Ребята запевают во весь голос: «Нет с тобой мне наслажденья».
– Вы миссис Риверс? Вы ждете меня?
– Да… вероятно. Присядьте, пожалуйста.
Он садится напротив нее. Теперь она видит, какой он.
И снова – думая обо мне, о Фонни, о ребенке, проклиная себя за беспомощность, зная, что ее окружили, загнали в ловушку, спиной к стене, а он сидит спиной к дверям – она все-таки должна идти ва-банк.
– Мне сказали, что мистер Пьетро Альварес работает здесь. Вы и есть Пьетро Альварес?
Она видит, какой он. И в то же время ей не удается разглядеть его.
– Ну, допустим. А зачем он вам понадобился?
Шерон хочет закурить, но она боится, что у нее будет дрожать рука. Обеими руками она берет бокал со «Штопором» и медленно отпивает из него, благодаря Бога, что на ней шаль, которую можно поправить и так и сяк, чтобы закрыть лицо. Если он ей виден, значит, и она ему видна. Минуту она молчит. Потом опускает бокал и берет сигарету.
– Можно мне закурить?
Он подносит ей зажигалку. Она снимает шаль с головы.
– Мне, собственно, надо повидать не мистера Альвареса, а миссис Викторию Роджерс. Я будущая теща человека, которого она обвинила в изнасиловании. Он сидит теперь в тюрьме в Нью-Йорке.
Она пристально смотрит на него. Он пристально смотрит на нее. Теперь ей видно, какой он.
– Разрешите мне сказать вам, сударыня: хорош у вас зятек!
– Разрешите и мне сказать вам: у меня дочка хороша!
Усики, которые он отрастил, чтобы выглядеть старше, чуть дергаются. Он проводит обеими руками по своим густым черным волосам.
– Слушайте! Девочка хватила горя. Полной мерой хватила. Оставьте ее в покое.
– Человек может погибнуть за то, в чем он не виновен. Что ж, и его так оставить?
– Откуда у вас такая уверенность, что это был не он?
– Посмотрите на меня.
Ребята на эстраде закончили свою программу и уходят, и сейчас же начинает играть радиола – Рэй Чарльз «Тебя любить не перестану».
– Зачем это мне смотреть на вас?
К ним подходит официант.
– Что прикажете подать, сеньор? – Шерон гасит сигарету и тут же закуривает другую.
– Запишите на меня. Мне – обычное. А даме повторите.
– Посмотрите на меня.
– Как, по-вашему, люблю я свою дочь?
– Откровенно говоря, трудно поверить, что у вас взрослая дочь.
– Я скоро стану бабушкой.
Он молод, очень молод и в то же время очень стар. Но не так, как она ожидала. Она думала, что его состарила развращенность. А он постарел от горя. Она смотрит в лицо страданию.
– Неужели вы думаете, что я отдала бы дочь за насильника?
– Вы могли не знать этого.
И он смотрит. Но толку от этого мало.
– Слушайте! Меня там не было. Но Виктория клянется, что это он. И прошла она через такое, дорогая моя, через такую грязь, что хватит с нее, довольно! Извините меня, сударыня, но мне совершенно безразлично, что станет с вашей дочерью. – Пауза. – Она ждет ребенка?
– Чего же вы от меня хотите? Оставьте нас в покое. Нам больше ничего не нужно – только чтобы нас оставили в покое.
– Слушайте! Я не американец. У вас там полно всяких адвокатов и прочих, почему же вы меня донимаете? Зачем мне все это дерьмо. Простите… Да что я такое? Я индеец, итальяшка, испанчик, ниггер – любая кличка подойдет. У меня здесь небольшое дело, и у меня Виктория. Я, сударыня, не хочу, чтобы она еще раз прошла через все это дерьмо… простите, сударыня… Нет, я ничем не могу вам помочь.
Он порывается встать: ему не хочется плакать при ней. Шерон удерживает его за руку. Он садится, прикрыв лицо ладонью.
Шерон вынимает свой бумажник.
– Пьетро, можно мне вас так называть, ведь я гожусь вам в матери. Мой зять ваш ровесник.
Он подпирает голову и смотрит на Шерон.
Она протягивает ему фотографию – ту, где я и Фонни.
Он не хочет смотреть, но все-таки смотрит.
– Вы могли бы изнасиловать женщину?
Он переводит на нее взгляд.
– Отвечайте мне. Могли бы?
Темные глаза на застывшем лице смотрят в глаза моей матери и словно дают электрическую вспышку, словно зажигается огонь во тьме далеких гор. Он слышал ее вопрос.
Он устремляет на нее недружелюбный, холодный взгляд. Смотрит на номер телефона. Смотрит на фотографию.
И отшвыривает от себя и то и другое.
– Нет, – говорит он, встает и уходит.
Шерон остается сидеть за столиком. Она слушает музыку. Смотрит на танцующих. Она заставляет себя допить вторую, непрошеную порцию «Штопора». Ей не верится, что то, что происходит, происходит на самом деле. Но это так. Она закуривает. Теперь она осознает не только цвет своей кожи, но и то, что причина ее весьма двусмысленного появления здесь, на глазах у стольких свидетелей, теперь совершенно ясна: двадцатидвухлетний юнец, ради которого она проделала такой длинный путь, только что бросил ее. Ей хочется плакать. Плакать и смеяться. Она подзывает официанта.
Вид у официанта озадаченный.
– Ничего, сеньора. Все за счет сеньора Альвареса.
– Благодарю вас, сеньора. Спокойной ночи. Ваше такси ждет вас. Пожалуйста, заходите к нам.
Она проходит через вестибюль. Хайме стоит привалившись к машине. При виде ее он светлеет лицом и открывает ей дверцу.
– Когда мне подавать завтра? – спрашивает он.
– К девяти – не слишком рано?
– Да нет! – Он смеется. – Я в шестом часу встаю.
Машина трогает с места.
– Прекрасно! – говорит Шерон, покачивая ногой и думая, как ей быть дальше.
А ребенок начинает толкать меня и будить по ночам. Теперь, когда мама в Пуэрто-Рико, за мной ухаживают Эрнестина и Джозеф. Бросать работу я не решаюсь, потому что нам нужны деньги. А это значит, что мне часто приходится пропускать свидания с Фонни в шесть часов.
Роман «Комната Джованни» (1956) — шедевр выдающегося американского писателя Джеймса Артура Болдуина (1924—1987), ставший культовой книгой для нескольких поколений. Это одновременно романтическая и трагическая история любви двух молодых людей, американца Дэвида и итальянца Джованни — современных автору Ромео и Ромео. В своем чувстве, в сладостно удушающем капкане комнаты Джованни они обретают эфемерное спасение из «ада существования», превратив эту комнату в сущий ад.
Дэвид – воплощение тех комплексов, которые он унаследовал в пуританской Америке. Он не в силах ни преодолеть их, ни бороться с ними, его американское происхождение постепенно начинает восприниматься им как родовая травма. Дэвид и хочет любить Джованни, и не может себе этого позволить. «Ты думаешь, у тебя бриллианты между ног, – упрекает его Джованни, – ты никогда и никому не отдашь свое сокровище, не позволишь и пальцем дотронуться до него – никому: ни мужчине, ни женщине. Ты хочешь быть чистеньким…»
Джованни, родившийся в маленькой итальянской деревне, не скован условностями сексуального поведения, лже-моралью «общественного приличия». Он, полная противоположность городского Дэвида, живет эмоциями, у него нет того груза предрассудков, который несет в себе его друг. Джованни не понимает, что Дэвидом движет не только желание «быть чистеньким» (хотя и это тоже – американский культ физиологической чистоты, медицинской стерильности, подменяющей «нормальную», природную чистоплотность), но, прежде всего, неуверенность в своих чувствах, которую тот пытается скрыть за желанием «быть как все», как все американцы.
«Побывав здесь, они (американцы) уже не смогут быть счастливыми, а кому нужен американец, если он несчастлив. Счастье – это все, что у нас есть», – говорит Хелла, навсегда расставаясь с Дэвидом. Но каждый из героев понимает счастье по-своему. И уже разобравшийся в самом себе Дэвид сознает, что счастье для него – не замкнутый, изолированный и самодостаточный американский мирок, не тупое и бессмысленное коротание вечеров в кругу жены и детей. Ну а какое оно, его счастье? Этого он не знает.
Позволяя любить себя и принимая любовь сначала Джованни, а потом Хеллы, он пока не готов к ответному чувству, он еще эмоционально пассивен. В нем только просыпается собственное наднациональное «я» (сексуальное и духовное). Стремление быть непохожим на других американцев – ключ к объяснению кажущейся нелогичности его поступков, которая приводит Дэвида в матросские притоны. Собственно говоря, они, эти притоны, и есть его выбор, совершенный уже вполне сознательно.
Во всех своих книгах Дж. Болдуин подчеркнуто социален. В «Комнате Джованни» он показывает не просто взаимоотношения двух характеров, двух человеческих формаций – рационального Нового и эмоционального Старого Света, но прежде всего противостояние личности и общества.
Если для американского общественного мнения изгоем становится вполне респектабельный Дэвид с его гомосексуализмом, то для французского таким изгоем является гомосексуалист Джованни с его бедностью и беззащитностью.
«Никто не может ничего отдать, не отдав самого себя – то есть, не рискуя собой», – эти слова Дж. Болдуина по отношению к героям романа приобретают некоторую двусмысленность и вместе с тем оказываются удивительно точными. «Отдав самого себя» Дэвиду, Джованни пытается «приручить» его, сделать «своим», но терпит неудачу, стоившую ему жизни. Пытаясь обрести в Джованни самого себя, Дэвид, в свою очередь, не может переступить ту грань, за которой его рациональность и прагматизм уже не властны над его природой.
На время соединившись друг с другом, их судьбы наконец приобретают ту определенность, которая одного приводит к гибели (драматической, но вполне закономерной развязке), а другого навсегда освобождает от ненавистной опеки буржуазной морали. Перестав быть «мальчиком», он вступил «в длинную холодную зиму своей жизни»…
Ставший американским классиком не благодаря, а вопреки своему бунтарскому таланту, Джеймс Болдуин долгое время был знаком русским читателям исключительно как прогрессивный негритянский автор, боровшийся против расовой дискриминации. Признавая его заслуги в данной области, советские критики не интересовались (видимо, «слыхом не слыхивали») другой стороной его прогрессивности – открыто выраженной позицией в отношении прав гомосексуалистов. Между тем авторитет писателя и уважение к его мнению были вызваны в значительной мере именно этим обстоятельством. Тем принципиальнее издание «Комнаты Джованни» на русском языке – возможность представить Болдуина в «новом» для русских читателей качестве.
Перевод книги осуществлен известным балетным, театральным и литературным критиком, специалистом по творчеству М. Кузмина Геннадием Шмаковым. Умерший в 1988 году в Нью-Йорке от СПИДа, он оставил богатое, так и не изученное литературное наследие.
…Видно, глаз чтит великую сушь,
Плюс от ходиков слух заложило:
Умерев, как на взгляд старожила –
Пассажир, ты теперь вездесущ.
Может статься, тебе, хвастуну,
Резонеру, сверчку, черноусу,
Ощущавшему даже страну
Как безадресность, это по вкусу.
Коли так, гедонист, латинист,
В дебрях северных мерзнувший эллин,
Жизнь свою, как исписанный лист,
В пламя бросивший, – будь беспределен…
Автор этих строк Иосиф Бродский посвятил памяти Геннадия Шмакова одно из лучших своих стихотворений последних лет.
Несомненно, что яркая личность переводчика по-своему трансформировала роман Дж. Болдуин, внеся в него современные оттенки, сделав книгу более близкой русскому читателю, а образ самого Болдуина благодаря этому – более человечным и глубоким.
Александр Шаталов. Ярослав Могутин
Я стою у окна в большом доме на юге Франции и смотрю, как надвигается ночь, ночь, которая приведет меня к самому страшному утру в моей жизни.
В руке у меня стакан, бутылка стоит рядом. Я смотрю на свое отражение, мерцающее в темном оконном стекле; оно длинное и, пожалуй, чем-то напоминает стрелу. Светлые волосы поблескивают. Лицо, похожее на сотни других лиц. Мои предки покоряли континент, рискуя жизнью, прошли сквозь джунгли и, наконец, вышли к океану, который навсегда их отрезал от Европы и обрек на еще большую дикость. К утру я наверняка напьюсь, но лучше мне от этого не станет. Все равно сяду в поезд и поеду в Париж. Тот же поезд и те же люди, стремящиеся устроиться поудобнее на деревянных сидениях вагона третьего класса. Да и я ни капельки не изменюсь. Поезд помчится на север навстречу хмурому дождливому Парижу, за окном замелькают знакомые картины, и останутся позади оливы и грозное великолепие южного неба. Кто-нибудь предложит разделить с ним сэндвич, кто-нибудь даст пригубить вина и попросит спички. В проходе будут толпиться люди, выглядывать из окон, заглядывать в купе. Новобранцы в мешковатой форме цвета хаки и цветных шапочках будут открывать дверь купе на каждой станции и спрашивать: «Complet?»[1] А мы в ответ им замотаем головой: «Нет, нет», – и когда они отвяжутся, обменяемся едва приметными заговорщическими улыбками.
Выдающийся американский писатель, публицист и общественный деятель, командор ордена Почётного легиона Джеймс Артур Болдуин (1924 — 1987) родился в Нью-Йорке 2 августа 1924 года. Он был старшим из девяти братьев и сестёр и воспитывался в доме своего отчима-пастора. Первый же, повествующий о религиозном обращении гарлемского подростка, автобиографический роман – «Иди, вещай с горы» (1953) – принёс молодому автору популярность на родине. Среди других известных произведений писателя – «Другая страна» (1962), «Скажи, давно ль ушёл поезд» (1968), «Если Бийл-стрит могла бы заговорить» (1974), «Над самой головой» (1979), «Гарлемский квартет» (1987). Большую часть своей жизни Болдуин провёл во Франции, куда впервые попал в 1948 году. Скончался писатель в 1987-м в небольшом южном городке Сен-Поль-де-Ванс.
Для читающей публики Джеймс Болдуин навсегда останется автором именно «Комнаты Джованни» (1956) – небольшого шедевра, принёсшего ему всемирную славу. Это трагическая, разворачивающаяся на фоне Парижа 50-х годов минувшего века история любви двух молодых людей – американца Дэвида и итальянца Джованни – совренменных автору Ромео и Ромео, нашедших в своём чувстве, в сладостно удушающем капкане комнаты Джованни эфемерное спасение из «ада существования» и превративших эту комнату в сущий ад.
Я стою у окна в этом большом доме на юге Франции, пока наступает ночь. Ночь, ведущая меня к самому страшному утру моей жизни. В руке у меня стакан, а у локтя – бутылка. Я смотрю на своё отражение в темнеющих оконных стёклах. Это удлинённое отражение, похожее скорее на стрелу; светлые волосы мерцают в темноте. Лицо у меня вроде тех, что вы видели много раз. Мои предки завоевали этот континент, пересекая омертвелые равнины, пока не достигли океана, отвернувшегося от Европы к более тёмному прошлому.
Я, должно быть, напьюсь к утру, но от этого мне не станет легче. Всё равно я поеду в Париж. Поезд будет тем же, и люди, пытающиеся устроиться поудобнее и даже сохранить достойный вид на деревянных сиденьях третьего класса с прямыми спинками, будут те же, и я буду тот же. Мы поедем сквозь мелькающие деревенские пейзажи на север, оставляя за собой оливковые деревья, и море, и всё величие бурлящего южного неба, – в парижский туман и дождь. Кто-то предложит поделиться со мной бутербродом, кто-то захочет угостить глотком вина, кто-то попросит спички. Люди будут бродить взад-вперёд по коридору, выглядывая в окна, заглядывая к нам. На каждой станции новобранцы, в своей мешковатой коричневой форме и красочных головных уборах, будут соваться в дверь купе и спрашивать: «Complet?»[1] И мы все, как заговорщики, станем утвердительно кивать, чуть заметно улыбаясь друг другу, пока те протискиваются сквозь вагон. Двое или трое из них останутся стоять перед нашим купе, громко переговариваясь своими низкими похабными голосами и раскуривая вонючие армейские сигареты. Напротив меня будет сидеть девушка, удивляющаяся тому, что я с ней не заигрываю, и вся в напряжении от присутствия этих новобранцев. Всё будет то же самое, только я буду неподвижнее обычного.
Как неподвижен сегодня вечером деревенский пейзаж, просвечивающий сквозь моё отражение в окне. Этот дом расположен на окраине маленького летнего курорта, пустующего до начала сезона. Он построен на невысоком холме, откуда видны огни городка и где слышен шум моря. Мы с Хеллой, моей девушкой, сняли его несколько месяцев назад в Париже, по фотографиям. Уже неделя, как она уехала. Сейчас она где-то в открытом море, на пути обратно в Америку.
Я могу её себе представить: очень элегантная, напряжённая и неотразимая в заливающем салон океанского лайнера свете; пьющая немного быстрее, чем следует, смеющаяся и наблюдающая за мужчинами. Именно такой увидел я её впервые в баре у Сен-Жермен-де-Пре: она пила и наблюдала и поэтому понравилась мне. Я подумал, что с такой будет забавно позабавиться. Так это началось, не имея для меня никакого другого значения; и я не уверен, несмотря ни на что, что когда-либо это значило для меня больше. Не думаю, что это значило нечто большее и для неё, по крайней мере до поездки в Испанию, когда она, оказавшись одна, начала задумываться, наверно, о том, что провести всю жизнь, наблюдая со стаканом в руке за мужчинами, вряд ли является пределом её желаний. Но тогда было уже поздно. И я уже был с Джованни. Я предлагал ей выйти за меня замуж до её отъезда в Испанию; она засмеялась, засмеялся и я, но от этого, как ни странно, всё это стало для меня ещё серьёзнее, и я начал настаивать; тогда она ответила, что должна уехать и подумать об этом. Она была здесь в самую последнюю ночь, когда я видел её в последний раз; она укладывала вещи в чемодан, и я сказал ей, что любил её, и заставил сам себя в это поверить. Не знаю, так ли это было. Я думал тогда скорее всего о наших ночах в постели, о той особой целомудренности и доверии, которые никогда не вернутся и в которых, была вся прелесть этих ночей, ничем не связанных ни с прошлым, ни с настоящим, ни с тем, что ещё будет, ни вообще с моей жизнью, поскольку я не нёс за них никакой ответственности, кроме чисто механической. Всё, что совершалось в эти ночи, совершалось под чужим небом, без свидетелей и безнаказанно; это и стало причиной развязки, поскольку нет ничего невыносимее, чем свобода, когда вы её наконец получите. Думаю, именно поэтому я предложил ей выйти за меня замуж: чтобы за что-то зацепиться. Возможно, именно поэтому она решила в Испании, что хочет стать моей женой. Но к несчастью, люди могут выдумывать себе свои причалы, любимых и друзей не более, чем выбирать себе родителей. Жизнь сама дарует всё это и сама же всего лишает, и самое трудное – это сказать жизни «да».
Теперь я каюсь (чтобы хоть этим облегчить душу) особенно в одной лжи – среди всех неправд, которые я сказал, которыми жил и в которые верил. Я солгал Джованни, хоть он в это так и не поверил, что никогда раньше не спал с парнем. Я спал. И решил, что это никогда не повторится. Есть что-то невероятное в том сценарии, который я прожил: бежать так далеко, с таким трудом, даже пересечь океан – только для того, чтобы понять, где зарыта собака. А зарыта она была во дворе, у меня за домом. Только дворик за это время стал меньше, а собака – куда больше.
Джой. Я не вспоминал об этом мальчике уже столько времени, но в эту ночь он снова у меня перед глазами. Это случилось несколько лет назад. Я был ещё подростком, а он – на год старше или моложе меня. И был это очень хороший мальчик, живой и черноволосый, вечно смеющийся. Какое-то время он был моим лучшим другом. Позднее мысль о том, что именно такой мальчик мог стать моим лучшим другом, стала для меня доказательством скрытого во мне ужасного порока. Поэтому я забыл о нём. Но теперь он снова стоит у меня перед глазами.
Это было летом, во время каникул. Его родители уехали куда-то на выходные, и я остался на эти дни у них в доме, который находился возле Кони-Айленда, в Бруклине. Мы тоже жили тогда в Бруклине, но в более богатом районе, чем Джой. Кажется, мы валялись тогда на пляже, немного купались и наблюдали проходящих мимо полуголых девочек, сопровождая их появление свистом и хохотом. Уверен, что если бы хоть одна из них как-то отреагировала на этот свист, то даже океан не был бы достаточно глубок, чтобы утопить наш стыд и ужас. Но девушки, несомненно, как-то это понимали, возможно по характеру нашего свиста, и игнорировали нас. Когда солнце стало садиться, мы побрели вдоль берега к его дому, натянув брюки поверх мокрых плавок.
Рецензии на книгу « Комната Джованни » Джеймс Болдуин
Произведение тяжёлое и считаю, что можно приписать его к элитарной литературе, потому что не каждый человек поймет посыл этого произведения. Я прочитала взахлеб, не ощущая абсолютно времени. Прошло уже года 3 или 4, но с тех пор до сих пор помню эту книгу, навсегда остаётся в памяти. Приподносит некий посыл, связанный с переосмыслением своего отношения к людям. Советую прочитать, если вас не смущает однополая любовь
замечательная, но, конечно, далеко не позитивная книга. автор затронул довольно интересную проблему стыда.
Краткое пособие как быть несчастным и обо всем жалеть.
На самом деле книга заставляет подумать о том, как ты поступаешь и стоит ли в очередной раз дать заднюю и не решиться. Или же все-таки стоит рискнуть, перебороть себя, перестать убегать. Это яркая иллюстрация как путаница в себе и своей голове может разрушить не только твою жизнь, но и задеть всех окружающих тебя людей.
Роман легкий на слово, но тяжёлый на смысл. Главный герой любви не вызывает, лишь жалость (лично у меня). На протяжении всего прочтения было ощущение серости и холода.
Рекомендую к прочтению, но надо поймать настроение.
Книга заставляет задуматься. Её стоит прочитать, хотя бы для того, что бы не повторять их судьбу. Правда кто я в ней, я так точно и не знаю, возможно есть что-то от обоих главных героев. Хотя скорее всего во мне проснулась солидарность и сочувствие. Единственное, не могу понять, как они там могут столько пить, но можно списать это на особенность их менталитета.
книга с тяжёлым психологическим смыслом, и не каждый такое потянет. Сразу говорю, что читать лучше людям толерантным. но так 10/10
книга с тяжёлым психологическим смыслом, и не каждый такое потянет. Сразу говорю, что читать лучше людям толерантным. но так 10/10
Книга небольшая, всего 223 страницы, шрифт средний. Странички белые, плотные, фото для ознакомления с изданием прилагаю.
Комната Джованни
Скачать книгу
О книге «Комната Джованни»
Произведение относится к жанру Проза. Оно было опубликовано в 1956 году издательством Азбука. Книга входит в серию «Классика (мяг)». На нашем сайте можно скачать книгу «Комната Джованни» в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt или читать онлайн. Рейтинг книги составляет 4.02 из 5. Здесь так же можно перед прочтением обратиться к отзывам читателей, уже знакомых с книгой, и узнать их мнение. В интернет-магазине нашего партнера вы можете купить и прочитать книгу в бумажном варианте.
Мнение читателей
Ошибка считать, что тут все только о мужчине с мужчиной
Опять то неловкое чувство, когда книга оказалась настолько хороша, что трудно членораздельно выразить свои впечатления
Забавно, как может меняться восприятие книги всего за 60 лет с момента её написания
Революционер по натуре, Болдуин остается верным этому качеству и в «Комнате Джованни», практически первом произведении о любви двух парней, имевшем почти массовый коммерческий успех
Нет, дело тут не в том, что роман обнажает перед читателями роман двух мужчин
В книге центральное место занимает американец Дэвид, приехавший в Париж на «поиски себя»
Млжет потом, когда улягутс эмоции прочитанного, я более трезво посмотрю на прочитанное, и смогу написать более внятно и определённо
Автор не вдается в описание постельных сцен, страсть и чувства и без того хлещут со страниц
И самое страшное, то что когда я читала в книге размышления Дэвида, я ловила себя на мысле, что такая логика мне знакома
