Глубокое сожаление ведет к новой жизни торо
Если вас демонстративно не замечают, значит вами всерьёз интересуются…
Успех обычно приходит к тем, кто слишком занят, чтобы его искать.
… Богаче всего тот человек, чьи радости требуют меньше всего денег…
Когда кто-то идет не в ногу, не спеши осуждать его: возможно, он слышит звук другого марша.
То, что вы получаете, достигнув своей цели, не так важно, как-то, кем вы становитесь, достигнув своей цели.
Как трудно забыть то, что совершенно бесполезно помнить!
Никто ещё не заблудился, следуя своему внутреннему голосу.
Достаточно одного тихого дождя, чтобы зазеленела трава… Так и наши надежды оживают от одной доброй мысли…
От любви есть только одно средство: любить еще больше.
1. Успех обычно приходит к тем, кто слишком занят, чтобы искать его.
2. Если вы строили воздушные замки, это не значит, что вы работали понапрасну: воздушным замкам место в воздухе. Остаётся только подвести под них фундамент.
3. Книги следует читать так же неторопливо и бережно, как они писались.
4. Если кто-то настойчиво движется к достижению своей мечты… он может неожиданно, в любой момент добиться успеха.
5. Меняются не вещи; меняемся мы.
6. От любви есть одно лекарство — полюбить еще сильнее.
7. Любой дурак может установить правило, и каждый дурак будет его соблюдать.
_______________________________________
Богаче всего тот человек, чьи радости требуют меньше всего денег.
По-настоящему богат лишь тот, чьи удовольствия обходятся дёшево.
«Восходит лишь та заря, к которой пробудились мы сами»
Ничто не пахнет так отвратительно, как подпорченная праведность.
1) Как могла бы природа быть столь светлой и прекрасной, если бы предназначение человека не было таким же?
2) Книги следует читать так же неторопливо и бережно, как они писались.
3) Богатство человека измеряется числом вещей, от которых ему легко отказаться.
4) Рай можно определить как место, которого люди избегают.
5) Быть занятым недостаточно: таковыми бывают и муравьи. Вопрос в том, чем ты занят.
6) Если вы строили воздушные замки, это не значит, что вы работали понапрасну: воздушным зам…
… показать весь текст …
Люди заблуждаются. Лучшую часть своей души они запахивают в землю на удобрения. Судьба, называемая обычно необходимостью, заставляет их всю жизнь копить сокровища, которые, как сказано в одной старой книге, моль и ржа истребляют и воры, подкапываясь, крадут. Это — жизнь дураков, и они обнаруживают это в конце пути.
Счастье капризно и непредсказуемо, как бабочка: когда ты пытаешься его поймать, оно ускользает от тебя, но стоит отвлечься — и оно само опустится прямо в твои ладони.
Я никогда не встречал партнера столь общительного, как одиночество.
Вода — единственный напиток мудрого человека.
на злобу дня
Люди ищут удовольствия, бросаясь из стороны в сторону, только потому, что чувствуют пустоту своей жизни, но не чувствуют еще пустоты той новой потехи, которая их притягивает. Паскаль
Не печаль наша печальна, а наши дешёвые радости.
15 цитат из книг Генри Торо
Американский писатель Генри Дэвид Торо (1817 — 1862) прославился автобиографической книгой «Уолден, или Жизнь в лесу». В ней он рассказывает, как два года вел отшельнический образ жизни в небольшом домике на Уолденском пруду. Его книги полны созерцательных размышлений, любви к труду и скромной жизни. Книги Торо иногда даже называют предтечей зеленого анархизма, настолько автор был близок к природе и далек от подчинения государству.
Мы выбрали 15 цитат из произведений Торо: Лучшие свойства нашей природы, подобные нежному пушку на плодах, можно сохранить только самым бережным обращением. А мы отнюдь не бережны ни друг к другу, ни к самим себе. «Уолден, или Жизнь в лесу» Нации одержимы честолюбивым стремлением увековечить себя в тесаных камнях. Лучше бы они потратили столько же труда на то, чтобы обтесать и отшлифовать свои нравы! Сколько бы камня ни обтесывала нация, он идет большей частью на ее гробницу. Под ним она хоронит себя заживо. «Уолден, или Жизнь в лесу» Мы часто бываем более одиноки среди людей, чем в тиши своих комнат. «Уолден, или Жизнь в лесу» Общественное мнение далеко не такой тиран, как наше собственное. Судьба человека определяется тем, что он сам о себе думает. «Уолден, или Жизнь в лесу» Непрестанная тревога и напряжение, в котором живут иные люди, — это род неизлечимой болезни. Нам внушают преувеличенное понятие о важности нашей работы, а между тем как много мы оставляем несделанным. «Уолден, или Жизнь в лесу» Большинство людей ведет безнадежное существование. То, что зовется смирением, на самом деле есть убежденное отчаяние. «Уолден, или Жизнь в лесу» Книги надо читать так же сосредоточенно и неторопливо, как они писались. «Уолден, или Жизнь в лесу» Большинство людей научаются читать лишь для удобства, как учатся считать ради записи расходов и чтобы их не обсчитали. Но о чтении как благородном духовном упражнении они почти не имеют понятия, а между тем только это и есть чтение в высоком смысле слова, — не то, что сладко баюкает нас, усыпляя высокие чувства, а то, к чему приходится тянуться на цыпочках, чему мы посвящаем лучшие часы бодрствования. «Уолден, или Жизнь в лесу» Как ни жалка твоя жизнь, гляди ей в лицо и живи ею; не отстраняйся от нее и не проклинай ее. Она не так плоха, как ты сам. Она кажется всего беднее, когда ты всего богаче. Придирчивый человек и в раю найдет, к чему придраться. Люби свою жизнь, как она ни бедна. «Уолден, или Жизнь в лесу» Старость годится в наставники не больше, если не меньше, чем юность, — она не столькому научилась, сколько утратила. «Уолден, или Жизнь в лесу» Может ли гражданин хоть на секунду передоверить свою совесть законодателю? Зачем тогда каждому человеку совесть? Я думаю, что мы прежде всего должны быть людьми, и только потом — подданными. Нежелательно воспитывать такое же уважение к закону, как к справедливости. Единственная обязанность, которую я могу принять на себя, — это в любое время делать то, что я считаю справедливым. «О гражданском неповиновении» Меньшинство бессильно, пока оно соглашается с большинством, — тогда оно даже не меньшинство, но оно непобедимо, когда препятствует чему-либо всеми своими устремлениями. «О гражданском неповиновении» Но богатый человек — не делая никаких оскорбительных сравнений — всегда запродан тому строю, который делает его богатым. «О гражданском неповиновении» Правительству выгодно, когда люди разобщены, а еще лучше оно себя чувствует, когда об управляемых можно вовсе не думать. «О гражданском неповиновении» Впрочем, до правительства мне мало дела, и я намерен думать о нем как можно меньше. Даже в этом мире я не часто бываю подданным правительства. Если человек свободен в своих мыслях, привязанностях и воображении и то, чего нет, никогда надолго не предстает ему как то, что есть, ему не страшны неразумные правители и реформаторы. «О гражданском неповиновении»
Генри Дэвид Торо
| Точность | Выборочно проверено |
Ге́нри Дэ́вид То́ро (англ. Henry David Thoreau ; 1817 — 1862) — американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель.
Содержание
Цитаты [ править ]
Как самое правдивое общество всегда приближается к одиночеству, так самая великолепная речь в конце концов падает в тишину. Тишина слышна всем, всегда и везде. [4] — перевод: В. Гриценко, 1993
As the truest society approaches always nearer to solitude, so the most excellent speech finally falls into silence. Silence is audible to all men, at all times, and in all places.”
«Уолден, или Жизнь в лесу» [ править ]
Я никогда не бываю одинок у себя в хижине, особенно по утрам, когда посетителей не бывает. Попытаюсь передать свои ощущения некоторыми сравнениями. Я не более одинок, чем гагара, громко хохочущая на пруду, или сам Уолденский пруд. Кто разделяет одиночество этого водоема? А между тем его лазурные воды отражают не демонов тоски, а небесных ангелов. Одиноко и солнце, кроме тех случаев, когда мы в тумане видим их как бы два, но ведь одно из них — ложное. И бог тоже одинок, а вот дьявол, тот отнюдь не одинок, он постоянно вращается в обществе, и имя ему легион. Я не более одинок, чем одиноко растущий коровяк, или луговой одуванчик, или листок гороха, или щавеля, или слепень, или шмель. Я не более одинок, чем мельничный ручей, или флюгер, или Полярная звезда, или южный ветер, или апрельский дождь, или январская капель, или первый паук в новом доме. — глава 6
I have a great deal of company in my house; especially in the morning, when nobody calls. Let me suggest a few comparisons, that some one may convey an idea of my situation. I am no more lonely than the loon in the pond that laughs so loud, or than Walden Pond itself. What company has that lonely lake, I pray? And yet it has not the blue devils, but the blue angels in it, in the azure tint of its waters. The sun is alone, except in thick weather, when there sometimes appear to be two, but one is a mock sun. God is alone — but the devil, he is far from being alone; he sees a great deal of company; he is legion. I am no more lonely than a single mullein or dandelion in a pasture, or a bean leaf, or sorrel, or a horse-fly, or a bumblebee. I am no more lonely than the Mill Brook, or a weathercock, or the north star, or the south wind, or an April shower, or a January thaw, or the first spider in a new house.
О Торо [ править ]
Дачное чтиво: величайший дауншифтер XIX века
А не возникало ли у вас в своей жизни желание сбросить с себя всю бытовую шелуху, уволится с работы и уехать жить на несколько лет (а может и навсегда) в сельскую глубинку, подальше от назойливого влияния цивилизации? Была бы такая жизнь лучше или хуже прозябания в индустриальном городе? Сегодня мы попытаемся в этом разобраться, а поможет в наших начинаниях американский философ, писатель и натуралист — Генри Дэвид Торо, автор выдающегося произведения «Уолден, или жизнь в лесу».
Творческий путь писателя
Генри Дэвид Торо родился 12 июля 1817 года в Конкорде (штат Массачусетс) в семье ремесленника. Мать Торо имела шотландское происхождение, а отец — французское (дед Торо со стороны отца переселился в Америку с острова Джерси во время Войны за независимость). Генри фактически всю свою жизнь провел в Конкорде, за исключением четырех лет, затраченных на обучение в Гарвардском университете, и шести месяцев, проведенных в Стейтен-Айленд (округ Нью-Йорка).
В Гарвардском университете Торо изучал древние языки, а также немецкий, французский, итальянский и испанский. Античное мировоззрение философов занимало важное место в духовном мире Генри (он даже перевел на английский «Семеро против Фив» Эсхила).
Эмерсон Ральф Уолдо
После обучения Торо возвращается в Конкорд, где знакомится с Эмерсоном Ральфом Уолдо и становится младшим сочленом в кружке трансценденталистов (трансцендентализм — философское течение, основными идеями которого служат социальное равенство, духовное самосовершенствование, близость к природе). В 1841 году Торо переехал к Эмерсону и жил у него в течение двух лет помогая по дому, и пребывая в качестве ученика. В то же время Торо начинает заниматься публицистикой, и печатает свои первые очерки и стихи в главном журнале трансценденталистов — «The Dial».
В истории американской философии Торо, в первую очередь, знаменит своим необычным поступком — писатель два года прожил в лесу на окраине Конкорда, и позже написал свое знаменитое произведение «Уолден, или жизнь в лесу», в котором подвел итоги своего двухлетнего трансцендентного бытия. С 4 июля 1845 года о 6 сентября 1847 года Генри Торо проживал в полном одиночестве в самостоятельно построенном доме на берегу озера Уолден. Все свои размышления и наблюдение за природой Торо записывал в дневник — записи из него в дальнейшем использовались для написания книг и чтения лекций. Кстати, с привычкой «философских» прогулок писатель не расставался до конца своих дней.
Примерно в середине своего пребывания на Уолдене Генри ночь провел в тюрьме. В июле 1846 года он встретил сборщика налогов, который, вы не поверите, попросил Торо заплатить подоходный налог, который Торо не желал платить на протяжении нескольких лет. Генри отказался, и за столь дерзкое неповиновение его заперли в местной тюрьме. На следующий день его выпустили — какой-то доброжелатель оплатил всю задолженность Торо.
После завершения двухгодичного «эксперимента» Торо возвращается в Конкорд, где зарабатывает на жизнь работая в мастерской отца или занимаясь физическим трудом по найму. Принадлежавшему семье магазину Генри уделял ровно столько времени, чтобы поддержать финансово свою семью и обеспечить себе скромную жизнь. Все свободное время писатель тратил на литературные занятия и наблюдения за природой. Генри Торо все больше чувствовал свою отчужденность от граждан Конкорда, в то время как некоторые сограждане откровенно считали его бездельником и маргиналом.
Памятник писателю неподалеку от его места жительства
Первая его книга, опубликованная в 1849 году, имеет название «Неделя на реках Конкорда и Мерримака» — небольшой рассказ о двухнедельном путешествии со своим братом Джоном. С 25 сентября по 2 октября 1850 года Генри Торо совершил путешествие в Канаду, о чем написал заметки «Янки в Канаде». Две других книги — «Леса Мэна» и «Кейп-Код» — были опубликованы посмертно, хотя некоторые части публиковались в журналах.
Одним из наиболее известных произведений, помимо «Уолдена», и наиболее почитаемым сегодня остается эссе — «О долге гражданского неповиновения». Являясь сторонником аболиционизма, Торо отстаивал права чернокожих рабов. Он предлагал в своем труде философию ненасильственного сопротивления общественному порядку.
Генри Дэвид Торо скончался в Конкорде от чахотки в мае 1862 года.
«Уолден, или жизнь в лесу»
Главный труд Торо посвящен анализу ценностей общества, в котором находился писатель. Однако в этой книге есть и множество изящных поэтичных описаний флоры и фауны Уолдена, подробный отчет о постройке хижины и устройстве очага. Имеется даже расчет прибылей и расходов от выращивания бобов и картофеля. Так что любой начинающий «дауншифтер» может прочесть этот труд, и воспользоваться знаниями, почерпнутыми из него на практике.
В 1845 году уровень промышленности в Америке не отставал от развитых стран Европы. Местная общественность осознает, что нечто происходит с общественным порядком, и начинает горячо дискутировать на темы «переустройства» мира, справедливого миропорядка, создавая социальные теории. Что такое «личная свобода»? Как ее достичь? В своем труде Торо считает первоочередным требованием для обретения личной свободы человеку крайне важно осознать, что люди сами строят вокруг себя «клетки», из-за неумения регулировать внутренние мотиваторы:
«…Человек раб и пленник собственного мнения о себе. Судьба человека определяется тем что он о себе думает. Накопление собственности и заботы по приумножению ее изнуряют человека, который едва успевает опомниться перед смертью и признать, что жизнь его пролетела впустую».
Так как человек сам сажает себя в «тюрьму», то и освобождаться от этого воздействия должен сам. Торо считает, что у каждого человека в современном (для него) обществе, имеется тот уровень личной свободы, которую он заслуживает. Умение отличить зерна от плевел — это одна из задач, стоящих перед человеком, чтобы не тратить свою жизнь в погоне за «псевдопотребностями» (стоит напомнить, что сам Торо жил не в эпоху «общества потребления», а лишь застал начало тотальной индустриализации и победы буржуазии).
Проблема несвободы, по мнению Генри Торо, заключается в том, что люди решают не те проблемы. Прежде чем снять с себя кандалы, Торо предлагает сначала определится со своими целями. Своим поступком, поселившись в лесу, Торо продемонстрировал, что у человека есть возможность существовать без отчуждения от труда и быть независимым (от многих лишних внешних факторов).
Торо, убедившись на своем примере, заявляет, что абсолютно и достаточно удовлетворять лишь «жизненные потребности». Для человека в его климате этот список составляют: пища, кров, одежда и топливо. Не обладая этим базисом, человек неспособен свободно и успешно решать проблемы, возникающие на жизненном пути.
Если потребности сведены к естественным, пропадает сразу целый спектр проблем, связанный с общественным регулированием: например, Торо рассуждает, что стоимость съема комнаты в Конкорде составляет 30 долларов в год, в то время как его собственноручно построенный дом обошелся ему всего в 28 долларов; добывает писатель пищу своим трудом, и, при всей занятости, он успевает уделять много времени на занятия, которые ему по душе — книги, общение с редкими гостями, размышления. Ведь если утверждать, что цивилизация действительно олицетворяет благо, улучшая условия жизни, нельзя забывать и о другой стороне медали — количестве жизненных сил, которые будут затрачены на получение этого блага.
К тому же Торо обращает внимание на тот факт, что зачастую причина «потребительства» связана со стадным инстинктом и желанием быть «дороже» чем кажешься окружающим. Этому существует логичное объяснение — большинство людей ленятся иметь свои собственные мысли:
«Большинство людей, видимо, никогда не задумываются над тем, что такое дом, и всю жизнь терпят ненужные лишения потому, что считают обязательным иметь такой же дом, как у соседа. Так же и с одеждой. Моды создаются праздными богачами, а толпа прилежно им следует».
В завершение, хочется добавить про отношение Торо к людям, на костях которых строится цивилизация:
«Ну, а как обстоит с несчастным меньшинством (прим. Торо по непонятной мне причине употребляет слово меньшинство, хотя тут можно поспорить; а большинство для него — более успешные люди)? Оказывается, что чем больше некоторые возвысились над дикарями в отношении внешних условий жизни, тем больше принижены другие по сравнению с ними. Ошибочно думать, что если в стране существуют обычные признаки цивилизации, то в ней не может быть огромных масс людей, низведенных до уровня дикарей. Да, не мешает приглядеться к жизни того класса, чьим трудом осуществляются все достижения нашего века».
Отвратительные мужики желают вам провести последний летний месяц на даче, отдохнуть от городской суеты и захватить с собой небольшую книжку «Уолден, или жизнь в лесу», чтение которой займет пару жарких летних вечеров.
Глубокое сожаление ведет к новой жизни торо
«Я ушел в лес потому, что хотел жить разумно, иметь дело лишь с важнейшими фактами жизни и попробовать чему-то от нее научиться, чтобы не оказалось перед смертью, что я вовсе не жил. Я не хотел жить подделками вместо жизни — она слишком драгоценна для этого; не хотел я и самоотречения, если в нем не будет крайней необходимости. Я хотел погрузиться в самую суть жизни и добраться до ее сердцевины, хотел жить со спартанской простотой, изгнав из жизни все, что не является настоящей жизнью, сделать в ней широкий прокос, чисто снять с нее стружку, загнать жизнь в угол и свести ее к простейшим ее формам, и если она окажется ничтожной, — ну что ж, тогда постичь все ее ничтожество и возвестить о том миру; а если она окажется исполненной высокого смысла, то познать это на собственном опыте и правдиво рассказать об этом в следующем моем сочинении».
Торо довольно противоречивая фигура. За два столетия уолденский затворник оброс множеством полярных оценок: от сурового эссе Стивенсона («Торо сух, самодоволен и эгоистичен»), которое тем ценнее, что автор «Острова сокровищ» был явным его поклонником, до апологии от Апдайка («Торо — настолько пылкий бунтарь, полный чудак и святой отшельник, что его книга рискует стать такой же почитаемой и нечитаемой, как Библия»). Порой можно услышать, что при жизни его-де не читали, не ценили и вытащили из забвения только на фоне «Лета любви» и «Красного мая» — это полная чушь : вышедший в начале августа 1854 года «Уолден» к концу месяца отрецензировали более чем в тридцати изданиях, большая часть отзывов хвалебные, и со временем популярность романа только росла. Что, в общем, немудрено: не так уж и богат XIX век киническими и анархистскими отповедями.
В вину предвестнику зеленого анархизма New Yorker вменил многое, но почти все линии критики не то чтобы мимо кассы, но, как минимум, странного толка. Дескать, учить других уму-разуму взялся завзятый мизантроп. Но ведь Торо и не скрывает: да, он «унылый мизантроп», который «очень мало занимался филантропией», — ведь именно из-за нее «добросердечные дядюшки и тетушки человечества ценятся выше его подлинных духовных отцов и матерей». Эту важную инвективу против благотворительности в конце первой главы он резюмирует так: «Я не хочу умалять заслуги филантропов, я лишь требую справедливости в отношении тех, кто благодетельствует человечеству самой своей жизнью и трудом».
Или: Торо якобы «считал, что его интуиции и откровения важнее, чем у других людей». Здесь автор New Yorker ссылается на рассуждение, где тот занимает «позу пророка»: «Иногда, сравнивая себя с другими, я вижу, что боги щедрее оделили меня, по-видимому, больше, чем я заслуживаю. Я нахожусь под особым их покровительством, и мне обеспечено многое, чего не имеют другие люди». Вероятно, это должно служить свидетельством спеси Торо, но вообще-то спустя несколько предложений эта щедрость богов объясняется: «Мне было неприятно оказаться одному. Но я чувствовал, что это было болезненное состояние, и уже предвидел, что оно пройдет. Среди этих мыслей, под шум тихого дождя, я внезапно ощутил — в падении дождевых капель, в каждом звуке и каждом предмете вокруг дома — нечто бесконечно дружественное, и это меня поддержало». Собственно, эта глава называется «Одиночество», и склонность не чувствовать себя одиноко в уединении — это и есть дар богов, о котором идет речь. Если пророк говорит: «Я не более одинок, чем одиноко растущий коровяк, или луговой одуванчик, или листок гороха, или щавеля, или слепень, или шмель» — возможно, это тот пророк, к которому стоит прислушаться.
Нужно весьма избирательно подходить к тексту «Уолдена», чтобы выставить его автора чванливым снобом. Например, пропустить сетования Торо о неразвитости читательских практик у его соплеменников: «Неужели мне суждено только слышать о Платоне и не прочесть его книги? Словно Платон — мой земляк, а я его никогда не видел, мой ближайший сосед, а я ни разу не слышал его речей и не вдумывался в их мудрость. Как это получается? Его диалоги, содержащие все, что было в нем бессмертного, лежат на полке, а я их не читал. Мы живем низменной жизнью, мы необразованны и безграмотны; и в этом отношении я, признаюсь, не делаю большого различия между безграмотностью тех моих земляков, которые не знают азбуки, и безграмотностью тех, кто выучился читать лишь для того, чтобы читать книги для детей и слабоумных. Мы должны стремиться сравняться с достойными людьми древности, а для этого надо прежде всего узнать об их деяниях. Но мы — мелкая порода, и наши духовные взлеты ограничены столбцами ежедневных газет».
Это место довольно парадоксально и неплохо характеризует Торо. Вы же не думаете, что протеже Ральфа Уолдо Эмерсона к 28 годам (когда отправился жить на пруд) еще не читал Платона? Достаточно пролистать несколько глав, чтобы наткнуться на анекдот о платоновском двуногом человеке без перьев. Исследователи (см. Thoreau’s Importance for Philosophy, Fordham University Press, 2012), отмечая в «Уолдене» аллюзии на «Государство», «Апологию Сократа» и другие диалоги Платона, расценивают эти строки как риторический ход или же признание Торо (на фоне его слов по соседству об огромных, чуть ли не героических усилиях, которых требует подлинное чтение), что в строгом смысле слова он Платона до сих пор не прочел. Независимо от того, какая интерпретация верна, здесь Торо в гораздо большей степени солидаризируется с согражданами, чем мнит себя их пророком. Глава «Посетители» во многом подтверждает это — сложно обвинить в гордыне человека, заключающего, что многие из посетивших его бедняков «разумнее, чем так называемые надзиратели над бедными и члены городской управы, и что им пора было бы поменяться местами».
Эти строки содержат еще одно свидетельство в пользу искренности Торо. В статье New Yorker сетуют — преподнося это как шокирующий срыв покровов, — что на самом деле Торо вовсе не был отшельником: «На самом деле Уолденский пруд в 1845 году был едва ли более на отшибе тогдашнего общества, чем Проспект-парк сегодня. Торо мог пройтись от своей хижины до семейного дома в Конкорде за двадцать минут — примерно за столько же можно миновать пятнадцать кварталов от Карнеги-холла до Центрального вокзала. Он совершал эту прогулку несколько раз в неделю, соблазненный печеньем матери или возможностью пообедать с друзьями. Эти факты он замалчивает в „Уолдене”, вместо этого c дотошностью скряги рассказывая о своем рационе». Вкупе с вышеперечисленными претензиями это ужасное пристрастие Торо к материнской выпечке и дружеским встречам позволяет критику резюмировать, что Торо «Уолдена» и Торо настоящего Уолдена — это два разных человека; первый нам последовательно врал о втором: «Лицемерие Торо в том, что он прожил сложную жизнь, делая вид, что живет простой. Хуже того, он проповедовал другим жить так, как сам не жил, отчитывая их за компромиссы и сложность».
Оказывается, великий американский киник XIX века Генри Торо, проживший два года на берегу Уолденского пруда, на самом деле исподтишка сбегал из своей кельи к семейному очагу! Но это разоблачение, венчающее весь критический профайл New Yorker, никуда не годится — недаром Торо говорит, что «наши духовные взлеты ограничены столбцами ежедневных газет». В главе «Поселок» он сходу пишет, что до полудня «работал на огороде, иногда читал и писал, а после этого обычно вновь купался в пруду, задавшись целью переплыть какой-либо из его заливов, обмывал с себя трудовой пот или усталость от умственных занятий и во второй половине дня был совершенно свободен. Каждый день или через день я шел в поселок за новостями Я врывался в один из домов, где меня хорошо принимали, и, выслушав все новости последнего помола — узнав, каковы виды на войну и мир и долго ли еще продержится свет, — пробирался задами и скрывался в лесу». Он вовсе не утаивает, что, несмотря на аскезу, регулярно отлучался в общество — этот «большой отдел новостей».
Торо, конечно, можно обвинить в лицемерии. Но тогда придется признать, что основания для этого уже целиком содержатся в самом «Уолдене». Не требуется какой-то кропотливой работы с архивами, чтобы вдруг вывести автора на чистую воду и заявить: смотрите-ка, а на пруду жил вовсе не аскет, а двуличный мерзавец! Статья New Yorker о Торо перекликается с материалом о Сенеке в New York Review of Books, написанным Мэри Бирд (последнюю книгу которой «Горький» обозревал ): каким же стоиком был этот прихвостень Нерона, возлежавший на своих непомерных богатствах в роскошной вилле? И какой из Торо певец простоты, если он не смог подчинить ей свою жизнь? Это распространенный жанр критики: обвинить радикала в том, что он недостаточно радикален. И, к сожалению, очень часто — оправданный. Но не в тех случаях, когда объект критики никогда не претендовал на то, чтобы соответствовать ее неуместным критериям. Торо обещал правдиво рассказать как о ничтожестве, так и о высоком смысле своей спартанской жизни — и правдиво рассказал: и о том, и о другом.
