коктебель дача полищук адрес

В Коктебеле увековечили Любовь Полищук

Вечером 14 июня в Коктебеле установили мемориальную доску в память об актрисе Любови Полищук на доме свекрови актрисы Мирэль Шагинян. Усадьбу Шагинян – Цигаль украшает три мемориальные таблички: писательнице Мариэтте Шагинян, художнику Виктору Цигалю и актрисе Любови Полищук.

В минувшее воскресенье в Коктебеле на улице Стамова, где расположена усадьба Шагинян – Цигаль, собрались более ста поклонников таланта Любови Полищук, а также ее друзья, соседи и члены семьи. Церемонию открытия мемориальной доски начал мэр Коктебеля Алексей Булыга:

— Любовь Полищук приезжала в Коктебель, чтобы отдохнуть после съемок или театрального сезона. Коктебельцы знают и помнят ее, как прекрасного человека, доброго и отзывчивого. Многие сожалеют о том, что Люба ушла из жизни так рано.

После этих слов он одернул с мемориальной доски покрывало, и все присутствующие ахнули. Памятная доска – настоящее произведение искусства Александра и Владимира Цигалей.

Свекровь Любови Полищук Мирэль Шагинян подчеркнула, что у нее с невесткой были прекрасные отношения.

С. Цигаль пояснил, что в Коктебеле появилась первая памятная доска Любови Полищук, так как в Москве мемориальные таблички разрешается устанавливать только по прошествии пяти лет после смерти.

Родственники актрисы уточнили, что дети Любови Григорьевны не смогли приехать на церемонию открытия, так как ее сын от первого брака Алексей Макаров и дочь Мариэтта Цигаль заняты на съемках в кино и репетициях в театрах. Семья планировала, что открытие пройдет скромно, но пришло более сотни поклонников ее таланта. Они возложили цветы к забору, на котором установлена мемориальная доска.

Цигаль и Полищук поженились в 1983 году, а два года спустя у них родилась дочка Мариэтта. Четверть века актриса приезжала в Коктебель на отдых, как только появлялась пауза в работе.

Последний раз Л. Полищук была в Крыму осенью 2006 года на открытии мемориальных досок свекру и бабушки супруга. В этом году 21 мая актрисе исполнилось бы 60 лет.

Источник

Просто большой домик у моря. «Собеседник» побывал на даче Киселева в Крыму

Корреспондент «Собеседника» побывала на скандально известной даче Дмитрия Киселева в Коктебеле и побеседовала с хозяином

Коктебель – особое место в Крыму. Тихий, уютный, очаровательный поселок любила еще советская номенклатура и богема. Он стоит в отдалении от самых шумных и толкучих курортных мест, тем и хорош.

– Дача Киселева? Конечно, знаю. – Дорогу к дому самого известного жителя поселка здесь может показать каждый.

– Мимо не пройдешь и ни с чем не спутаешь! Она парит прямо над берегом, как бы врезана в склон. Пройдешь мимо дачи Цигалей (художник и супруг актрисы Любови Полищук. – Авт.) – они очень гостеприимные и милые люди. В стороне останется дача писателя и телеведущего Эдварда Радзинского, но он живет замкнуто, мало общается, и мы даже не знаем, когда он приезжает и уезжает. По правую сторону останется улица Демьяна Бедного, где, как мы шутим, живут все «бедные» в своих больших домах. Там же, кстати, поселилась ведущая «Первого канала» Арина Шарапова, – охотно сдала мне все «явки» местная жительница Марина.

Про дачу Киселева Марина, как выяснилось, не только наслышана, но и «участвовала»! Во время строительства дачи женщина устроилась поваром на объект.

– Бригаду рабочих Киселев привез с собой из Москвы – несколько человек, которых он поселил в эллингах (комнаты на берегу моря. – Авт.). Вроде они всем довольны были. А бригадир рабочим говорил, что они никогда больше в своей жизни так вкусно не поедят! – с удовольствием вспоминает женщина.

Дом-корабль

Мимо действительно не пройти. Ко времени начала брифинга по дороге пылят авто с журналистами, вокруг рассредоточились 3 полицейские машины, а когда я пошла искать выгодную точку для съемки, то в розовых кустах у моря обнаружила еще несколько засевших полицейских.

С берега объект похож на двухпалубный корабль, утопающий в зелени и цветах. Развеваются три флага – России, Крыма и Андреевский. Никакого высокого забора, скромные ворота, где у меня спросили фамилию и сверили со списком приглашенных. Внутри уже хаотично перемещались пара-тройка десятков журналистов с камерами, фотоаппаратами и блокнотами.

– Это вот гостиная, она же самая большая комната в доме, – показывает Ксения, хорошая знакомая семьи Киселева. Она заводит меня в гостевое помещение со столом, большим диваном со множеством подушек, плазмой, белым роялем и фото семьи на стенах.

Самые примечательные здесь объекты – снимки подмосковного дома-шале Киселева (который, как ненавязчиво акцентировала Ксения, телеведущий заложил, чтобы взять кредит и построить крымскую дачу), а также вмонтированная в стену старая оконная рама с коктебельской дачи поэта Максимилиана Волошина – ее собирались выбросить и сжечь, а Киселев подобрал.

На этаже еще несколько комнат – небольших по метражу, по убранству – без роскоши, но и не комнаты аскетов. К каждой примыкает свой санузел. Главная фишка – круглые окна и красные железные двери, как в корабельных каютах. По словам Ксении, здесь живут дети Киселева.

И Киселев в белом

Тут к гостям выходит сам хозяин – Дмитрий Киселев в белом. Реально в белой дутой жилетке. Привычно раздает комментарии коллегам, морской бриз доносит фразы: «любимое место моей семьи», «дети очень любят здесь бывать», «этой даче уже 15 лет», «любим принимать гостей».

Я улучаю момент и представляюсь.

– «Собеседник»?! – среагировал главный рупор госканала, которому газета, признаться, посвятила немало критических строк. Тут же достал телефон из кармана, где у него сразу открылась ссылка на нашу заметку. – Вот у вас тут про фирму по производству вина. Фирма есть, но это «спящая почка», она ничего не производит на продажу. Я действительно делаю вино – для себя и для друзей. Это как вы, например, дома печете пирожки – это же не бизнес!

– Сами, как Челентано, давите ногами виноград в бочке?

– И сам давил, да, было дело. Даже фото есть, хотите, пришлю? (Не прислал. – Авт.) Но основную массу делает наш друг Волошин у себя на участке. Мы принципиально никогда не добавляем в вино консерванты, и в этом году красное у нас испортилось. Белое есть, но мало. Поэтому угощать вас сегодня буду покупным, – показывает журналист на батарею из двух-трех десятков бутылок крымского вина, выставленных на террасе.

Прогуливаясь, мы дошли до оливковых деревьев, с которыми у Киселева связаны особые воспоминания.

– Это те самые оливы, про которые писали журналисты, что я в них упал и поцарапался (история с появлением Дмитрия Киселева на публике с травмированным лицом. – Авт.). Помилуйте, у олив нет колючек, это деревья, а не кусты, вот посмотрите, – подводит меня ведущий к своим трем деревцам, усыпанным плодами.

– Можно попробовать, – гостеприимно предлагает и, выждав небольшую паузу, пока я надкушу горькую вяжущую ягоду, добавляет: – Хотя они в таком виде несъедобны.

Пока я борюсь с послевкусием, Дмитрий успевает мне рассказать, что выжимает до 100 литров оливкового масла в год, используя домашний пресс, который ему посоветовали греки – дачные соседи.

– Метраж дачи можете сообщить? – спрашиваю.

– 120 метров – верхний ярус, 90 – нижний, по нынешним временам не так уж и много, но здесь очень сложный ландшафт.

– Потрачено на самом деле 200 миллионов, как сообщал ваш работник Мазурин?

– Да вы что! Раз в 10 меньше – это общий бюджет. А Мазурин – мошенник, на которого я уже подал заявление в полицию. Когда-то он у меня работал, но, что бы он ни говорил, я с ним полностью рассчитался!

Не могу не спросить про коктебельские слухи, которые я зацепила по дороге: Киселев, мол, собирается строить яхт-клуб и поле для гольфа. Оказалось, самый известный дачник Коктебеля действительно предложил такую идею, потому что на весь Крым есть только 1 марина для яхт, а в той же Турции их 120. Что он хочет, чтобы Коктебель развивался, чтобы сюда пришли инвесторы, потому что Крым уже 5 лет, как наш, а ни канализации, ни благоустройства. На коктебельский фестиваль джаза приезжают звезды мирового уровня, перед которыми бывает стыдно. «Розы в нужнике», «позор» и «стыдоба». Так и сказал. Но по госканалу это не покажут.

В общем, хорошо так говорили, пока не появились телевизионщики. При виде камеры и услышав вопрос про «некоторые СМИ, которые тут писали про дачу и вообще всегда критикуют и нагнетают», Киселев на глазах преобразился: из расслабленного, болеющего душой за свою вторую родину дачника он превратился в ястреба-телеведущего, какого мы привыкли видеть на втором канале. Мне кажется, пара молний из его взгляда долетели и до меня как представителя «некоторого СМИ, которое тут». Но я не дослушала весь спич.

Филиппинка и «боевые комары»

По мне, так самое лучшее на этой даче – это многоярусные террасы, с которых открывается удивительный вид на море. Самая большая, на которой и проходил брифинг, вообще не огорожена. Под ногами – решетка, под которой сохранен склон горы с камнями, галькой и даже пробивающейся травкой. Если добивались единения с природой, то это удалось.

Еще одна терраса – с бассейном и шезлонгами, другая – с лавочками и розами, на третьей кашеварил над огромным казаном крымский татарин Искандер, которого Киселев частенько приглашает готовить для гостей.

Бассейн по нынешним меркам скромных размеров

– Я вообще-то не повар, а врач, – говорит мне Искандер. – Мы познакомились с Дмитрием случайно у общих знакомых, ему понравился мой плов, с тех пор зовет, когда у него гости.

На улице переминаются представители строительной фирмы, которая вела проект.

– По уровню сложности он действительно уникальный. Нужно было укрепить достаточно крутой склон так, чтобы он выдержал большую нагрузку. Одних только свай завезено 200 штук, 600 тонн бетона. Простоит 100 лет, не меньше! – заверил меня гендиректор стройкомпании «Столица» Дмитрий Тимошенко, но на вопрос о цене ответил: – Коммерческая тайна.

К началу брифинга приехала Мария Захарова – в голубом костюме, под цвет моря. На открытом воздухе было уже прохладно, но Мария минут 45 без перерыва докладывала (по порядку): про дружбу с Андоррой, арестованную в США россиянку Марию Бутину и на Украине – редактора Кирилла Вышинского, ситуацию на Украине, 17 лет пребывания США в Афганистане, обстановку в Никарагуа и Боснии и Герцеговине и даже про насекомых, которых враги могут использовать с целью намеренного заражения разными болезнями! Где-то в середине речи Дмитрий Киселев, сам переодевшись в теплый пуховичок, принес Марии плед, но она отказалась и продолжила доклад.

Менее закаленные коллеги постепенно перемещались в теплые помещения. Можно было попросить девушку на кухне сделать кофе или чай.

– Tea? – переспросила меня по-английски кухарка, оказавшаяся не говорящей по-русски филиппинкой, которая уже 1,5 года здесь готовит. Сказала, что работой довольна, хозяева не привередничают, едят «рыбу, говядину».

После брифинга гостям предложили крымскую дегустацию – плов и вино, обе позиции оказались на высоте.

– Ну вот много ли кто согласится пригласить к себе домой 90 посторонних человек с камерами? – спрашивал Киселев. Риторически.

Материал вышел в издании «Собеседник» №40-2018 под заголовком «Просто большой домик у моря».

После выхода публикации Дмитрий Киселев предоставил редакции «Собеседника» вот эти фотографии:

Источник

Глава седьмая Любовь Полищук в истории Коктебеля

Любовь Полищук в истории Коктебеля

Мариэтта Сергеевна Шагинян в послевоенное время приобрела за копейки заброшенный дом в Коктебеле и превратила его в своеобразную виллу советского образца. По нынешним временам это скромный, но ухоженный дом, где хозяйствует Люба Полищук, а поскольку десять месяцев из двенадцати она играет в московском театре, то заботы по уходу за домом ложатся на ее мужа. Он не очень прилежно, но усиленно справлялся с ними. Дом расположен в центре поселка, в тихом месте, где даже редко появляются машины. На стенах живопись и графика старых и новых мастеров, в том числе Сережиного отца – Виктора Ефимовича Цигаля. Дом охраняет собака – русская борзая. Спокойная по характеру собака. Когда тут последний раз была Мариэтта Сергеевна, наверное, не помнит даже она сама.

Но юность, проведенную здесь, невозможно выбросить из памяти.

Курортный поселок Коктебель – это чудо природы, раскинувшееся между красивейшей бухтой, полынной степью и диковинными, разноликими и разноцветными горами, в течение дня меняющими окраску в зависимости от расположения солнца. С давних пор Коктебель манил в свои объятия и необыкновенной красотой, и зарядом духовной и физической энергии, которые здесь получали писатели, художники, артисты и вообще люди, способные понимать прекрасное и поклоняться ему. В последнее время, приблизительно с 2000-го года, когда в Крым провели водный канал и «подмочили» целебный и сухой климат, и когда местная канализация, спускающая отходы в море, не смогла даже в удобоваримой степени справиться с числом отдыхающих, поселок посерел, погрязнел, вода в море помутнела, горловая и желудочная инфекция стали летним бичом поселка, он тем не менее в какой-то мере сохранил свою популярность, но не за счет москвичей и ленинградцев, ранее заполнявших его летом, а за счет своих новых гостей из разных городов Украины. Мариэтта Сергеевна долгое дачное время проводила в Доме творчества писателей вместе с Мариной Цветаевой, Алексеем Толстым, Осипом Мандельштамом, часто приезжающим сюда из Феодосии писателем Александром Грином и, разумеется, с основателем Дома творчества поэтом Максимилианом Волошиным. Здесь отдыхал Михаил Булгаков со своей второй женой, тогда еще мало кому известный писатель, и, если бы Мариэтта Сергеевна знала, что он был лично знаком с женой Ленина Надеждой Константиновной Крупской и та помогла ему прописаться в Москве, то, возможно, обратила бы на него внимание, но этого не случилось. Здесь, на горе Планерной, построил свой первый планер великий первопроходец космоса Сергей Королев. Сюда приезжал молодой пианист Святослав Рихтер в гости к своему учителю профессору Станиславу Нейгаузу и дал для него и отдыхающих два концерта в летнем зале местного кинотеатра. Коктебель был излюбленным местом отдыха артистов, музыкантов, начиная от кинорежиссера Сергея Герасимова и его жены актрисы Макаровой, включая Викторию Лепко, Евгения Весника, Валентина Гафта, Савелия Крамарова, Геннадия Хазанова, Семена Фарады… Здесь отметился даже ставший телегероем Евгений Петросян, пройдя по центральной аллее Дома творчества до набережной, где пересел в машину и был таков. Сюда приезжала на открытие ресторана «Эллада» тогдашний министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева. Она окинула небрежным взглядом темнеющую гору Карадаг и, опустив голову, переместилась на сиденье черной «Волги». Наверное, государственные заботы не позволили ей разобраться в истории этого незаурядного поселка, тем более что она знала, что здесь постоянно работает Дом-музей Максимилиана Волошина, до сих пор привлекающий сюда любителей художества и истории со всего мира. «Волошин – это наше всё», – говорят коктебельцы, перефразируя известную фразу о значении Пушкина для России. И они по-своему будут правы, хотя в поселке побывало немало известных людей, но никто из них не сделал столько полезного для Коктебеля и не прославил его, как Волошин. Именем Волошина названа центральная часть набережной Коктебеля, уложенная красивой цветной плиткой и построенная на средства новых украинских олигархов во главе с Анатолием Киннахом. Здесь ежегодно проводят джазовые фестивали.

Люба побывала на первом из них. Проходила мимо скопища людей, глазеющих на аляповатый портрет художника, вокруг головы которого была разрисована гирлянда нот, послушала ростовский ансамбль, исполняющий блатные мелодии, и прошла мимо. Потом она заинтересуется жизнью Волошина, и ей в меру своих знаний пообещает рассказывать о нем истинный фанатичный историк Коктебеля Борис Яремко. Он помнил «Соловьевку» – дом, где у безногого инвалида войны Соловьева в шестидесятые годы собирались непризнанные властью художники, поэты. Писали картины, сочиняли стихи и заливали неудачи дешевым сухим вином. Потом «Соловьевку» спалили как гнездо инакомыслия и «разврата». В голову Любы даже не пришла мысль о том, что она малой частью, но войдет в историю Коктебеля и не тем только, что здесь жила, но и тем, что спасла тут жизнь человеку Звали его Русланом, и родился он еще задолго до ее появления в Коктебеле.

В конце шестидесятых Коктебель еще не был перегружен отдыхающими, как сейчас. Писатели, которым тогда принадлежал Дом творчества, и около писательские «дикари» вечерами собирались на освещенной светом части набережной.

Мое внимание привлекла симпатичная девушка, быстро проходившая мимо группы писателей и тащившая за руку негритенка лет трех-четырех. Она опускала челку, чтобы не было видно ее лица, а мальчик пучил глаза, не понимая, почему его вдруг повели с такой скоростью.

Было ясно, что белая мама стеснялась своего чернокожего ребенка, что противоречило известному и пропагандистски эталонному фильму «Цирк», где американская циркачка в исполнении несравненной Любови Орловой только в Советском Союзе ощутила равенство людей, независимо от цвета их кожи. Кстати, мальчику из этого фильма пели колыбельную песенку ведущие артисты страны, и ее можно услышать и сейчас, так как этот фильм часто повторяют по телевидению. Мальчик рос и лет через двадцать стал известным поэтом Джеймсом Паттерсоном. Его печатали часто и выпускали с чтением стихов о своей новой родине на самые крупные концертные площадки страны. Я не раз выступал в одних с ним концертах и мило общался с этим добрым и совестливым человеком. Поражали его глаза: умные, проникновенные и грустные, всегда грустные, по крайней мере я никогда не видел его веселым. Несомненно, он понимал, что ему дают более широкую литературную дорогу, чем многим русским писателям, используя его в идеологических антиамериканских целях, переживал это, и я не удивился, когда он, пятидесятилетний, при первой возможности уехал в Соединенные Штаты, где сохранились его родственники, в том числе родные брат и сестра. Несколько лет назад его показали в нашем телевизионном репортаже, в кругу своей семьи, где я впервые увидел его улыбающимся, без тени грусти на лице.

Вообще-то судьба каждого негра в России интересна, начиная с арапа Петра Великого и обрусевших негров, работавших до революции униформистами в цирках, привлекая людей из глубинки, желавших поглазеть на невиданных цветных людей. Негры в России старались заниматься искусством, и самым известным из них стал Вейланд Родд-старший, блистательно сыгравший в фильме «Пятнадцатилетний капитан». Его сын женился на известной русской эстрадной певице и пел в дуэте с нею. Северный климат был непривычен и суров даже для родившихся в России артистов, и особой теплоты от местных жителей они не ощущали. Ни они, ни их русские родители. Подобное произошло с негритянским мальчиком Русланом из Коктебеля и его мамой – Таней, работавшей в пансионате «Голубой залив». Она, еще будучи молодой незамужней женщиной, решила поступить на учебу в московский университет имени Патриса Лумумбы. Бросила работу и уехала в столицу. Там она познакомилась с аспирантом из Туниса, внешне человеком серьезным, который открыто встречался с нею и обещал жениться. Через год у них появился ребенок, но папа не проявил к нему никакого интереса и после окончания университета вернулся в Тунис, даже не попрощавшись ни с Таней, ни со своим сыном. Таня была в отчаянии. В университет ее не приняли, и она жила с сыном у аспиранта, которому полагалась отдельная комната. После его отъезда она в буквальном смысле слова очутилась на улице. Оставался один выход – возвращаться домой в Коктебель. Там она ожидала найти успокоение на берегу теплого моря, которое, как она считала, понравится Руслану, и местные жители проявят сочувствие к ее неудачной судьбе.

Руслан осунулся, стал лысеть и уже тяжело больным вернулся в Коктебель. Слух о несчастье с юношей быстро разошелся по поселку. Достиг Любы. Она поначалу растерялась – не знала, как помочь юноше. Говорила с его мамой, но кроме слез, причитаний и проклятий в адрес врагов сына ничего от нее не услышала. Ни в Коктебеле, ни в Феодосии не нашлось врача, готового победить эту болезнь. Тогда Люба поехала в Урочище, военный поселок, расположенный неподалеку от Коктебеля, надеясь, что там найдет нужного врача. В местном госпитале внимательно выслушали ее, объяснили, что талий относится к ядам военного значения, и прежде чем начать лечение, нужно провести следствие военными юристами, и это займет немалое время, а куда направят на лечение Руслана им неизвестно. В госпитале не было соответствующей лаборатории и врача-специалиста по борьбе с этой болезнью.

Лечение задерживалось на неопределенное время, а Руслан хирел и с каждым днем становился слабее, еле поднимаясь с кровати. И тогда Люба решилась на инициативу, не предусмотренную законом. Она разговорилась с врачом, который, по его словам, был знаком с действием этого убийственного препарата.

– Мне необходимо вылечить Руслана, – сказала она, прямо и честно глядя в лицо врача.

– Я вас понимаю, – смягчился врач.

– Сколько будет стоить лечение? – не смущаясь, спросила у него Люба.

– У нас бесплатная медицина, – неуверенно ответил врач.

– Мне необходима платная! – уверенно произнесла Люба.

Они договорились на одну тысячу пятьсот долларов. Сумму немалую по тем временам. Но об этом не знал ни Руслан, ни его мама. Мальчик постепенно оживал. И вскоре начал выходить на берег моря и продавать отдыхающим художественные миниатюры, выполненные на камне мамой. Но почему-то стоял лицом не к покупателям, а к морю, вглядываясь в очертания горизонта. Последний раз я видел его в 2003 году, бойким подвижным и интересным мужчиной. Знал ли он о том, что его жизнь спасла Любовь Полищук, сомневаюсь. Я никогда не встречал их вместе.

Местный бизнесмен и серьезный историк Борис Яремко собирается написать подробную историю Коктебеля, куда должна войти и статья о спасении Любой Полищук Руслана и фрагменты жизни семьи артистки и ее детей.

После смерти отца Люба привезла маму в Москву. Вместе им было легче перенести эту утрату. Однажды она сказала маме:

– Ты знаешь, мамуля, может, я смогла бы спасти отца.

– Ты? Как?! – удивилась мама.

– Надо было бросить театр, хотя бы на время, на месяц-два, и уехать в Омск. Но мне стыдно признаться, мама, тогда у меня репетиции были в самом разгаре, и я об этом даже не подумала. И режиссер мог бы не отпустить. Дублерши у меня не было. Но попробовать уехать я все-таки должна была постараться. Готовить отцу, гулять с ним, со мною ему было бы легче, веселее.

– И со мною ему было неплохо, и я за ним ухаживала, как могла, – обиделась мама. – А едою моею он всегда был доволен.

– Небось выпивал, – вздохнула Люба.

– Клянусь… – осеклась мама, – только в большие праздники и когда друзья по работе в гости приходили. «Григорий! – звонят, – мы идем. Ты еще живой? Говоришь. Значит, жив».

Шутил: «Кто не курит и не пьет, то здоровеньким умрет!» А врач хороший был участковый. Разве врачи плохими бывают? Его все соседи уважали.

– Врачи бывают разные, – вздохнула Люба. – В Москве я могла бы показать его самому лучшему…

– Не печалься, дочка, человек полагает, а Бог располагает… Каждому человеку свое время приходит… Вот и Гришино пришло. Пусть ему земля будет пухом, дочка. Ты себя ни в чем не вини. За детьми смотри. И сыночек, и дочка у тебя уважительные. Однако не понимаю – почему они не Полищуки. Чем им наша фамилия не понравилась?

– Сын говорит, что не хотел, чтобы его воспринимали как сына популярной артистки. Можно подумать, что я зря репетировала, зря старалась каждую роль отыграть, как самую лучшую. Ведь я поздно ГИТИС кончила. Поздно обучилась актерскому мастерству. И то заочно – это не настоящая учеба. Больше для того, чтобы сдать экзамен. Вот певица такая была Лидия Русланова… Знаешь?

– Еще как, Люба. Она к нам в Омск приезжала. Мы с отцом на оба ее концерта ходили. Переживательная была певица и нас переживать заставляла. О горестном поет – у нас слезы на глазах стоят, о веселом – мы радуемся как малые дети. А ты чего ее вспомнила?

– К тому, мама, что она тоже, как и я, мало училась и говорила, что «тональности берет навзрыд». Через силу, значит. Через огромное напряжение сил. Я также многие роли играла через силу, не мастерством осваивала, а силой воли и интуицией, я тоже пойму, о чем роль, и репетирую, репетирую, пока не получится, как режиссер хочет, пока он не похвалит, а я иногда толком не понимала, как у меня получилось, очень хотела, чтобы вышло, вот и добивалась. А потом от усталости с ног валилась. Вот время и возможности для отдыха почти не было. Я встряхнусь, внутренне соберусь и выпархиваю на сцену, как птица, готовая к полету, и никому в голову не приходило, что несколько минут тому назад я еще не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, даже язык к горлу прилипал. Я очень обиделась, когда сын взял фамилию отца – Макарова. Рассуждал так: если моя мама – узнаваемая актриса, все станут думать, что она будет мне помогать, всюду проталкивать. Значит, пробиваться в артисты надо так, чтобы никто не знал, что он сын Любы Полищук. А что в этом зазорного? Я свое имя ничем не запятнала. Всего добивалась сама. Виду не подавала, что обижаюсь на Алешин поступок. А переживала сильно. Он сейчас передо мной винится, кается, жалеет, что поступил так, ссылается на глупость молодости. А я до сих пор вздрагиваю и бледнею, когда моего сына объявляют Макаровым. Одно утешает – он меня искренне любит и вырос удивительно талантливым артистом, только еще свою роль не получил, ту настоящую, что делает знаменитым и любимым у зрителей. Я в него верю. И меньше обижаюсь. Теперь почти все зрители знают, что он – Полищук, мой сын. Вот с дочерью отношения складываются сложнее. Я чуть с ума не сошла, когда она тоже отказалась от моей фамилии. Досталась мне трудно. При рождении делали кесарево сечение. Много болела. Сколько ночей я у ее кровати просидела – не сосчитать и не надо. Мы ее назвали Мариэттой – в честь прабабушки. Вымахала ростом под притолоку, размер ноги – 42, и поступила сразу в два театральных вуза. В анкетах при поступлении в вуз написала: «Отец – Сергей Цигаль, художник, мать артистка». Разве профессия артистки для дочери в чем-то унизительна? Разве обо мне ей плохое говорили? Может, и находились такие люди? В нашем мире полно завистников и злопыхателей. Нашептывают гадости за спиной. Но при мне, в лицо никто на подобное не решался, ничего плохого даже не пикнул. И дом наш в Коктебеле, при всем моем добром отношении к Мариэтте Сергеевне, не мною, а людьми стал называться «дачей Полищук». И дочка каждый год жила в этом доме. В заботе и уважении. Кстати, дом построили на средства от капустника, который устроили известные поэты и писатели, что жили в доме Волошина. Он стоял заброшенный и практически ничей. Мариэтта Сергеевна подумала, что дочь ее художница, заканчивает Суриковское художественное училище, и решила сделать ей подарок.

После войны пара туфель стоила пять тысяч. И дом этот стоил пять тысяч. Для Мариэтты Сергеевны сумма вполне посильная. И она подарила этот дом Мирэль. В 1951 году сюда привезли Сережку. А уж мы с Сережкой сделали дачу подходящим обиталищем для маленькой Мариэтты. Я помню, что после рождения она много болела. Стала нервной. Чересчур быстро стремится к самостоятельности. Недавно нашла у дочери зажигалку и косметику, которая, даже если она подделка, все равно стоит недешево. Она мне объясняет и не без вызова, что экономит деньги на завтраках, и имеет на это полное право. Я ей говорю, что таким правом она обладает, но все-таки лучше потратить деньги, оторванные от своего питания, с большой пользой для себя. И зачем покупать крем-пудру «Макс-Фактор», если у тебя прекрасная гладкая кожа? Маша ко мне прислушивается. И я с ней разговариваю. По всем интересующим ее вопросам: о любви, семье, домашнем хозяйстве, отношении к своему телу. Она иногда краснеет, слушая меня, значит, этот вопрос у нее «назрел» и ей надо объяснить его, если даже придется краснеть мне. Иначе ее в момент «просветят» более образованные друзья-подружки из ближайшей подворотни.

Мать Любы растеряна, испуганно озирается вокруг:

– Больно смело ведешь ты себя с дочкой, Люба. Надо постепенно, чтобы сама научилась разбираться в том, что к чему.

– Когда, мама? Они сейчас в детском саду знают обо всем, что им надо, больше, чем мы знали после окончания школы. С детьми надо разговаривать. Обо всем.

– Я не против, Люба, говори с дочкой, но не так прямо и открыто, как ты, – качает головой бабушка, – в наше время…

– Сейчас другое время, – прерывает Люба маму, – и дети другие, и воспитатели, и по телевизору показывают такое, о чем вы даже к концу жизни не ведали.

– Может быть, – задумывается бабушка, – мы свой век отжили. Я тебе доверяю, дочка. Ты ошибки не сделаешь. Сама стала артисткой. Сама. Без моей с отцом опеки.

– Почему, мама, могу и я ошибиться, – вздыхает Люба. – Но, на мой взгляд, лучше решать вопросы откровенно. У тебя – свое мнение, у дочки – свое. Хорошо. Давай посмотрим. У тебя – свои аргументы, у меня – свои. И есть еще логика, которая и решит, кто из нас прав, в чьих доводах больше пользы. Раньше у нас все отношения в семье разрешались просто и нормально. Ты же знаешь, мама, я родила Машу, когда Алеше было двенадцать лет. И он мне очень помогал. Отпускал нас с Сергеем по делам или отдохнуть, а сам кормил, укачивал и даже купал сестру. Подросла – стал читать ей книжки, рассказывать интересные истории. Стал для Маши большим авторитетом. И со мною, помимо конфликтных ситуаций, она ведет себя как девочка-подружка. Очень любит примерять мои платья. Но главный воспитатель – Сережа, воспитатель строгий и справедливый. Его слово – закон для всей семьи. У меня, Сергея и Алеши пути в жизни почти определены. У Маши есть слух и неплохой голос, который при желании можно поставить. Но в выборе будущей профессии она пока еще не определилась. Главное – она забыла о своей фамилии. То называет себя Машей Цигаль, то Полищук. И я нисколько не обижаюсь на нее. Нас уже знают в Коктебеле все местные люди. И узнали, как я спасла от гибели Руслана. Говорят, что этот факт войдет в историю поселка, и я мечтаю о том, чтобы то, что сделает каждый из нашей семьи, тоже стало доброй историей.

Настольной книгой Любы уже больше года стал роман Булгакова «Мастер и Маргарита».

Когда Михаил Левитин говорил об артистах, которых он желает занять в спектакле, то первым делом посмотрел на Любу, потом его взгляд переметнулся на жену, молодую, красивую, но еще неопытную актрису, остановился на ней, а затем прочно обосновался на Любе. Михаил говорил, что актеры в этом спектакле помимо актерского опыта должны обладать и жизненным. Люба для этой роли подходила больше других артисток театра, по которым режиссер пробежал взглядом, и вновь завис на Любе. Хотя распределения ролей не было и, по всей видимости, Левитин еще не написал сценарий, лишь в уме намечал его фрагменты, Люба решила, что роль Маргариты будет безоговорочно отдана ей. Внимательно прочитав роман, она поняла, что эта роль может стать переломной в ее творческой жизни, изменить к ней отношение режиссеров, которые забудут про ее клоунесские и танцевальные наклонности и станут видеть в ней только драматическую или трагикомическую актрису, что была ее заветной мечтой.

Перед сном, а иногда и рано проснувшись, она открывала книгу и переносилась в другой мир, где были Сергей, Алеша и Маша, но не в качестве нетерпеливых потребителей завтрака, а послушных и внимательных зрителей. «Я боролся с собою как безумный, – постепенно входила она в роль. – У меня хватило сил добраться до печки и разжечь в ней дрова. Когда они затрещали и дверца застучала, мне как будто стало легче. Я кинулся в переднюю и там зажег свет, нашел бутылку белого вина, откупорил ее и стал пить вино из горлышка. От этого страх притупился несколько – настолько, по крайней мере, что я не побежал к застройщику и вернулся к печке. Я открыл дверцу, так что жар начал мне обжигать лицо и руки, я шептал:

– Догадайся, что со мной случилась беда. Приди! Приди! Приди!

Но никто не шел. В печке ревел огонь, в окна хлестал дождь. Тогда случилось последнее. Я вынул из стола тяжелые списки романа и черновые тетради и начал их жечь. Это страшно трудно делать, потому что исписанная бумага горит неохотно. Ломая ногти, я раздирал тетради, стоймя вкладывал их между поленьями и кочергой трепал листы. Пепел по временам одолевал меня, тушил пламя, но я боролся с ним, и роман, упорно сопротивляясь, все же погибал.

Знакомые слова мелькали передо мной, желтизна неудержимо поднималась сверху вниз по страницам, но слова все-таки проступали и на ней. Они пропадали лишь тогда, когда чернела бумага, и я кочергой яростно добивал их.

В это время в окно кто-то стал царапаться тихо. Сердце мое прыгнуло, и я, погрузив последнюю тетрадь в огонь, бросился отворять. Кирпичные ступеньки вели из подвала к двери на пол. Спотыкаясь, я подбежал к ней, и тихо спросил:

И голос, ее голос, ответил мне:

Люба сделала паузу и повторила: «Это я». Слова вновь зазвучали банально, и она от досады рассердилась на себя, подождала, пока успокоятся нервы, и сказала надрывно: «Это я», потом почти прокричала их: «Это я!», прокричала, как человек, прошедший преисподнюю, чтобы спасти другого человека. «Это я, – радуясь, что пришли к нему. – Это я». Потом Люба продолжила чтение романа: «Не помня, как я совладал с цепью и ключом. Лишь только она шагнула внутрь, она припала ко мне, вся мокрая, с мокрыми щеками и развившимися волосами, дрожащая. Я мог произнести только одно слово:

– Ты… ты? – и голос мой прервался, и мы побежали вниз. Она освободилась в передней от пальто, и мы быстро вошли в первую комнату. Тихо вскрикнув, она голыми руками выбросила из печки на пол последнее, что там оставалось, пачку, которая занялась снизу. Дым наполнил комнату тотчас же. Я затоптал ногами огонь, а она повалилась на диван и заплакала неудержимо и судорожно.

Когда она утихла, я сказал:

– Я возненавидел этот роман, и я боюсь. Я болен. Мне страшно. Она поднялась и заговорила:

– Боже, как ты болен. За что это, за что? Но я тебя спасу, я тебя спасу. Что же это такое? Я видел ее вспухшие от дыму и плача глаза, чувствовал, как ее холодные руки гладят мне лоб.

– Я тебя вылечу, вылечу, – бормотала она», а затем ее слова повторила Люба и, казалось, что эти слова говорит одна женщина, пронзенная любовью и болью.

«Вроде получается», – подумала Люба, придумывая одеяние для героини, добротное, но не броское, представляя свои полные слезами глаза, а, может, только покрасневшие от слез. Ведь героиня ее была полна решимости.

«Она оскалилась от ярости, что-то еще говорила невнятное. Затем, сжав губы, она принялась собирать и расправлять обгоревшие листы. Это была какая-то глава из середины романа, не помню, какая. Она аккуратно сложила обгоревшие листки, завернула их в бумагу, перевязала ленточкой. Все ее действия показывали, что она полна решимости, и что она овладела собой. Она потребовала вина и, выпив, заговорила спокойнее.

– Вот как приходится платить за ложь, – говорила она, – и больше я не хочу лгать…» Люба почувствовала усталость и отложила книгу на тумбочку.

«Если я устала, то значит, переживала, как героиня. Значит, у меня что-то получается», – удовлетворенно подумала Люба.

Неожиданно заворочалась на кровати Маша:

– Мам-а-мам, ты снова не спишь, учишь Булгакова?

– А я вчера вычитала у него, что в Коктебеле был замечательный пляж, полоса песку, а у самого моря полоска мелких, облизанных морем разноцветных камней – голышей, сердоликов, прозрачных камней в полосах и рисунках. Куда они подевались?

– Я их застала, дочка, когда папа первый раз привез меня сюда. В то же лето пришли машины, полуторки, в них погрузили золотистый песок с пляжей, изумительные по красоте камешки и перевезли в Урочище – военное место, а оттуда в тех же машинах доставили щебенку и такую острую, что босиком по ней ходить было нельзя, прокладывали деревянные дорожки. А еще красивее песок был в Тихой бухте, а сердолики – в Лягушачьей и Лисьей бухтах. В Тихой бухте снимали кинофильмы… «Короли и капуста». Там я впервые снялась в эпизоде. Заплатили три рубля. Это мой первый актерский гонорар. Крошечный, а запомнился. Рядом снимался Гафт и Весник… А теперь они со мною здороваются… Я не хвастаюсь, дочка.

– Пусть они хвалятся, что знакомы с тобою, – обиженно вымолвила Маша.

– Ты не права, дочь. Актерство – это единая братия. Все мы связаны одним ремеслом. Кто лучше, кто хуже. Рассудит жизнь.

– А мы, зрители, чего, не разбираемся? – удивилась Маша.

– Кто в чем, – задумалась Люба, – есть фильмы, которые по мысли опережают время, есть, что и отстают от него. Разным по развитию и культуре людям нужны разные фильмы.

– Что ты чудишь, мамаша. Все одну школу кончаем. Один телик смотрим. Что в нас разного?

– Воспитатели у вас разные, разные родители. Честно говоря, если бы не моя настойчивость и твое любопытство, боюсь, что ты никогда не прочитала бы «Мастера и Маргариту».

– Ну и что, мама? Выжила бы! Без Булгакова! – развязно заметила Маша.

– Дай бог тебе здоровья, дочка. И папе, что заставляет тебя читать хорошие книги. И дедушке, что учит графике. И бабушке, от которой пошел славный род Шагинянов и Цигалей. Я горжусь, что к нему примостилась.

– Ты? Ты – мама всех их известней! Тебя знают все мои девчонки! Где мы сейчас живем? На даче Любови Григорьевны Полищук! Вот где!

– Живете здесь точно. А какими вырастете? Об этом все мои заботы! – сказала Люба и вновь взяла в руки роман.

– На сегодня хватит, мама. Пора завтракать!

– Спит. Они вчера с Игорем Иртеньевым «засухарились». Посмотри – полный стол бутылок. Я уберу. Смешно говорили. И сами смеялись.

– У Леонида Николаевича, на шашлыках. Неужели забыла? У него отличные шашлыки. И сад обалденный. Жена посадила. Я часто хожу смотреть. А если ты забыла, где была, то тоже хорошо клюкнула. С Леонидом Николаевичем. И Ириной Викторовной. Небось под «Кутузова». Самый дорогой коньяк!

– Дело не в цене, дочка, а в том, что он хорошо мозги прочищает. С утра голова свежая. Я даже репетировала.

– А плавать сегодня будем, мама?

– Обязательно. Когда стемнеет. А еще лучше – ночью. Мы с папой далеко заплываем. Плывем как в сказке. Среди морских берегов, рядом с дельфинами. Они иногда играют с нами. Красотища!

– А я люблю днем бултыхаться в море. На самой жарище! – хвастливо заявила Маша.

– Плавай, дочка, но долго на солнце не жарься. Не перегревайся!

– А чего случится, мама? – усмехнулась Маше.

– Ничего особенного. Но врачи долго загорать мне не советуют, – вздохнула Люба.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

коктебель дача полищук адрес

В Коктебеле увековечили Любовь Полищук

Просто большой домик у моря. «Собеседник» побывал на даче Киселева в Крыму

Дом-корабль

И Киселев в белом

Филиппинка и «боевые комары»

Глава седьмая Любовь Полищук в истории Коктебеля

Читайте также

28 ноября – Любовь ПОЛИЩУК

Глава двадцать седьмая. Любовь и армия

Глава двадцать седьмая. Любовь и армия

Про Любовь Полищук

Любовь Полищук

Любовь ПОЛИЩУК

Любовь ПОЛИЩУК

Сергей Цигаль и Любовь Полищук Любовь без привилегий

Звезда кино и мюзик-холла (Любовь Полищук)

ПОЛИЩУК Любовь

Две истории про любовь

Глава седьмая ОТ ГОРОДА ГЛУПОВА К «ИСТОРИИ ОДНОГО ГОРОДА»

19. Любовь Полищук

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Любовь

Любовь Полищук

Глава седьмая ОДНА ЛЮБОВЬ