Премьера недели «Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии»: финал трилогии Роя Андерссона
Станислав Зельвенский посмотрел безутешительный финал трилогии шведского режиссера Андерссона, который взял в прошлом году главный приз Венеции и наконец-то доехал до российского проката.
В зоологическом музее женщина раздраженно ждет, пока ее спутник с идиотским видом рассматривает чучела. Толстая учительница фламенко настойчиво лапает одного из учеников. Бывший капитан парома подменяет родственника в парикмахерской. Офицер безуспешно пытается попасть на какую-то лекцию, но перепутал адрес, да и время тоже, и вообще лекцию отменили.
Фильм сразу сообщает, что является «заключительной частью трилогии о том, что такое быть человеком», ни больше ни меньше. Швед Рой Андерссон поставил две картины в начале 70-х, одна («Шведская история любви») стала хитом, другую освистали. Следующие четверть века он занимался рекламой. С наступлением нового тысячелетия Андерссон вернулся в кино и снял, собственно, эту трилогию с семилетними перерывами между частями: «Песни со второго этажа», «Ты, живущий!» и, наконец, «Голубь».
Кто видел произвольный фрагмент из этих трех фильмов, тот, в общем, видел их все. Андерссон склеивает кино из десятков виньеток, обычно длящихся по две-три минуты. Неподвижная камера, как правило — в павильоне. Тщательнейшим образом выстроенные кадры, использующие две основные геометрические схемы. Глубокий фокус: почти отказавшись от монтажа, режиссер экспериментирует с пространством, поощряя зрителя вглядываться в то, что происходит на заднем плане, в проемах окон и дверей. Приглушенные цвета с преобладанием бежевого, ровный больничный свет без теней. Музыкальные номера. Ни одного крупного плана.
Ни в одном из фильмов нет сюжета в традиционном понимании, но в каждом есть центральная тема и персонажи, которые оказываются в кадре чаще других. В «Песнях», самой амбициозной части трилогии, это была критика религии. В «Живущем», лучшем из трех, — сны в широком понимании. Главные (если можно так выразиться) герои «Голубя» — пара стареющих коммивояжеров, которые безуспешно пытаются втюхать кому-нибудь страшные маски, вампирские клыки и «мешочек смеха» или хотя бы получить деньги с тех, кто их уже забрал. Даже по меркам трилогии, населенной почти исключительно уродливыми немолодыми людьми в серых костюмах, эти двое выделяются своим жалким видом. Они при этом раз за разом важно повторяют, что работают в бизнесе развлечений и хотят помогать окружающим развлекаться. Короче говоря, Андерссон, как и указывает название, сконцентрировался уже на чистой, беспримесной экзистенции.
И примерно таким же анахронизмом, как неудачник Полтавской битвы, выглядит — вполне, очевидно, это сознавая — сам режиссер, и духом, и стилем принадлежащий к европейскому кино полувековой давности, эпохе Феллини, Бунюэля и Жака Тати (на которого он похож особенно). Периоду, когда сюрреализм и абсурдистский юмор, социальная критика наотмашь и ламентации по поводу некоммуникабельности, большие идеи и авторская поза были элементами духа времени.
Читайте также: интервью с режиссером Роем Андерссоном и его же фильмографию.
Зритель сидел в зале, размышляя о смысле голубя
А «Голубь сидел на ветке, размышляя о смысле жизни». Примерно так переводится название экзистенциальной комедии шведа Роя Андерссона, которая вышла в прокат в Эстонии (и в России, надеюсь, тоже).
Из написанных умными людьми статей об этом фильме можно узнать, что под голубем режиссер имел в виду одну из птиц на картине Питера Брейгеля Старшего (он же Питер Брейгель Мужицкий) «Охотники на снегу». Там и правда есть три птицы, две на ветках, одна в полете, но на голубей они не похожи, да и ниоткуда не следует, что эти птахи размышляют о чем-то высоком. Что в их птичьих мозгах происходит – не разглядеть.
Если вам кажется, что это отступление лишнее (вы приготовились прочесть о кинокартине, а вам вместо этого рассказывают про голландского художника), – может быть, и сам фильм Андерссона не для вас. Он целиком состоит из отступлений, которые упрямо не складываются в цельный сюжет. «Голубь сидел на ветке, размышляя о смысле жизни» – это галерея скетчей (числом, как пишут умные люди, тридцать девять – отсылка то ли к фильму Хичкока «Тридцать девять ступеней», то ли к числу ударов плетью, полученных Иисусом, то ли к атомному номеру иттрия), часть которых объединена общими героями, но не общим сюжетом. Более того, это завершающая часть кинотрилогии Андерссона, начатой фильмами «Песни со второго этажа» и «Ты, живущий», которые являют собой точно такие же наборы скетчей ни о чем и обо всем.
Некоторые, правда, считают, что скетчей в «Голубе. » тридцать семь. А это атомный номер не иттрия, но рубидия. Что, согласитесь, все меняет.
На деле голубь отсылает не к Брейгелю, а к чучелу голубя, которое показывают нам в одной из первых сцен. Это чучело сидит на ветке за стеклом в каком-то шведском музее, и на него довольно долго смотрит пожилой посетитель. А на посетителя смотрит его жена, которой не терпится уйти из музея – сколько можно разглядывать всяких там мертвых голубей, когда на улице полно таких же, да еще и живых?
Только на улице они, конечно, никого не интересуют. Но убейте голубя, вручите его холодеющее тельце таксидермисту, усадите чучелко на ветку, обнесите его стеклом, поместите его в музей – и голубь сразу же станет очень, очень интересен. Забавно, да? В мертвом голубе тут же отыскивается уйма смыслов. Может даже показаться, что он размышляет о сущем.
Эта сцена, открывающая фильм, сообщает нам о творческом методе Роя Андерссона. Разглядывающий голубя старик, как и его жена, до невозможности бледен (то есть напудрен), словно только что вышел из холодильника, а то и морга. Собственно, все герои Андерссона бледны, то есть, видимо, мертвы так же, как музейный голубь, – и все они при этом помещены за условное стекло искусства. Это обычные люди, которые окружают нас на каждом шагу, которые, более того, похожи на нас. В жизни они почти никого не интересуют. В кино – другое дело. Голубь превращается в символ, герой фильма – в образ. То есть: пока старик пристально разглядывает голубя, мы пристально разглядываем старика, вступая с ним в те же экзистенциальные отношения. И этот ряд можно продолжить: может статься, Бог – ницшеанский Бог, который, как известно, умер, – разглядывает нас точно такими же пустыми глазами.
Сон смешного коммивояжера
Трагикомический киномир Андерссона – это, конечно, не конкретный город Гётеборг, где происходит действие большинства новелл, и даже не Швеция, а скорее западная современность как таковая: бытие золотого миллиарда, утерявшего и Бога, и смысл жизни, и все ценности, ковыляющего в будущее на автомате, машинально разговаривающего, едящего, совокупляющегося, вообще живущего, не приходя в сознание. Все без исключения – даже лаборантка, пытающая током обезьянку, распятую на страшном приборе, даже старик с пистолетом в руке, явно готовящийся совершить самоубийство, – разговаривают по телефону одинаковыми фразами: «Да. Да-да. Хорошо, что у вас все хорошо. » У всех все одинаково хорошо, то есть никак, то есть – жизнь мертва, что твой музейный голубь.
Сквозные герои ряда новелл – жутко серьезная пара коммивояжеров, лысоватых мужчин за пятьдесят, торгующих челюстями Дракулы с удлиненными клыками, «мешочками смеха» и страшными масками под лозунгом «мы приносим радость людям» (произносится равнодушно, с трагическим выражением лица). Эти герои то и дело попадают в самые странные ситуации. Скажем, заходят в какой-то бар, тут вдруг времена резко меняются, и за окном возникают шведские солдаты, марширующие к Полтаве под командованием Карла XII. А вот и сам король заходит в кабак, пьет газировку, клеит юного бармена. Потом, спустя пару эпизодов, мы видим возвращение разбитого Петром Великим шведского войска. Израненный король хочет в туалет, но тот занят, и Его Величество терпеливо ждет своей очереди.
Вся эта дикая смесь истории и современности, шведских традиций и шведской же политкорректности, прозы жизни и фарса смерти никого из героев не удивляет. Удивляться тут некому. Мертвы все. Попытки восстать из мертвых, пробудиться, что-то осознать – тщетны. Одному из коммивояжеров снится чудовищный сон о машине в виде цилиндра с торчащими тут и там духовыми трубами. Деловитые британские военные в пробковых шлемах загоняют в машину вереницу негров, запирают дверь, поджигают под машиной солому. Ужасный музыкальный аппарат начинает вертеться – люди внутри пытаются убежать от смерти, но не могут. Их вой преображается в торжественную музыку сфер, эдакое духовное хоровое пение, к которому прислушивается группа глухих белых стариков и старух, олицетворяющих тот самый золотой миллиард.
Очнувшись, коммивояжер кричит: «Разве можно заставлять страдать живые существа?» Его никто не понимает. Всем всё равно. И – конечно, можно, что за вопрос. Мы же страдаем, даже и не замечая того. Голубь вон уже дострадался. Сидит теперь на ветке в музее. Думай, зритель, думай о смысле жизни!
Для родной газеты. Нравится мне этот текст. Ничего не могу с собой поделать :]
Все отзывы о фильме Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии
Лучшие отзывы о фильме «Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии»
Серые,серо-зеленые, серо-желтые тона обезличенной жизни людей, людей «роботов»..на первый взгляд, как будто очень все поверхностно, даже копать не нужно, но на самом деле сколько боли и эмоций скрывается в этих людях, а эти люди, как ни странно, все мы. Смотря на них, думаешь, о Боже, неужели люди так живут, даже не живут, я бы сказала, существуют, и ответ, более чем, печальный, МЫ ВСЕ ТАК ЖИВЕМ, процентов 90% населения планеты, хоть и пытаемся это скрывать.
Несмотря на «убогость», убогость в хорошем смысле слова, фильм с юмором, как и предлагает нам автор.
Фильм неоднозначный, глубокий, непростой, даже в некоторых местах оч тяжелый, не для широких масс.
К просмотру. те, кому его стоит посмотреть, обязательно посмотрят.
Фильм про зомби, снятый зомби. Видимо, для зрителей-зомби. Дальше не спойлер, а предыстория сюжета.
В некотором городке, расположенном, по всей видимости, где-то в лимбе, все люди до единого превратились в зомби, естественно (так как людей не осталось) сами этого не заметив. Они продолжают жить обычной жизнью, напоминающей человеческую: так как людей нет, никто их полумёртвому существованию не мешает и вялое течение их полужизни не возмущает. Никаких экшн сцен и поисков человеческого мозга нет, так как, ещё раз, нет ни одного человека. За весь фильм, кажется, нет ни одной улыбки, не говоря о смехе. Зомби не смеются. Поскольку дело происходит в лимбе, случаются временнЫе аномалии с появлениями зомби из прошлых десятилетий и веков (возможно, это просто воспоминания и фантазии нынешних зомби, но в лимбе они воплощаются). Фильм демонстрирует, как проходит повседневная жизнь зомби в лимбе, и больше ничего. Что-то вроде документалок BBC про животных, только без ведущего и закадрового текста.
Возможно, такие фильмы интересны для просмотра другим зомби или тем, кто очень интересуется этой формой полужизни. Для большинства людей это так же занимательно, как в течение 100 минут наблюдать за жизнью дождевых червей в террариуме. Без каких-либо комментариев, просто наблюдать. Некоторых увлекает. Лично мне скучновато, хотя до конца я досмотрел. Без удовольствия.
Взгляд голубя на ветке всегда безразличный, ему вобщем-то глубоко наплевать на возню на земле. Так и зритель смотрит этот фильм, сам превращаясь в пастельную биомассу.
Фильм прекрасен тем, что он доводит смотрящего до предела отвращения к тому, что вроде бы что-то происходит, но ничего не происходит. Хочется все разрисовать, что-то сделать и воскликнуть «Ну не все хорошо же тут!».
Рой Андерсон сделал прекрасную работу.
Возлагал на фильм определённые надежды,но не оправдались. скучный,монотонный,чересчур затянутый,не всегда понятный. после фильма остаётся неприятный осадок на душе,для исправления ситуации посмотрел после него «Слепые свидания»(реж. Леван Когуашвили),что называется почувствуйте разницу!
Совершенно философский фильм о том, что основные человеческие недостатки во все времена остаются всё теми же. Главный герой, один из коммивояжеров размышляет о причинах и следствии жизненных обстоятельств, но всё больше убеждается в том, что в жизни всё закономерно и нет особого смысла ковыряться в прошлом.
По форме – это фильм-инвалид – блеклый, статичный, плоский, как грязный лист бумаги. Намеренные попытки превратить черный юмор в бесцветный и убогий стеб над стебом. В целом, сей продукт воспринимается как курсовая работа режиссера-троечника.
Вот о чем этот фильм.
«Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии»: восхитительная фреска от шведского гения
Сегодня в прокат выходит шедевр выдающегося шведского режиссера Роя Андерссона «Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии». Кинообозреватель «Вестей FM» Антон Долин горячо рекомендует картину, получившую в минувшем сентябре «Золотого льва» Венецианского кинофестиваля.
Популярное
Свою работу на Украине Нуланд уже сделала
РОСТИСЛАВ ИЩЕНКО: Думаю, что если Нуланд не совершила чего-то ужасного, о чем мы не знаем, потому что на то, что она уже совершила, можно глаза закрыть – она свою работу выполнила, то имеет смысл с ней встретиться и поговорить хотя бы для того, чтобы оценить уровень американской готовности к уступкам.
«Америка не верит в Европу как инструмент борьбы с Китаем»
МИХАИЛ ЛЕОНТЬЕВ: Забавно, что диагноз Макрона о смерти мозга НАТО подтвердили США. AUKUS. О чем идет речь? Во-первых, они не хотят связываться с Россией, потому что реально не видят в России глобального противника. С другой стороны, США не верят в Европу как инструмент борьбы с Китаем.
«Байден создал параллельный НАТО военный союз»
МИХАИЛ ЛЕОНТЬЕВ: Байден шаг за шагом рушит блок НАТО. То, что он сделал в Афганистане, чрезвычайно болезненно для НАТО как структуры. То, что он сделал сейчас, создав параллельный военный союз, направленный против того, кого они считают своим главным противником. То есть против главного противника создается параллельный военный союз, игнорирующий НАТО.
Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии
Размышляя о живущих
Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии (En duva satt på en gren och funderade på tillvaron), 2015, Рой Андерссон
Дмитрий Котов рецензирует новый фильм Роя Андерссона
О голубе, как о вершителе судеб, еще в 90-х пел «Сектор Газа» («…на пиджак мне…, на башку мне…»). Памятники на городских площадях всего мира наверняка утвердительно вздохнули бы, если бы могли. А вот Рой Андерссон взял выше, вдохновившись птичками-созерцателями на небезызвестном полотне Питера Брейгеля Старшего «Охотники на снегу», и завершающую часть своей трилогии о человеческом бытии назвал не менее оригинально, чем предыдущие две, наверняка подстегнув к походу на киносеанс не только любителей шведского артхауса.
Кинотрилогии бывают разные. Чисто номинальные, как «Золотое сердце» фон Триера, или же скованные незыблемой сюжетной линией, как «Властелин колец». Трилогия Андерссона – особый случай, так как, не имея ни одной сюжетной связки друг с другом, три части фильма, разбросанные в кинопрокате на 15 лет, выглядят единым целым. В то время как даже первая и третья главы культового «Крестного отца», стилистически выдержанные чуть ли не на эталонном уровне, все же дышат разными эпохами, «Песни со второго этажа» (2000), «Ты, живущий» (2007) и «Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии» (2014) магическим образом кажутся снятыми в одно время и в одном месте. Заключительная картина цикла подытоживает терпеливый творческий процесс создания хитроумного, но логически выстроенного авангардного высказывания, в котором сценарист и режиссер ни разу не изменил себе, а потому отличительные черты авторского почерка остались неизменны с рубежа тысячелетий.
Сюжет как таковой по-прежнему текуч и аморфен, как кисель, уходящий сквозь пальцы. Мимолетное впечатление вновь важнее, чем рассыпающаяся песком на ветру фабула
Сюжет как таковой по-прежнему текуч и аморфен, как кисель, уходящий сквозь пальцы. Мимолетное впечатление вновь важнее, чем рассыпающаяся песком на ветру фабула. Основная линия повествования, которая на этот раз обозначена историей двух неудачливых коммивояжеров, бесчисленное число раз обрывается на первый взгляд незначительными лирическими отступлениями и сторонними эпизодами, связанными друг с другом еле различимыми смысловыми ниточками, порой едва осязаемыми. Фильм переливается из одного трагикомичного скетча в другой, как волшебное зелье в руках алхимика ¬– из реторты в колбу, из колбы в пробирку, и так без конца. Метафоричность киноязыка стекает из абсурдности в фарс, легкая ирония оборачивается гротеском и расцветает концептуальными галлюцинациями на тонкой грани образности и бреда. Двое несчастных хмурых мужчин в блеклых костюмах с печатью безысходности на лице пытаются хоть кому-нибудь продать радость в виде вампирских клыков, «мешочка со смехом» и как бы веселой маски Дядюшки Однозуба, которая скорее заставит отложить гору кирпичей, нежели улыбнуться. Фундаментальная ирония мироздания по-скандинавски, – вот в чем зернится истина всей трилогии. Самые большие глупости, как говаривал еще барон Мюнхгаузен, делаются с серьезным выражением лица. Трагедия всегда оказывается подернута налетом буффонады, страшное и смешное сливаются воедино, превращаясь в триумфальную и пустую важность. Поэтому Андерссон так любит пафосные песни, фанфарную музыку и намеренно напускную торжественность. Поэтому превращает один из финальных эпизодов «Голубя», мощную зарисовку на тему геноцида, в вычурный перформанс.
“Голубь сидел на ветке, размышляя о бытии”, рецензия
Примечательно, что злосчастный голубь, вынесенный в заглавие ленты, едва появившись в виде орнитологического чучела в самых первых кадрах, впоследствии всегда остается где-то вне поля зрения. Он то возникает в так и не прочитанном со школьной сцены стихотворении пухлой аутичной девочки, то курлычет где-то в ветвистых кронах над беззаботной мамашей, играющей со своим малышом, то становится незримым объектом внимания людей, обсуждающих на автобусной остановке нерушимость недельного цикла. Сизокрылый товарищ внезапно оборачивается смелой аллегорией самого Бытия, столь же иллюзорного, мимолетного, неуловимого в круговороте бытовых проблем, мелочных людских страстей, пороков и малодушия. При желании, распутывая семантический клубок глубинной голубиной символики, можно легко дойти и до птицы мира, и даже до иконографии Святого Духа. Ирония в том, что и то, и другое отлично впишется в глобальный замысел Роя Андерссона, которому удалось тремя фильмами дать исчерпывающую характеристику театру хаоса и абсурда, бурлящему внутри и снаружи человеческого естества. Не забыв о специфичном, но самобытном скандинавском юморе, удалось жирными штрихами артхауса дать определение тому, что мы привыкли называть жизнью.
Лукавым режиссерским подмигиванием мерцают в каждом фильме трилогии нарочито наивные ключевые фразы, неоднократно повторяемые персонажами. А как их расценивать – как подлинный авторский месседж или как изощренный троллинг пожилого шведа – решать зрителю. «Да будет любим тот, кто…», – поет кто-то на втором этаже. «Завтра будет новый день», – вторит ему живущий. «Рад слышать, что у вас все хорошо», – воркует голубь, слетает с ветки и отправляется куда-то за горизонт, оставляя вас размышлять о смысле бытия.
Посвящается одной чудесной девушке из Северного Чертаново
