дыхание и сердцебиение настоящего, живого, осязаемого человека.

Человека, который был её богом.

Аль Квотион «Слово, которого нет»

***
сердце внимательное
А Истина Едина, она не за, не возле, не рядом, она не прячется под прозрачной вуалью слов, она не приходит незнакомкой в пелене снов. Она везде. Она просто Есть.

И нет тех, кто ближе, и тех, кто дальше, и нет тех, кто знает, и тех, кто не знает.

Есть бесконечный спор людей за шаг до того поля, где цветы и листья, где небо и земля, которые просто живут, не ища подтверждений своей исключительности, не воюя друг с другом за право признания того, что они важнее, мудрее, лучше.

Прислушайся, вдохни полной грудью, влюбись в этот Мир во всём его разнообразии.

Солнце пахнет спелой пшеницей, шелестящими на летнем ветру золотыми полями.
Солнце пахнет грибным дождём, звонко играющим неповторимые мелодии по крышам домов, распугивая заспанных котов.
Солнце пахнет мерцающей росой на лепестках радужных цветов, упирающихся тяжёлыми головками в пронзительную синеву неба.
Солнце пахнет улыбкой любимых губ, озорным блеском смеющихся глаз.
Солнце пахнет задумчивыми вековыми лесами, встающими стеной молчаливого величия природы.
Солнце пахнет морем, пронзительной солью, растворившейся в воздухе, загадочной поверхностью мирового океана.
Солнце пахнет песком, маревом жадных пустынь, скрывающих в своём сердце новые тайны.
Солнце пахнет прыжком ягуара, разрезающего дрожащий воздух упругим телом.
Солнце пахнет ростком, пробивающимся из твёрдого семени, солнце пахнет первым криком новорождённого.
Солнце пахнет ладонями человека, знающего и труд, и борьбу.
Солнце пахнет словами мудреца, солнце пахнет его молчанием.
Солнце пахнет колокольным звоном и пением птиц.
Солнце пахнет музыкой, рождающейся в душе, стекающей сквозь пальцы на нотные листы.
Солнце пахнет палитрой художника, узнавшего красоту.
Солнце пахнет жаждой учёного, стремящегося к открытию, и восторгом достижения цели.
Солнце пахнет поднимающейся травой и опускающимся туманом.
Солнце пахнет миром, рождённым в его лучах.

А ты. Ты пахнешь солнцем.

Другие статьи в литературном дневнике:

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

Источник

Лариса Миллер

Недоговаривают все:
И старцы мудрые, и дети,
Речушка в средней полосе,
Ромашка в поле и в букете.
И скрытен день, и ночь темнит,
И утро тихой тайне радо.
Сама судьба секрет хранит.
Не договаривай. Не надо.

Ох. Память. Как тяжело..Все сны..сны.

***
Ну, а пока мы в жизни смысл искали,
Нас дождь баюкал и лучи ласкали.
Нас ветерок весенний обвевал.
И зяблик во всё горло распевал,
Как будто вопрошал из гущи сада:
«Не понимаю, что ещё вам надо?»

Время пишет бегущей строкой,
Пишет тем, что найдёт под рукой
Второпях, с одержимостью редкой —
Карандашным огрызком и веткой,
И крылом над текучей рекой.
Пишет густо и всё на ходу,
С нормативным письмом не в ладу.
И поди разбери его руку —
То ли это про смертную муку,
То ль о радостях в райском саду.

Ну что будем делать с лазурными днями,
С закатными и заревыми огнями?
Неужто позволим им взять и уйти
И даже не скажем: «Постой, посвети!»?
Неужто безжалостно с ними поступим
И тьме непролазной покорно уступим
Всё то, что сегодня ласкает нам глаз?
Неужто поступим, как с каждым из нас
На этой, на грешной земле поступают,
Когда нас легко пустоте уступают?

* * *
А где предел? Предела нет.
На белом свете нет предела.
Душа летит, покинув тело,
И тает звук и тает след.
Но станет слышен звук другой,
И новый след — он будет длиться,
Весна придёт — и лист родится
На каждой веточке нагой.
2003

А я проснулась и лежу,
В окошко светлое гляжу.
Гляжу – а там летает снова
Меня заждавшееся слово.
О чём оно? Бог весть, Бог весть.
На светлом фоне не прочесть,
Поскольку и оно из света,
Как утро сказочное это.

Это – область чудес
И счастливой догадки…
Капля светлых небес
Разлита по тетрадке.

Область полутонов
И волшебной ошибки,
Где и яви и снов
Очертания зыбки.

Область мер и весов,
Побеждающих хаос.
Это мир голосов
И таинственных пауз.

Здесь целебна среда
И живительны вести,
И приходят сюда
Только с ангелом вместе.
***

А день меня не узнаёт.
Звенит, меня в упор не видя.
Но я, ей-богу, не в обиде.
Спасибо, что дышать даёт.
Я есть и вроде нет меня.
Церквушки золотится купол.
С него скользнув, меня нащупал
Горячий луч средь бела дня.

Я проснулась рано, в пять.
Поглядела – дождь опять.
Дождик серенький, негромкий.
Нахожусь на самой кромке
Яви призрачной пока.
Под щекой моя рука.
По окошку дождь стекает.
Это время истекает.
Затуманилось стекло.
Это время истекло

***
Живу у Господа в горсти,
Где бремя лет легко нести.
Земли почти что не касаясь,
Живу, того лишь опасаясь,
Что ночью иль средь бела дня
Всевышний выронит меня.

Так хочется пожить без боли и без гнёта,
Но жизнь – она и есть невольные тенёта.
Так хочется пожить без горечи и груза,
Но жизнь – она и есть сладчайшая обуза,
И горестная весть и вечное страданье.
Но жизнь – она и есть последнее свиданье,
Когда ни слов, ни сил. Лишь толчея вокзала.
И ты не то спросил. И я не то сказала.

Жизнь меня морочила, жизнь меня манила,
Окунала пёрышко в синие чернила
И писала набело, вовсе без запинки
Все свои послания строго по-старинке,
Чтобы я читала их, шевеля губами,
Как когда-то азбуку я читала маме…
Неостановимое пёрышко скрипело
И синица вешняя за окошком пела.

***
Точно вспышка
– есть и нету.
Не поймать за хвост комету.
Нынче вместе, завтра врозь.
Всё приснилось, пронеслось-

Блицлюбовь и блицсвиданье.
Долго длится лишь рыданье,
Долго длится только плач.
Остальное мчится вскачь.

Читайте также: краска glory для стен

* * *
А если света нет как нет,
Пусть будет обещанье света,
Тепла и праздника, и лета,
Ведь обещанье — тоже свет.
И если свет не могут дать,
Пускай дадут хотя бы слово,
Что будет свет на свете снова.
Ведь и надежда — благодать.
2014

***
Весна сквозит. Всё настежь. Всё насквозь.
Сквозь тонкий слой просвечивает ось.
Повсюду лишь прозрачные слои,
Как будто нынче в мире все свои,
И больше нет секретов никаких.
А если б были, негде прятать их.

***
Весенние птички щебечут так весело,
А я-то и рада. Я уши развесила.
Они уверяют, ликуя, звеня,
Что всё начинается с этого дня
И даже, вернее, с мгновения этого,
С летучего мига, лучами согретого
И с праздничной просини между дерев,
И мне остаётся лишь ждать, замерев.

***
Весна, конечно же, права,
Что разбудила дерева,
Что снег вчерашний растопила,
Что столько света накопила,
Шелк натянула голубой,
Так обнадежив нас с тобой.

Даже мысли нельзя допускать,
Даже горестной мысли,
Что беда тебя может искать,
В черный список зачисля.

Даже мысли нельзя допускать,
Что дурное случится.
Будет вечно крылами плескать
Поднебесная птица,

Будет вечно пылать
твой рассвет,
Не желая прощаться,
И не будет запас твоих лет
Никогда истощаться.

***
Ну как меня прибрать к рукам,
Когда безумный поднял гам
Нестройный хор весенний птичий,
Не соблюдающий приличий
И отменяющий всё то,
Что мне внушил не знаю кто,
Твердя, что я жилец не вечный,
Как всякий встречный-поперечный?
И, выйдя утром за порог,
Я только собралась про срок
Писать в ключе своём унылом,
Как вдруг в пространстве легкокрылом
Засуетилась птичья рать
И бросилась опровергать
Мной лишь задуманные строки
Про краткие земные сроки.

***
А далее, далее – с красной строки,
С дыхания свежего, с лёгкой руки,
С рассветного блика, с дрожащей росинки,
С замысленной, но не рождённой картинки,
Со звука, что только что был тишиной,
И с линии рвущейся, волосяной.

***
На облако белое, как молоко,
Прищурясь взгляну и вздохну глубоко.
Так пахнет апрелем и льдистой водой,
И призрачным счастьем, и близкой бедой.
Живу, заклиная: «О если бы мог,
О если бы мог ТЫ» и в горле комок.

Пора, пожалуй, в лес податься
И там с синичкой повидаться
И с голой веточкой сырой,
И с чуть подмокшею корой.
А главное, с тем светом вешним,
Что кажется почти нездешним.

* * *
Всё дорого нынче, а жизнь дешева.
И трачусь и трачусь, покуда жива:
Билет покупаю, в театр иду,
Сижу там в каком-то неблизком ряду,
В бинокль слежу за актёрской игрой,
Гляжу, как пытается выжить герой.
А жить – как по минному полю идти:
Шагнул в неизвестность – и жизнью плати.
1995

***
Радость наша, белый свет,
Белый свет, несчастье наше.
Под ногами нынче каша,
Где мгновенно тонет след.
А ведь хочется, да как,
На земле свой след оставить,
И немыслимо представить,
Что сплошной покроет мрак
Тропки вьющейся извив
И на ней шагов цепочку,
В ускользающую точку
Нас однажды превратив.

Он так прозрачен, воздух вешний,
Но с каждым днём всё безутешней
Я становлюсь, мрачней, темней,
Хотя вокруг игра теней,
Игра теней, лучей, капели.
Ну сколько можно в самом деле
Внимать разнеженным речам
И подставлять лицо лучам,
И, как вишнёвую наливку,
Глотать весеннюю наживку.

Но только тропинкой бы не ошибиться.
Ведь выбрав не ту, можно так ушибиться,
В такой непролазной глуши заплутать,
Что только останется слёзы глотать,
Поняв, что не выйдешь к намеченной цели,
Вернее, к тем далям, что дивно белели,
Белели, алели. И утром, чуть свет,
Спешу отыскать мной оставленный след
На нужной тропинке, единственно верной,
Той самой, что к цели ведёт эфемерной

Занимается нежный рассвет.
Вы прислушайтесь. Слышите? Нежный.
Должен выдаться день безмятежный.
Лучшей рифмы, по-моему, нет
Для кануна непрочной весны,
Для едва зародившейся яви,
Для зари, когда мы ещё вправе
Спать и видеть летучие сны.

***
Хрустит ледком река лесная,
И снег от солнца разомлел.
А я опять, опять не знаю,
Как жить на обжитой земле.

Опять я где-то у истока
Размытых мартовских дорог,
Чтоб здесь, не подводя итога,
Начать сначала, – вот итог.

И даже дома захотев остаться,
Продолжу, тем не менее, скитаться.
Спасибо, что не по чужим углам,
А в тех стенах, где мой родимый хлам:
Торшер, трюмо, ребячье одеяльце,
Скрипучий стул. Мы – вечные скитальцы
Из мига в миг, из часа в новый час,
Где не было живой души до нас.

***
Когда вечерело, когда вечерело,
И лампочка под абажуром горела,
И ручка по белой бумаге бежала,
И тень на листе моём белом лежала,
Пришла тишина, тишина наступила
И разом квартиру мою затопила,
И ручка бежать по листу перестала,
И я поняла, что смертельно устала.

Да я бы унесла с собой
И этот полог голубой
И этот ветер тёплый южный,
И ранних пташек щебет дружный,
Лучи, что утром так нежны.
Но ведь они и здесь нужны,
И, чтобы с ними не расстаться,
Мне надо здесь навек остаться
И срочно отыскать пути,
Что не позволят мне уйти.

Прошу останься, не покинь,
Останься, призрачная синь,
Сияй над рощей, надо мной,
Над всей поверхностью земной.
Ведь ты – грядущего залог
Сюжета нового пролог,
Таишь ты новую зарю…
А впрочем, что я говорю?
Ты не покинешь. Это я
Уйду в кромешные края.

А, может, записаться на приём
К тому, кто создал этот окоём
И этот воздух и земную сушу,
И, видимо, смотреть умеет в душу?
Как рассветёт, я тут же запишусь,
Скажу, что, мол, никак не надышусь
Тем воздухом, которым всё здесь дышит.
А вдруг, он что-то дельное пропишет?

***
Боже, как хорошо улыбаться во сне
И, проснувшись под утро, опять улыбаться
Так, как будто бы всё начинает сбываться,
И зима на излёте, и дело к весне.
На излёте зима, но не ты и не я.
Вот проснёшься, шепну тебе: «Радость моя».
Лариса Миллер

***
Я не хочу вас затруднять,
На белый лист слова ронять,
Чтоб вы их после поднимали,
Им доверительно внимали.
А впрочем, вру — хочу, хочу,
О том лишь только хлопочу,
Мой стих стучится в чью–то душу
С мольбой назойливой: “Послушай”,
Отчаянно борясь за власть,
Рискуя без вести пропасть.

Море света. Живи – не хочу.
И, лицо подставляя лучу,
Я стихи сочиняю о лете –
Чем ещё заниматься при свете?
На свету, на свету, на свету
Строчку эту меняю на ту,
И гуляет по ткани словесной
Ломкий луч, золотой и небесный.

И маленьких нас небеса окружали.
И было нам страшно, и губы дрожали,
Когда небесам задавали вопрос
О том, что нам день народившийся нёс.
И губы дрожали, под ложечкой ныло,
А солнце в глаза нам безжалостно било,
И небо, которое было везде,
Качалось в текучей и талой воде.

***
Поверить бы. Икону
Повесить бы в дому,
Чтобы внимала стону
И вздоху моему.
И чтобы издалёка
В любое время дня
Всевидящее око
Глядело на меня.
И в завтра, что удачу
Несёт или беду,
Идти бы мне незрячей
У Бога на виду.

А воды талые кругом
Светлы, как слезы умиленья.
И впору, бросив зимний дом,
Пуститься в путь без промедленья,
И заплутаться где-нибудь
В лесах за станцией «Лосинка»
И незаметно соскользнуть
С земли, как со щеки слезинка

Позволь дышать. Позволь глубоко
Дышать до гибельного срока.
Позволь Твоей листвой шуршать
И видеть небо и дышать.
Позволь, как позволял доселе
Бродить без умысла и цели
По тропам. И Тебя в тиши
Просить об этом разреши.

***
В эпицентре тоски и страданья,
Где затихни – услышишь рыданье,
В двух шагах от кровавой резни,
Неустанной и злобной грызни,
Возле пропасти, возле пожара,
На шершавой поверхности шара, —
Ставим стены, ребёнка растим
И страницами книг шелестим.
1987

Мы с тобой приземлились, сложивши крыла.
День был белым, и ночь тоже белой была
Из-за снега, что свой совершал перелёт
Все глухие ночные часы напролёт.
Мы глядели на снег, что летал и летал
И земные прорехи бесшумно латал,
И, присев на земное блескучее дно,
Из двух тел превратились мы в тело одно.

Любить душой неутолённой
Край неба вечно удалённый.
Край неба – алые мазки –
Любить до боли, до тоски.

Любить любовью безнадёжной
Небесный край. Его тревожный
Меняющий оттенки цвет,
Сходящий медленно на нет.

***
День так прозрачен. Сквозь него
Видны все дни до одного:
Все те, что будут, те, что были,
И те, что мы почти забыли,
Луч бывший, будущая тень –
Всё видно сквозь прозрачный день.

Ненастный день. Туман и сырость.
И всё же это Божья милость,
Что новый день – он тоже мой,
И мне позволено самой
Огромным днём распорядиться.
Проснуться утром, как родиться,
Как первый раз увидеть свет.
Ценней подарка в мире нет.

Да можно ли жизнь постигать на бегу?
Цветные фигурки на белом снегу.
И надо замешкаться, остановиться,
Чтоб видеть, как снега сверкает крупица
На средневековом голландском холсте.
Две тёмные птицы на снежном кусте,
А солнечный луч осторожен и тонок.
Поближе старик, а подальше ребёнок,
И что-то творится на самом краю.
Вглядись, будто жизнь постигаешь свою.

В любую минуту тебя окликаю,
К тебе тороплюсь и к тебе приникаю.
В любую минуту и в точке любой
Живу, потому что я рядом с тобой.
И знать не хочу, как бывает иначе,
Как кто-то от горя заходится в плаче.
Позволь же мне чёрную эту дыру
Не видеть, а то я от страха умру.

Что Ты! С нами так нельзя:
Слишком путана стезя,
Ночь глуха, бессрочны зимы.
Знаешь, как мы уязвимы,
Знаешь, как боимся тьмы,
Знаешь, как ранимы мы,
Как нежны они и хрупки —
Наши бедные скорлупки.

И звал меня. И вел. Но вдруг он отнял руку,
И все оборвалось. Ни шороха, ни звука.
Ты где, мой поводырь, мой пылкий провожатый?
Меж небом и землей я намертво зажата.
А впрочем, что роптать? Бессмысленны упреки.
Старательно учу печальные уроки.
О том, что жизнь блажна и не дает расписки,
И коль ушел в туман единственный и близкий,
То так тому и быть. И жди любого крена.
И что-нибудь еще родит морская пена.
И что-нибудь еще взойдет на фоне синем.
И будет так всегда. Всегда, пока не сгинем.

***
Жар-птица не затем, чтобы её ловить.
А только чтоб любить её неуловимость,
Её капризный нрав и жар её любить,
И шелест ярких крыл, стремительность, и мнимость.

И счастье, и любовь лишь тем и хороши,
Что дышат у виска и не даются в руки.
Дыханье их ловя, замри и не дыши.
Нет в мире ничего счастливей этой муки.

Простите, что суффикс люблю уменьшительный,
Но он такой добрый, такой утешительный:
Смени на «овечку» словечко «овца»,
И вот уже жизнь не имеет конца.
И ежели облако белой овечкою
Плывёт над рекой, а тем паче над речкою,
Белея и тая в дали голубой,
То всё будет чудно и с ним и с тобой.

Итак я приняла решенье:
Учиться надо воскрешенью,
Чтоб не бояться угасать,
Как луч, что может воскресать,
Как утро, что всегда уходит
И снова путь сюда находит,
Как блик небесный, как весна.
И зря лежала я без сна
Всю ночь, тоскуя, что так скуден
Запас мгновений. Лучше будем
У тех лучей уроки брать,
Что вновь пришли сюда играть.

***
Не вмещаю, Господи, не вмещаю.
Ты мне столько даришь. А я нищаю:
Не имею ёмкостей, нужной тары
Для даров твоих. Ожидаю кары
От тебя за то, что не стало мочи
Всё вместить. А дни мои всё короче
И летят стремительно, не давая
Разглядеть пленительный отблеск края
Небосвода дивного в час заката.
Виновата, Господи, виновата.

***
Всё, чем ты доселе жил,
Снег слегка запорошил.
Ставший ласковым и белым
Мир опять прекрасен в целом.
Хлопья тихие снуют,
На земле царит уют.
В мире снежном и летучем
Поживи ничем не мучим.
2004

Мне день весь день даёт понять,
Что я должна его принять
И приголубить, и приветить,
И на любовь его ответить.
И разве можно не любить
Того, кто свет умеет лить,
И чья тропа так дивно вьётся,
И кто уйдёт и не вернётся?

День устал и сложил свои белые крылья.
Он устал быть земной неподъёмною былью.
Он устал невозможные вещи вмещать,
Проливать на них свет, озарять, освещать.
Он устал быть сияющим, снежным и нежным
И участвовать в сказке с концом неизбежным.

* * *
Сделай хоть что-нибудь, Господи, сделай.
Чёрным он кажется – день этот белый.
Столько печали и столько тоски,
Будто бы крайние сроки близки,
Будто бы больше не будет просвета.
Падает снег серебристого цвета,
Падает снег и ложится шурша,
И безымянная плачет душа.
2009

* * *
Малютка, желтогрудая синица,
Прости, что я пытаюсь заслониться
Тобой, что без согласья твоего
Тобой спасаюсь от невесть чего.
Раз ты щебечешь, хоть тебя так мало,
То, видимо, ещё не всё пропало,
Ещё не вечер, и надежда есть,
Что нас настигнет сказочная весть.
Пусть не сегодня, пусть к апрелю ближе.
Других причин надеяться не вижу.
2011

Тлело. Вспыхивало. Гасло.
Подливали снова масло.
Полыхало пламя вновь.
Полыхают в душах властно
Гнев и вера, и любовь.
На просторах ветры дуют,
Тут погасят, там раздуют,
Дуют, пламя теребя.
И живут сердца, враждуя,
Негодуя и любя.
Боже правый, сколько пыла
Израсходовано было
И во благо и во зло.
И давно зола остыла,
Ветром пепел унесло,
Время скрыло в домовину,
И о том уж нет помину.
Но не дремлют Бог и бес.
Снова свет сошелся клином.
Снова пламя до небес.

И этот дар, и это зло
Случайным ветром занесло.
И вечно в воздухе витало
Все, что моим на время стало.
Что было дивным сном моим,
Приснится завтра тем двоим.
И зло, и благо — все крылато:
Пришло с зарей, уйдет с закатом
Еще куда-то. И при чем
Здесь фатум, если обречен
И на любовь, и на утрату
Любви. И это не расплата,
Не Божий перст, не знак, не рок —
А ветер, воздуха поток.

Сколько нежности, Господи.
Воздух, крыло.
Третий день снегопад.
Даже ночью бело.

Столько нежности, Господи,
Маленьких крыл.
Будто ты мне все тайны
Сегодня открыл.
Не словами, а прикосновением одним.
К волосам, и к губам,
И ресницам моим.

Да не знать нам ни тягот, ни муки.
Чьи-то лёгкие, лёгкие руки
Приподнимут нас и понесут
Над землёй, как хрустальный сосуд.
Над отвесными скалами, мимо
Чёрной бездны.

Да будем хранимы.
И лелеемы. и спасены.
В даль пресветлую унесены..

Не под музыку, нет, а под звон тишины
И при свете колеблемой снежной стены
Жизнь идёт и идёт, на ходу истончаясь.
День текущий от прежнего не отличаясь,
Заманил, закружил меня, посеребрил.
Ты когда-то о времени мне говорил.
Говорил мне когда-то, что времени нету,
И, о сроках забыв, я блуждаю по свету,
За кружащимся ангелом белым слежу
И сквозь снежную стену легко прохожу.

Прислушалась и слышу: снег шуршит.
А пригляделась – вижу: ниткой белой
Прошиты дни. О Боже, что ни делай,
Судьба всё непременно сокрушит.
И значит невозможно отложить
Роман со снегопадом. Годы, сутки
Промчатся, и не сможешь ни минутки,
Ни полминутки где-то одолжить.

Наверно, так и будет длиться:
В руках моих всегда синица,
А чудо-птица в облаках.
Синица малая в руках
Сидит, тиха и желтогруда,
А в облаках химера, чудо,
Недостижимых крыл размах,
В непостижимых закромах,
И жизнь моя на грани краха.
Но вот малюсенькая птаха,
Которая жила в руке,
Вдруг оказалась вдалеке
И стала чудом, небылицей,
Загадочной, далекой птицей,
И уплыла, и уплыла,
Расправив дивных два крыла.

Отсюда нас пока никто не выживает.
День птичьим крестиком по снегу вышивает,
На снежной тропке там и сям весёлый крестик,
А у зимы в огромной ступке ходит пестик
И всё толчёт, что в эту ступку попадает,
И снег из ступки мелкой крупкой выпадает
И оседает на верхушке и на ветке.
Нам выпал случай удивительный и редкий
Быть частью этого столь зыбкого уклада
И тишины и белизны, и снегопада.

***
Принимать эту жизнь с её метаморфозами
Не единым глотком, а мельчайшими дозами,
По чуть-чуть, по чуть-чуть, чтоб её раскусить,
Разжевать и вкусить, и ещё попросить.
Хоть и горечь в ней есть, но добавки так хочется —
Новых вешних лучей и травы, что щекочется.

* * *
У нас билет на два лица.
Мы будем вместе до конца
И даже после будем вместе
В каком-то непонятном месте.
За самым краем бытия
Мы будем вместе – ты и я.

Но, наверное, в том-то и соль,
Что младенец предчувствует боль
Ту, что он испытает на свете.
О, как в плаче заходятся дети,
Как кричат, появляясь на свет
В непостижном предчувствии бед.

Другие статьи в литературном дневнике:

Источник