Гимн жизни астафьев краткое содержание
Виктор Петрович Астафьев
Затесь — сама по себе вещь древняя и всем ведомая — это стёс, сделанный на дереве топором или другим каким острым предметом. Делали его первопроходцы и таежники для того, чтобы белеющая на стволе дерева мета была видна издалека, и ходили по тайге от меты к мете, часто здесь получалась тропа, затем и дорога, и где-то в конце ее возникало зимовье, заимка, затем село и город.
В разных концах России название мет варьируется: «зарубы», «затесины», «затески», «затесы», по-сибирски — «затеси». В обжитых и еще не тронутых наших лесах метами подобного рода пользуются и теперь лесоустроители, охотники, геологи и просто шатучие люди, искатели приключений, угрюмые браконьеры и резвящиеся дикие туристы.
Название таежных мет врубилось в мою память так прочно и так надолго, что по сию пору, когда вспомню поход «по метам», у меня сердце начинает работать с перебоями, биться судорожно, где-то в самой ссохшейся дыре горла, губами, распухшими от укусов, хватаю воздух, но рот забит отрубями комарья и мокреца; слипшаяся в комок сухая каша не дает продохнуть, сплюнуть. Охватывает тупая, могильная покорность судьбе, и нет сил сопротивляться этой разящей наповал даже могучее зверье, ничтожной с виду и страшной силе.
Мы артельно рыбачили в пятидесяти верстах от Игарки, неподалеку от станка Карасино, ныне уже исчезнувшего с берегов Енисея. В середине лета на Енисее стала плохо ловиться рыба, и мой непоседливый, вольнодумный папа сговорил напарника своего черпануть рыбы на диких озерах и таким образом выполнить, а может, и перевыполнить план.
На приенисейских озерах рыбы было много, да, как известно, телушка стоит полушку, но перевоз-то дороговат! Папа казался себе находчивым, догадливым, вот-де все рыбаки кругом — вахлаки, не смикитили насчет озерного фарта, а я раз — и сообразил!
И озеро-то нашлось недалеко от берега, километрах в пяти, глубокое, островное и мысовое озеро, с кедровым густолесьем по одному берегу и тундряное, беломошное, ягодное — по другому.
В солнцезарный легкий день озеро чудилось таким приветливым, таким дружески распахнутым, будто век ждало оно нас, невиданных и дорогих гостей, и наконец дождалось, одарило такими сигами в пробную старенькую сеть, что азарт добытчика затмил у всей артели разум.
Построили мы плот, разбили табор в виде хиленького шалашика, крытого лапником кедрача, тонким слоем осоки, соорудили нехитрый очаг на рогульках, да и подались па берег — готовиться к озерному лову.
Кто-то или что-то подзадержало нас на берегу Енисея. Нa заветное озеро собралась наша артель из четырех человек — двое взрослых и двое парнишек — лишь в конце июля.
К середине лета вечная мерзлота «отдала», напрел гнус, загустел воздух от мощной сырости и лесной гнили, пять километров, меренных на глазок, показались нам гораздо длиннее, чем в предыдущий поход.
Но мы еще не знали, что ждет нас в ночь, в светлую, «белую», как ее поэтично и нежно называют стихотворцы, чаще всего городские, созерцающие природу из окна.
В поздний час взнялось откуда-то столько гнуса, что и сама ночь, и озеро, и далекое, незакатное солнце, и свет белый, и всё-всё на этом свете сделалось мутно-серого свойства, будто вымыли грязную посуду со стола, выплеснули ополоски, а они отчего-то не вылились на землю, растеклись по тайге и небу блевотной, застойной духотой.
Несмолкаемо, монотонно шумело вокруг густое месиво комара, и часто прошивали его, этот мерный, тихий, но оглушающий шум, звонкими, кровяными нитями опившиеся комары, будто отпускали тетиву лука, и чем далее в ночь, тем чаще звоны тетивы пронзали уши — так у контуженых непрерывно и нудно шумит в голове, но вот непогода, нервное расстройство — и шум в голове начинают перебивать острые звоны. Сперва редко, как бы из высокой травы, дает трель обыгавший, резвости набирающий кузнечишко. А потом — гуще, гуще, и вот уж вся голова сотрясается звоном. От стрекота кузнечиков у здорового человека на душе делается миротворно, в сон его тянет, а контуженого начинает охватывать возбуждение, томит непокой, тошнота подкатывает…
Сети простояли всего час или два — более выдержать мы не смогли. Выбирали из сетей только сигов, всякую другую рыбу — щук, окуней, сорогу, налимов — вместе с сетями комом кинули на берегу, надеясь, как потом оказалось, напрасно, еще раз побывать на уловистом озере.
Схватив топор, чайник, котелок, вздели котомки, бросились в отступление, к реке, на свет, на волю, на воздух.
Уже минут через десять я почувствовал, что котомка с рыбой тяжеловата; от котомки промокла брезентовая куртка и рубаха, потекло по желобку спины, взмокли и ослизли втоки штанов — все взмокло снаружи и засохло внутри. Всех нас сотрясал кашель — это гнус, забравшийся под накомарники, забивал носы и судорожно открытые рты.
Идти без тропы, по колено в чавкающем мху, где дырки прежних наших следов уже наполнило мутной водой, сверху подернутой пленкой нефти, угля ль, лежащего в недрах мерзлоты, а может, и руды какой, — идти без тропы и с грузом по такому месту — и врагу не всякому пожелаю.
Первую остановку мы сделали примерно через версту, потом метров через пятьсот. Сперва мы еще отыскивали, на что сесть, снимали котомки, вытряхивали из накомарников гнус, но потом, войдя в чуть сухую тайгу из чахлого приозерного чернолесья, просто бежали и, когда кончались силы, падали спиной и котомкой под дерево или тут же, где след, и растерзанно хрипели, отдыхиваясь.
Папа, еще возле озера, повязал мне тряпкой шею по накомарнику, чтоб под него не залезал гнус, и притянутый плотно к шее, продырявленный от костров и носки ситец накомарника прокусывать оказалось способней. Комары разъели мне шею в сырое мясо, разделали ее в фарш. Ситечко накомарника, сотканное из конского волоса, пришито было «на лицо» домодельными нитками — стежки крупные, время и носка проделали вокруг намордника ячейки, вроде бы едва и заметные, но в них один за другим лезли комары, как наглые и юркие ребятишки в чужой огород. Я давил опившихся комаров ладонью, хлопая себя по наморднику, и потому весь накомарник был наляпан спекшейся кровью. Но скоро я перестал давить комаров, лишь изредка в ярости стукал себя самого кулаком в лицо так, что искры и слезы сыпались из глаз, и комары сыпались переспелой красной брусникой за воротник брезентовой куртки, их там давило, растирало, коротник отвердел от пота, крови, прилипал к обожженной шее.
«Скорей! Скорей!» — торопили наши старшие артельщики — папы, отмахиваясь от комарья, угорело дыша, подгоняя двоих парнишек, которым было чуть больше двенадцати лет, и все дальше, дальше отрывались, уходили от нас.
Одышка, доставшаяся мне от рождения, совсем меня доконала. Напарник мой все чаще и чаще останавливался и с досадою поджидал меня, но когда я махнул ему рукой, ибо говорить уже не мог, он обрадованно и охотно устремился вслед за мужиками.
Уже не сопротивляясь комару, безразличный ко всему на свете, не слышащий боли, а лишь ожог от головы до колен (ноги комары не могли кусать: в сапоги, за голяшки, была натолкана трава), упал на сочащуюся рыбьими возгрями котомку и отлежался. С трудом встал, пошел. Один. Вот тогда-то и понял я, что, не будь затесей при слепящем меня гнусе, тут же потерял бы я след, а гнус ослабшего телом и духом зверя, человека ли добивает моментом. Но затеси, беленькие, продолговатые, искрящиеся медовыми капельками на темных стволах кедров, елей и пихт — сосна до тех мест не доходит, — вели и вели меня вперед, и что-то дружеское, живое было мне в светлячком мерцающем впереди меня пятнышке. Мета-пятнышко манило, притягивало, звало меня, как теплый огонек в зимней пустынной ночи зовет одинокого усталого путника к спасению и отдыху в теплом жилище.
В книгу выдающегося русского писателя В. П. Астафьева вошли лирические миниатюры, названные автором «Затеси», которые он вел на протяжении всей своей жизни. Они составили восемь хронологических тетрадей.
Но он этого не умел сказать, он лишь останавливался на яру, скрипуче прокашливая горло, сдавленное сладким горем, прижимал к себе дочку, ровно бы боясь остаться в одиночестве среди темной ночи, над темной рекой, на которой редко помигивали огни бакенов и где-то далеко, еще за поворотом реки, занималось шлепанье плиц и пыхтенье буксирного парохода.
— Пароход идет, — тихо говорил отец, слушая свой голос, — на твои огоньки, дочка, смотрит и не заблудится в потемках…
Она и выросла там, в избушке бакенщика. Она и отца похоронила там, на травянистом взлобке, рядом с матерью. Работает она теперь в большом учреждении, за чертежной доской и, забывшись иногда, тоненько и грустно запевает:
Куда, милый, едешь, куда уезжаешь.
И тогда сотрудники проектного отдела поднимают головы от столов, калек, чертежных досок и с улыбкой поглядывают на эту беленькую, всегда почему-то молчаливую и грустную девушку, о которой мало кто знает, как она жила, где выросла, о чем думает.
Вечером она часто выходит на набережную и, облокотившись на решетку, смотрит на реку, на мигалки-бакены с поплавочными железными туловищами, провожает глазами многооконные светлые пароходы с веселой музыкой и чего-то ждет. Она ждет, когда один из этих пароходов подойдет к ней, возьмет с собой, увезет туда, где ей пристать захочется. Может быть, там, в темноте, светится, горит тот единственный огонек, живой и теплый, о котором она мечтает так давно и терпеливо.
Лина уже полмесяца жила в Москве. Жила? Нет, не жила, доживала.
Она постоянно разделяла слово «жизнь» надвое, но ничего не получалось. Ей хотелось, очень хотелось отделить жуткую приставку «до», выбросить ее вон. Зачем к такому замечательному, всеобъемлющему слову какие-то приставки? И все-таки она была, эта приставка, и все время, как биение сердца, отдавалась эхом в груди, в голове, в каждом мускуле, в каждой клеточке «до», «до», «до»…
Доживать в двадцать лет! Как это нелепо, нескладно, страшно.
Она училась в медицинском институте. Она уже кое-что знала. Знала, может, и не так много, но уже столько, что ее нельзя было обмануть. А ее пытались обмануть. По каким-то, еще в древности рожденным законам медицины, ей не говорили, что она обречена и скоро умрет…
Мать, как и многие русские матери, рано состаренная войной, отец-инвалид, научившийся чертить одной рукой и заново сделавшийся конструктором, узнали о том, что их дочь смертельно больна, раньше ее. Они тоже пытались таиться и держаться бодро. Зачем? Разве можно это скрыть? Они были жалки и несчастны еще больше, они ничего не могли скрыть.
Однажды — это было ночью, это было после того дня, когда в доме выставили зимние рамы, Лина встала и, шлепая, как в детстве, босыми ногами, отправилась к родителям в спальню, легла между ними и они, напуганные, освободили ей место, потом придвинулись оба, разом обняли. Первая заплакала мать, отец со скрипом сглатывал и сглатывал слюну, обрубок его правой руки больно тыкался Лине в бок.
— Отправьте меня с Москву, — потребовала Лина, когда мать обессилела от слез, отец перестал скрипеть горлом.
— Хорошо, хорошо, доченька, мы поедем все вместе в Москву.
И они согласились. Они теперь соглашались с нею во всем. Они потакали любому ее капризу. Они не могли иначе.
И вот она уже полмесяца в Москве. Живет, ходит, смотрит. Она сказала родителям, что будет лечиться. И они обрадовались, поверили ей, ждали чуда. А она хотела только смотреть, дышать и ни о чем не думать.
Но не думать было нельзя.
Забыться было невозможно.
Опять это слово. Везде это слово.
Она бежала вдоль забора, увидела вход в другую ограду, проскочила мимо тетки, разомлевшей под солнцем, упала на скамью, отдышалась и стала оглядываться. В последнее время ее все больше и больше охватывала усталость. Она уже не могла бродить целыми днями по Москве. Ее тянуло полежать. Но она боялась постели, пересиливала себя, бродила, бродила, и так ей хотелось крикнуть, остановившись среди площади, в толпе:
— Люди! Добрые мои люди! Я скоро умру. Зачем?
Глобус. Синий глобус, в желтом блестящем обруче, карты неба, трассы спутников. Лина догадалась — она попала в ограду планетария.
«Планетарий так планетарий, все равно», — подумала она и пошла вовнутрь здания, купила билет. Экскурсоводы рассказывали о метеоритах, о смене дня и ночи, времен года на Земле, ребятишки глазели на макеты спутников и на ракету. Вдоль карнизов тянулись изображения звезд, и Лина содрогнулась, увидев звезду с тем же названием, как и болезнь, от которой она должна была умереть. Нелепая звезда, нелепое изображение. Кто его придумал? Стиснув зубы двинулась она наверх, очутилась в куполе планетария.
Текст 7. В. Астафьев. Гимн жизни. Из книги «Затеси»
(1)Лина уже полмесяца жила в Москве. (2)Гнетущие и безрадостные события в её жизни отдавались постоянной болью в сердце, окрасили мрачными тонами всё её существование.
(3)Забыться было невозможно.
(7)В Третьяковке почти на половине картин изображалось что-то грустное.
(8)Однажды Лина пошла в зоопарк. (9)Но и тут ей не понравилось: жалко было попрошаек медведей, зады у которых были вытерты и голы оттого, что они часто на потеxy людям усаживались и «служили» за конфетку, за кусок булки. (10)Жалко сонных, полуоблезлых хищников: они были совсем-совсем нестрашны – эти засаженные в клетку клыкастые звери.
(11)Она ушла из зоопарка, побродила по улицам, села на скамейку отдохнуть и стала оглядываться.
(12)Глобус. (13)Синий глобус, в жёлтом блестящем обруче, карты неба, трассы спутников. (14)Лина догадалась: она попала в ограду Планетария.
(15)«Планетарий так Планетарий, всё равно», –подумала она и пошла вовнутрь здания, купила билет. (16)Экскурсоводы рассказывали о метеоритах, о смене дня и ночи, времён года на Земле, ребятишки глазели на макеты спутников и на ракету. (17)Вдоль карнизов тянулись изображения звёзд. (18)Лина пошла наверх и очутилась в куполе Планетария.
(19)Доедая мороженое и потихоньку бросая бумажки под сиденья, люди ждали лекции.
(20)Погас свет, и зазвучал голос лектора. (21)Он рассказывал о Вселенной. (22)На небе Планетария появились кинокадры: представление древних людей о строении мира, портреты Галилея, Джордано Бруно.
(23)А по небу Планетария летело небесное светило – солнце. (24)Солнце, дающее всему жизнь. (25)Оно проходило по игрушечному небу, над игрушечной Москвой, и само солнце было игрушечным.
(26)И вдруг купол над ней зацвёл звёздами, и откуда-то с высот, нарастая, ширясь и крепчая, полилась музыка.
(27)Лина слышала эту музыку не раз. (28)Она даже знала, что это музыка Чайковского, и на мгновение увидела сказочных лебедей и тёмную силу, подстерегающую их. (29)Нет, не для умирающих лебедей была написана эта музыка. (30)Музыка звёзд, музыка вечной жизни, она, как свет, возникла где-то в глубинах мироздания и летела сюда, к Лине, долго-долго летела, может, дольше, чем звёздный свет.
(31)Звёзды сияли, звёзды лучились, бесчисленные, вечно живые. (32)Музыка набирала силу, музыка ширилась и взлетала к небу всё выше, выше. (33)Рождённый под этими звёздами человек посылал небу свой привет, славил вечную жизнь и всё живое на Земле.
(34)Музыка уже разлилась по всему небу, она достигла самой далёкой звезды и грянула на весь необъятный поднебесный мир.
(35)Лине хотелось вскочить и крикнуть:
– (36)Люди, звёзды, небо, я люблю вас!
(37)Вскинув руки, она приподнялась с сиденья и устремилась ввысь, повторяя заклинание:
* Астафьев Виктор Петрович (1924–2001) – русский советский писатель, автор широко известных романов, повестей, рассказов.
Текст 8. М. Москвина. Моя собака любит джаз
(1)Для меня музыка – это всё. (2)Я люблю джаз, как дядя Женя. (3)Что дядя Женя творил на концерте в Доме культуры! (4)Он свистел, кричал, аплодировал! (5)А музыкант всё дул напропалую в свой саксофон.
(6)Там всё про меня, в этой музыке. (7)То есть про меня и про мою собаку. (8)У меня такса, зовут Кит.
– (9)Представляешь? – рассказывал дядя Женя. – (10)Он эту музыку прямо на ходу сочиняет.
(11)Вот это по мне. (12)Самое интересное, когда играешь и не знаешь, что будет дальше. (13)Мы с Китом тоже: я бренчу на гитаре и пою, он лает и подвывает. (14)Конечно, без слов – зачем нам с Китом слова?
– (15)Андрюха, решено! – вскричал дядя Женя. – (16)Учись джазу! (17)3десь, в Доме культуры, есть такая студия.
(18)Джаз, конечно, это здорово, но вот загвоздка: я не могу петь один. (19)Только с Китом. (20)Для Кита пение – всё, поэтому я взял его с собой на прослушивание.
(21)Кит, съев варёную колбасу из холодильника, шагал в чудесном настроении. (22)Сколько песен в нас с ним бушевало, сколько надежд!
(23)Но моя радость улетучилась, когда оказалось, что с собаками в Дом культуры нельзя.
(24)В комнату для прослушивания я вошёл без Кита, взял гитару, но не мог начать, хоть ты тресни.
– (25)Ты не подходишь, – сказали мне. – (26)Слуха нет. (27)Кит чуть не умер от радости, когда я вышел.
(28)«Ну. (29)Джаз? (30)Да. » – всем своим видом говорил он, и хвост его отбивал ритм по тротуару. (31)Дома я позвонил дяде Жене.
– (32)У меня нет слуха, – говорю. – (33)Я не подхожу.
– (34)Слух – ничто, – сказал дядя Женя с презрением. – (35)Подумаешь, ты не можешь повторить чужую мелодию. (36)Ты поёшь, как никто никогда до тебя не пел. (37)Это и есть джаз! (38)Джаз не музыка; джаз – это состояние души.
(39)Положив трубку, я извлёк из гитары квакающий звук. (40)Взвыл Кит. (41)На этом фоне я изобразил тиканье часов и крики чаек, а Кит – гудок паровоза и гудок парохода. (42)Он знал, как поднять мой ослабевший дух. (43)А я вспомнил, до чего был жуткий мороз, когда мы с Китом выбрали друг друга на Птичьем рынке.
* Москвина Марина Львовна (род. в 1954 г.) – современная писательница, журналистка, радиоведущая. За книгу «Моя собака любит джаз» была награждена Международным дипломом Г.-Х. Андерсена.
Искусство – это творческое отображение действительности в художественных образах. Настоящее искусство подобно могучей силе, способной пробудить в человеке сильные чувства, вызвать эмоции, заставить задуматься о серьёзных жизненных вопросах. Произведения настоящего искусства являются народным достоянием, важнейшими духовными ценностями, которые должны передаваться другим поколениям. Докажу справедливость своих слов примерами из текста русского писателя К. Г Паустовского.
Так, рассказчик оказался во власти настоящего искусства. Он вспоминает о том, какое яркое впечатление произвели на него «прекрасные, чуть пожелтевшие от времени гравюры», которые он увидел у двух старух, дочерей знаменитейшего художника Пожалостина. Впечатление было настолько сильным, что какое-то время рассказчик не мог избавиться от взглядов изображённых на портретах старомодных людей. Это подтверждает мою мысль о том, что настоящее искусство пробуждает в человеке сильные эмоции.
Таким образом, произведения настоящего искусства необходимо не только понимать, но и ценить и беречь.
Искусство – это творческое отображение действительности в художественных образах. Соприкосновение человека с произведениями искусства способствует его духовному обогащению. Настоящее искусство подобно могучей силе, способной пробудить в человеке сильные чувства, вызвать эмоции, заставить задуматься о серьёзных жизненных вопросах. Докажу справедливость своих слов примерами из текста детской писательницы В. А. Осеевой-Хмелёвой.
Так, героиня текста Динка оказалась во власти настоящего искусства. Когда она зашла в хату, где жили несчастный, уединившийся после смерти жены скрипач Яков и его сын Иоська, на неё большое впечатление произвёл портрет молодой женщины – жены Якова. Особенно Динку поразили её живые, печальные, полные тревоги глаза. Впечатление от увиденного было настолько сильным, что девочка не могла отвести взгляд от этого произведения искусства и совсем оробела. Вся обстановка, в которой оказалась Динка, внушала ей ужас.
Но настроение девочки изменилось в тот момент, когда она услышала живые звуки скрипки. Под воздействием волшебной музыки страх героини прошёл и восприятие изображённой на портрете жены Якова стало совсем другим: теперь, как казалось Динке, женщина улыбалась строгой, нежной улыбкой.
Таким образом, только произведения настоящего искусства могут оказывать сильное влияние на человека. (172 слов)
Искусство – это творческое отображение действительности в художественных образах. Настоящее искусство не только украшает нашу жизнь, но и пробуждает в человеке сильные чувства, открывает новый мир, помогает преодолевать жизненные трудности.
Именно искусство помогло героине текста В. П. Астафьева Лине в тяжёлый период вновь обрести интерес к жизни. Печальные события окрасили её существование мрачными тонами. Но, оказавшись в Планетарии, она услышала мелодию Чайковского, которая стала для неё настоящим гимном жизни. Музыка заставила девушку забыть о том, что её угнетает, и взглянуть на жизнь совершенно иными глазами.
О воздействии искусства на человека поведал в своём рассказе «Корзина с еловыми шишками» и К. Паустовский. Когда Дагни услышала музыку великого композитора, она открыла для себя новый, потрясающе яркий, красочный, вдохновляющий мир. Чувства и эмоции, которые были незнакомы ей ранее, всколыхнули всю душу и открыли её глазам еще неизведанную красоту. Эта музыка показала девушке не только величие окружающего мира, но и ценность человеческой жизни.
Вспоминается также история удивительной женщины, художника Е. А. Керсновской. Много лет она провела в сталинском лагере, после чего начала зарисовывать всю свою жизнь. В картинках Е. А. Керсновская создавала историю всех своих злоключений, чтобы освободиться от тех тяжёлых воспоминаний. Целых двенадцать общих тетрадей были сочинены-нарисованы ею в 60-х годах прошлого века. Глядя на эти рисунки, которые появились на свет так давно, где-то глубоко внутри ощущаешь, насколько сильно искусство помогло этому потрясающему художнику и просто благородной женщине выжить.Таким образом, роль искусства в жизни человека поистине велика. (172 слова)
. При написании сочинения использовался текст российского художника-карикатуриста Л. А. Тишкова.
Что такое настоящее искусство? На мой взгляд, это изображение действительности в произведениях живописи, литературы, кино, архитектуры и музыки. Это и отражение внутреннего мира человека через художественные образы, и красота, запечатлённая в произведениях искусства. Чтобы подтвердить сказанное, обратимся к предложенному нам тексту В. Осеевой и к личному опыту.
Первым аргументом в пользу моего мнения могут служить предложения 23-25. В этих предложениях говорится о том, что, когда Яков касается струн скрипки, льётся звук необычной красоты, и хочется радоваться жизни. Именно в этом мы и видим настоящее искусство.
В качестве второго аргумента, подтверждающего мою точку зрения, мне хотелось бы взять пример из жизни. Однажды на уроке искусства учитель показал нам два одинаковых дома. На первый взгляд, они были оба красивы… Но если посмотреть внимательно, то можно увидеть: одно из зданий предназначено для повседневной жизни, а другое является произведением искусства. Именно оно заставило нас глубже понять подлинную красоту.
Таким образом, проанализировав два аргумента, я доказал, что только настоящее искусство может оказать сильнейшее влияние на душу человека.
Дата добавления: 2019-01-14 ; просмотров: 1879 ; Мы поможем в написании вашей работы!
Гимн жизни астафьев краткое содержание
Довольно часто под гнетом давящих на нас обстоятельств люди сдаются, теряют смысл своей ценной жизни, пытаются убежать и забыться. К сожалению, с таким чувством сталкивается каждый второй, поэтому приведенный фрагмент текста Астафьева особенно актуален и в наши дни, так как поднимает проблему поиска смысла жизни.
Рассуждая о высоком – смысле жизни, её потерях и лишениях, Виктор Астафьев приводит в пример тяжелую ситуацию двадцатилетней девушки-студентки.
Болея страшным заболеванием, она понимает, что «обречена и скоро умрет», поэтому вынесла для себя вывод – «доживать». Как бы ни было тяжело осознавать это, автор отмечает, что героиня бессильна в этом положении, ей ничего не остается делать, как подчиниться воле своей судьбы. Однако на наших глазах, уже во втором фрагменте текста, происходит осмысление героиней своего отношения к жизни. Попадая в планетарий, она сталкивается с «силой вечных звезд», необъятностью неба и, самое главное, слышит там такую знакомую для неё музыку Чайковского, вдохновившею её, сумевшую пробудить в ней желание жить, подарившую надежду и любовь. Мы видим, её душевное преображение: от отчаяния героиня приходит потребности постижения законов жизни. Поступаете в 2019 году? Наша команда поможет с экономить Ваше время и нервы: подберем направления и вузы (по Вашим предпочтениям и рекомендациям экспертов);оформим заявления (Вам останется только подписать);подадим заявления в вузы России (онлайн, электронной почтой, курьером);мониторим конкурсные списки (автоматизируем отслеживание и анализ Ваших позиций);подскажем когда и куда подать оригинал (оценим шансы и определим оптимальный вариант).Доверьте рутину профессионалам – подробнее.
Сила музыки дает ей осознание весомости своего существования. Так, противопоставляя два внутренних состояния девушки, Астафьев наталкивает читателей на мысль о значимости любой жизни, даже той, которая скоро может закончиться.
Следовательно, позиция автора такова: неважно, сколько лет, дней или вовсе часов вам осталось жить, самое главное – это насладиться тем, что вам уже дано, потому что жизнь сама по себе вечно прекрасна. Необходимо научиться видеть в ней приятные моменты и благодарить творца мироздания за такой шанс.
Я думаю, что сложно не согласиться с мнение автора. Действительно, если человеку было суждено попасть в этот мир, значит, он имеет здесь определенно значимую роль, некую миссию, которую ему необходимо выполнить, а уже затем уходить. Безусловно, намного проще воспринимать жизнь, как радостный, полный счастливых моментов отрезок существования, где не обойтись без падений, а вместе с тем и взлетов. Опираясь на общечеловеческий опыт, с уверенностью можно сказать, что если встречать каждый новый день с улыбкой на лице, то и вся жизнь сложится благополучно.
