Катаев на даче автор
Перед рассветом мы проснулись от знакомого звука. Мы прислушались. Окно было тщательно заделано темным одеялом. Для того чтобы лучше слышать, я потушил лампочку, отогнул край одеяла и посмотрел на щель. Зрение помогло слуху. Я увидел сонные сосны подмосковной дачи. В сером небе дрожал розовый Марс. Звук, разбудивший нас, определился. Не могло быть сомнений: воздушная тревога. Хроматическая гамма сирены, настойчивая и угрожающая. Теперь к ней присоединился непрерывный крик паровоза на ближайшей станции. Раздались гудки фабрики. Окрестности кричали.
— Папа, я маленький, да?
— Да. Ты совсем крошечный. Ты еще не умеешь говорить, ходить и есть с ложки. Ты еще сосешь соску.
Это его безумно смешило, и он улыбался нежной и томной улыбкой, именно так, как, по его понятию, должен был улыбаться грудной младенец.
Теперь, когда мы спускались по лестнице, он проснулся. Ему пришло в голову, что я нарочно вынул его ночью из постели, чтобы поиграть.
Он сказал, хватая меня руками за щеки:
— Папа, я маленький? Да? Я еще сосу соску?
Девочка Женя сидела на руках у жены и смотрела понимающими глазами. Она была старшая. Ей было пять лет.
Мы принесли детей в темную столовую и положили их на диван. Жена закрывала их руками, как наседка закрывает своих цыплят крыльями.
Мальчик, видя, что с ним не играют, заснул.
В течение нескольких часов, пока продолжалась воздушная тревога, девочка смотрела немигающими глазами то на меня, то на мать.
Потом заснула и она.
Тогда я увидел свою девочку. Она шла по дорожке, по сбитым веткам и по зубчатым осколкам, бережно неся в руках большую обезьяну, тщательно одетую в пальто и валенки Павлика, о головой, закутанной в нянькин платок. Она была матерью, обезьяна была ее любимым сыном. Она нежно говорила вполголоса, нежно укачивала сына:
— Ничего, сынка, не бойся. Тебя не убьют. Тебя, может быть, ранят осколком. Спи спокойно. Это не фугаски, это зенитки.
Вдруг над самой крышей раздался оглушительный шум моторов.
Девочка посмотрела вверх. Лицо ее исказилось ужасом. Оно застыло в страшной гримасе. Оно стало как маска. Уши страшно покраснели. Она выронила из рук обезьяну и закричала взрослым голосом, от которого волосы зашевелились у меня на голове.
Я выскочил в окно и бросился к ней.
В этот же миг очень низко, почти задевая трубы, обдавая грохотом моторов и горячим ветром, над нами пролетела машина, в четыре раза большая, чем наша дача. Это был наш транспортный самолет.
Я присел перед девочкой на корточки и обнял ее, успокаивая:
— Ах ты, моя глупенькая, ах ты, моя маленькая, не бойся!
Но она уже была совершенно спокойна. Она с любопытством следила своими светлыми, немного зелеными глазами простого котенка за удаляющимся самолетом.
Наконец она сказала:
На даче
Перед рассветом мы проснулись от знакомого звука. Мы прислушались. Окно было тщательно заделано темным одеялом. Для того чтобы лучше слышать, я потушил лампочку, отогнул край одеяла и посмотрел на щель. Зрение помогло слуху. Я увидел сонные сосны подмосковной дачи. В сером небе дрожал розовый Марс. Звук, разбудивший нас, определился. Не могло быть сомнений: воздушная тревога. Хроматическая гамма сирены, настойчивая и угрожающая. Теперь к ней присоединился непрерывный крик паровоза на ближайшей станции. Раздались гудки фабрики. Окрестности кричали.
Мы быстро оделись и побежали к детям. Жена взяла девочку, а я мальчика. Мы завернули их в одеяла и спустились вниз по лестнице, освещенной синей лампочкой. Мы спускались торопливо, но осторожно. Я чувствовал сквозь одеяло теплоту спящего ребенка. Вдруг он проснулся и посмотрел на меня глазками, свежо и весело блеснувшими при свете синей лампочки. Он ничего не понимал. Он думал, что я с ним играю в его любимую игру – «в маленьких». Эта игра заключалась в том, что я брал его на руки и качал, как грудного, в то время как это был уже вполне сознательный трехлетний человек, с довольно большим запасом слов и твердой походкой. Ему нравилось чувствовать себя грудным.
– Папа, я маленький, да?
– Да. Ты совсем крошечный. Ты еще не умеешь говорить, ходить и есть с ложки. Ты еще сосешь соску.
Это его безумно смешило, и он улыбался нежной и томной улыбкой, именно так, как, по его понятию, должен был улыбаться грудной младенец.
Теперь, когда мы спускались по лестнице, он проснулся. Ему пришло в голову, что я нарочно вынул его ночью из постели, чтобы поиграть.
Он сказал, хватая меня руками за щеки:
– Папа, я маленький? Да? Я еще сосу соску?
– Да, да, – поспешно сказал я, прислушиваясь к отдаленным взрывам.
Девочка Женя сидела на руках у жены и смотрела понимающими глазами. Она была старшая. Ей было пять лет.
Мы принесли детей в темную столовую и положили их на диван. Жена закрывала их руками, как наседка закрывает своих цыплят крыльями.
Вокруг стреляли зенитки. Сотни зениток. Дача тряслась. В небе бегали розовые звезды разрывов. Среди них был неподвижен только Марс. Осколки сыпались, свистя и сбивая ветки. Осколки стучали по крыше. Лучи прожекторов метались среди сосен, как пальцы слепого, щупающие темное лицо убийцы. На безумной высоте шел воздушный бой. И среди стремительного жужжания ночных истребителей, среди хлопанья шрапнелей, среди фейерверка трассирующих пуль ухо напряженно ловило характерный, зловещий звук немецкого бомбардировщика, пробирающегося к Москве, – осторожный рокот, похожий на полосканье горла.
Мальчик, видя, что с ним не играют, заснул.
В течение нескольких часов, пока продолжалась воздушная тревога, девочка смотрела немигающими глазами то на меня, то на мать.
Потом заснула и она.
А днем я сидел у открытого окна и смотрел в сад. Дорожки были усыпаны срезанными ветками. Среди них валялись зубчатые осколки снарядов. Равнодушное небо – синее, с белыми круглыми облаками – плыло над лесом, отсыпающимся после ночного потрясения.
Тогда я увидел свою девочку. Она шла по дорожке, по сбитым веткам и по зубчатым осколкам, бережно неся в руках большую обезьяну, тщательно одетую в пальто и валенки Павлика, о головой, закутанной в нянькин платок. Она была матерью, обезьяна была ее любимым сыном. Она нежно говорила вполголоса, нежно укачивала сына:
– Ничего, сынка, не бойся. Тебя не убьют. Тебя, может быть, ранят осколком. Спи спокойно. Это не фугаски, это зенитки…
Вдруг над самой крышей раздался оглушительный шум моторов.
Девочка посмотрела вверх. Лицо ее исказилось ужасом. Оно застыло в страшной гримасе. Оно стало как маска. Уши страшно покраснели. Она выронила из рук обезьяну и закричала взрослым голосом, от которого волосы зашевелились у меня на голове.
Я выскочил в окно и бросился к ней.
В этот же миг очень низко, почти задевая трубы, обдавая грохотом моторов и горячим ветром, над нами пролетела машина, в четыре раза большая, чем наша дача. Это был наш транспортный самолет.
Я присел перед девочкой на корточки и обнял ее, успокаивая:
– Ах ты, моя глупенькая, ах ты, моя маленькая, не бойся!
Но она уже была совершенно спокойна. Она с любопытством следила своими светлыми, немного зелеными глазами простого котенка за удаляющимся самолетом.
Наконец она сказала:
– Я уже не боюсь, папочка. Я думала, что это едет война, – а это наш – четырехмоторный «СССР».
На даче (Катаев)
Повествование ведётся от первого лица.
Рассказчик и его жена проснулись перед рассветом, на подмосковной даче. Их разбудил знакомый звук воздушной тревоги. Быстро одевшись, они бросились в детскую. Рассказчик взял на руки сына Павлика, его жена — дочь Женю. Супруги понесли закутанных в одеяла детей в низ по лестнице.
По дороге Павлик проснулся и решил, что отец играет с ним «в маленьких». Рассказчик часто играл с сыном в эту игру — брал его на руки и укачивал как грудного ребёнка. Павлик, «сознательный трехлетний человек, с довольно большим запасом слов и твёрдой походкой», любил чувствовать себя младенцем, который не умеет ходить, есть с ложки и сосёт соску, это его безумно смешило.
Женя тоже не спала. Ей было пять лет, и она уже всё понимала. Семья сидела в тёмной столовой, а над Москвой шёл воздушный бой.
Среди стремительного жужжания ночных истребителей, ухо напряжённо ловило характерный, зловещий звук немецкого бомбардировщика, пробирающегося к Москве…
Утром рассказчик увидел Женю во дворе, на дорожке, усыпанной сбитыми ветками и зубчатыми осколками. Она несла большую плюшевую обезьяну, одетую в пальто и валенки Павлика, нежно укачивала её и уговаривала не бояться.
Вдруг раздался оглушительный рёв моторов и над крышей дачи, очень низко, пролетел огромный транспортный самолёт. Женя застыла от ужаса, а потом закричала. Рассказчик выскочил в окно, бросился к дочери обнял её и начал утешать, но девочка уже успокоилась. Проводив взглядом самолёт, Женя спокойно сказала, что уже не боится: «Я думала, что это едет война, — а это наш — четырёхмоторный „СССР“».
На даче
Перед рассветом мы проснулись от знакомого звука. Мы прислушались. Окно было тщательно заделано темным одеялом. Для того чтобы лучше слышать, я потушил лампочку, отогнул край одеяла и посмотрел на щель. Зрение помогло слуху. Я увидел сонные сосны подмосковной дачи. В сером небе дрожал розовый Марс. Звук, разбудивший нас, определился. Не могло быть сомнений: воздушная тревога. Хроматическая гамма сирены, настойчивая и угрожающая. Теперь к ней присоединился непрерывный крик паровоза на ближайшей станции. Раздались гудки фабрики. Окрестности кричали.
Мы быстро оделись и побежали к детям. Жена взяла девочку, а я мальчика. Мы завернули их в одеяла и спустились вниз по лестнице, освещенной синей лампочкой. Мы спускались торопливо, но осторожно. Я чувствовал сквозь одеяло теплоту спящего ребенка. Вдруг он проснулся и посмотрел на меня глазками, свежо и весело блеснувшими при свете синей лампочки. Он ничего не понимал. Он думал, что я с ним играю в его любимую игру – «в маленьких». Эта игра заключалась в том, что я брал его на руки и качал, как грудного, в то время как это был уже вполне сознательный трехлетний человек, с довольно большим запасом слов и твердой походкой. Ему нравилось чувствовать себя грудным.
– Папа, я маленький, да?
– Да. Ты совсем крошечный. Ты еще не умеешь говорить, ходить и есть с ложки. Ты еще сосешь соску.
Это его безумно смешило, и он улыбался нежной и томной улыбкой, именно так, как, по его понятию, должен был улыбаться грудной младенец.
Теперь, когда мы спускались по лестнице, он проснулся. Ему пришло в голову, что я нарочно вынул его ночью из постели, чтобы поиграть.
Он сказал, хватая меня руками за щеки:
– Папа, я маленький? Да? Я еще сосу соску?
– Да, да, – поспешно сказал я, прислушиваясь к отдаленным взрывам.
Девочка Женя сидела на руках у жены и смотрела понимающими глазами. Она была старшая. Ей было пять лет.
Мы принесли детей в темную столовую и положили их на диван. Жена закрывала их руками, как наседка закрывает своих цыплят крыльями.
Вокруг стреляли зенитки. Сотни зениток. Дача тряслась. В небе бегали розовые звезды разрывов. Среди них был неподвижен только Марс. Осколки сыпались, свистя и сбивая ветки. Осколки стучали по крыше. Лучи прожекторов метались среди сосен, как пальцы слепого, щупающие темное лицо убийцы. На безумной высоте шел воздушный бой. И среди стремительного жужжания ночных истребителей, среди хлопанья шрапнелей, среди фейерверка трассирующих пуль ухо напряженно ловило характерный, зловещий звук немецкого бомбардировщика, пробирающегося к Москве, – осторожный рокот, похожий на полосканье горла.
Мальчик, видя, что с ним не играют, заснул.
В течение нескольких часов, пока продолжалась воздушная тревога, девочка смотрела немигающими глазами то на меня, то на мать.
Потом заснула и она.
А днем я сидел у открытого окна и смотрел в сад. Дорожки были усыпаны срезанными ветками. Среди них валялись зубчатые осколки снарядов. Равнодушное небо – синее, с белыми круглыми облаками – плыло над лесом, отсыпающимся после ночного потрясения.
Тогда я увидел свою девочку. Она шла по дорожке, по сбитым веткам и по зубчатым осколкам, бережно неся в руках большую обезьяну, тщательно одетую в пальто и валенки Павлика, о головой, закутанной в нянькин платок. Она была матерью, обезьяна была ее любимым сыном. Она нежно говорила вполголоса, нежно укачивала сына:
– Ничего, сынка, не бойся. Тебя не убьют. Тебя, может быть, ранят осколком. Спи спокойно. Это не фугаски, это зенитки…
Вдруг над самой крышей раздался оглушительный шум моторов.
Девочка посмотрела вверх. Лицо ее исказилось ужасом. Оно застыло в страшной гримасе. Оно стало как маска. Уши страшно покраснели. Она выронила из рук обезьяну и закричала взрослым голосом, от которого волосы зашевелились у меня на голове.
Я выскочил в окно и бросился к ней.
В этот же миг очень низко, почти задевая трубы, обдавая грохотом моторов и горячим ветром, над нами пролетела машина, в четыре раза большая, чем наша дача. Это был наш транспортный самолет.
Я присел перед девочкой на корточки и обнял ее, успокаивая:
– Ах ты, моя глупенькая, ах ты, моя маленькая, не бойся!
Но она уже была совершенно спокойна. Она с любопытством следила своими светлыми, немного зелеными глазами простого котенка за удаляющимся самолетом.
Наконец она сказала:
– Я уже не боюсь, папочка. Я думала, что это едет война, – а это наш – четырехмоторный «СССР».
Катаев на даче автор
В.П. Катаев родился в 1897 году и умер 1986 году. Был братом Е.П. Петрова, героем Социалистического труда. В литературе прославился как драматург, прозаик. Писал сценарии.
Рассказ Валентина Катаева «На даче» написан в первый год Великой Отечественной войны.
В этом произведении говорится о семье, которая жила на даче. Однажды ночью их разбудил звук: воздушная тревога. К этому настойчивому и угрожающему вою сирены «присоединился непрерывный крик паровоза… Раздались гудки фабрики. Окрестности кричали». Схватив детей, родители спустились вниз по лестнице. «Вокруг стреляли зенитки… Дача тряслась… Осколки сыпались, свистя и сбивая ветки, стучали по крыше… На безумной высоте шел воздушный бой…» Здесь автор использует художественный прием – антитезу. Сравнивая название и военную тематику.
В рассказе говорится о беззащитности и уязвимости мирных людей, об их физических и психологических страданиях. Те, кто не принимает участия в вооруженном конфликте, могут испытывать особенно тяжелые последствия.
Особенно мне запомнился эпизод, когда автор, глядя днем в окно, увидел в саду свою пятилетнюю дочь. Она «… бережно несла большую обезьянку, тщательно одетую в пальто и валенки. Обезьянка была ее сыном, она – матерью…». Девочка сказала обезьянке: «Ничего, сынка, не бойся. Тебя не убьют. Тебя, может быть, ранят осколком. Спи спокойно. Это не фугаски, это зенитки…» Меня поразили сказанные пятилетней девочкой слова, которая уже, видимо, думает по-взрослому и понимает всю опасность войны. Война способна принести гражданскому населению страдания даже без бомбежек и авиационных налетов.
История эта заставила меня задуматься о том, что пережили мирные люди в первые дни войны.
Прочитанный рассказ мне очень понравился тем, что здесь показано семейное тепло и любовь, что в таких сложных и опасных ситуациях люди сплачиваются.
