Крыли крышу забивали молотком
«Библиотечка избранной лирики»
Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1964
Scan, OCR. Spellcheck А.Бахарев
«Когда я объявляю бой. »
«Мне нравятся весенние стихи. »
«Всё это истина и правда. »
«Крыли крышу, забивали молотком. »
«Под окошками бараны, медленно блеющие. »
«Я встаю среди ночи. »
«Небо стало очень синим. »
«Зима была такой молоденькой. »
«Снег бился из последних сил. »
«Опалённый дыханием вечности. »
Прощание с Братском
Многие стихи Юрия Панкратова, должно быть, особенно близки молодым
патриотам, покоряющим необжитые земли. Тем, кто продирается сквозь вековые
чащи, распахивает целину, возводит новые города. Поэт хорошо знает чувства и
мысли своих сверстников: он сам работал на отдалённых стройках Средней Азии.
Юрию Панкратову знаком вкус «яростного», самоотверженного труда, будь
то работа строителя или поэтическое творчество. Поэт стремится передать этот
высокий накал в резких, необычных красках. Гром гремит со свинцового неба, как бы издеваясь над тружениками: «Перекур, перерыв!»
Но отчаянно уставший, «измочаленный» бригадир призывает людей:
«Объявляю, объявляю аврал!» И воля человека торжествует над стихией.
Вот характерные для Панкратова строки:
Когда по небу ходят молнии,
Родится женщины красивые,
И возникают песни вольные,
И умирают люди сильные.
Стихи звучат очень молодо — свежо и звонко. Есть в них ощущение буйной
весёлой силы и обжигающей красоты бытия. Они, безусловно, оптимистичны, хотя
и чуть-чуть с грустинкой. Да, сильные люди даже умирать умеют красиво —
героически. В этом четверостишии, по сути, целая творческая программа.
Биография Юрия Панкратова не очень обширна. Родился в 1935 году, окончил в городе Алма-Ате строительный техникум. Работал прорабом, затем
переехал в Москву и учился в Литературном институте имени М. Горького. Первая
книжка стихов — «Месяц» — вышла в 1962 году в нашем издательстве. За этими
анкетными данными сложная творческая судьба. Вначале поиски Панкратова были
во многом формальными. «Это не ива, это не верба. Это наивно, это неверно».
Но путь поэта от пустой словесной игры неуклонно шёл к реалистическому
мастерству, к возвышенно-строгому стихотворению «Ленин», которое, думается, одно из лучших в его творчестве.
Поэт тщательно работает над словом, чутко прислушивается к его
звучанию. «А под синей радугой в лепете метели над весёлой Ладогой лебеди
летели. » Нежную мелодию этого стихотворения невозможно оторвать от
прозрачного осеннего пейзажа, от тонкой красоты, разлитой в природе. Тут
звукопись органично сливается с мыслью. Перед нами не холодная, формалистская
безделушка, не какое-нибудь упражнение на букву «л»! а задушевная лирика.
Кстати, лебедь гордая и нежная птица русских сказок — один из любимых
образов Панкратова. Если поэт хочет дать высшую оценку душевной чистоте
героя, тот сравнивается с «лебедем, кричащим во ржи». Тысячу раз воспетые в
русской поэзии родные берёзы выглядят необычно — это подстреленные, а затем
чудесно ожившие лебеди. Что ж, могучий родник народного творчества поил своей
живительной силой не одного поэта. Окрепнет от неё и талант Юрия Панкратова.
Крыли крышу забивали молотком
— Неужели Вы не заметили этих «д» сразу?
— Нет, может быть, только через год.
То же самое было, когда я переводил 116-й совет:
Слышите, здесь уже повторяются два звука, «ме». И дальше:
Все это, конечно, получилось невольно, но теперь мне кажется, что этот тон стихам задало слово «измена», о которой и идет в сонете речь.
Повторяю: это все только догадки. Да и кто скажет вам точно, как рождается музыка стиха? Этого не исчислишь. Это все равно, что (как говорил Шелли) угадывать секрет запаха фиалки, бросая ее в тигель…[77]
Я мог бы привести еще много примеров. В моей детской книжке «Цирк» то и дело слышатся звуки «ц», «р», «рд». «Веселые сцены, дешевые цены, полные сборы, огромный успех»; «выход борца Ивана Огурца» — и тому подобное. Опять-таки, наверное, само слово «цирк» вошло в музыкальную тему стихов. Но я этого не программировал.
И уже написав стихотворение «Грянул гром нежданно, наобум», я сообразил, что слово, «наобум», завершающее строку, как бы подтверждает своим звучанием простое сообщение о том, что грянул гром. Оно даже подражает удару грома: «нао-бум-м!»
…То, что я говорил об аллитерациях, относится и к рифме. И здесь нет ничего хуже нарочитости.
Однажды я писал в статье «О хороших и плохих рифмах», о том, что не может быть абсолютной оценки рифмы вне ее значения для данной строчки. Теперь я хочу кое-что добавить к тому разговору.
Конечно, богатая рифма лучше бедной, новая и оригинальная лучше затрепанной, рифма, охватывающая несколько слогов, лучше «мелочишки суффиксов и флексий в пустующей кассе склонений и спряжений».[78] Но оценки эти — вне строки, вне стиха — очень относительны. Какой полководец будет вешать солдатам медали перед боем?
У того плечи косая сажень — ему медаль. У того грудь широка — ему тоже медаль. А этот ростом не вышел — ему ничего. Конечно, и широкие плечи, и богатырская грудь — все это отлично, но еще не заслуживает награды. Кто из этих солдат настоящий воин, об этом мы узнаем только в бою. И может быть, самый неприметный из них окажется самым ловким и храбрым.
Рифма тоже; познается в общем строю, в деле.
Нередко бывает, что самая бедная глагольная рифма оказывается сильнее (потому что нужнее) богатой и причудливой:
В этих строчках Катенина глагольная рифма не случайна. Глаголы эти и по смыслу должны быть в конце строчек; им как бы суждена участь рифмы уже потому, что все они выражают очень активное действие: «рыдала», «кляла», «ломала», «рвала». В результате — очень сильные стихи, искренне и взволнованно передающие отчаяние девушки.
У Пушкина острые, оригинальные, в первый раз найденные рифмы вы обнаружите главным образом в эпиграммах и сатирических стихотворениях:
А в «серьезных» стихах — например, в «Пророке» — ему порою просто необходимы самые простые глагольные рифмы:
Чувствуете, как нужна здесь эта простота? И как помешала бы этой библейской величавости озорная или просто очень броская рифма?
Все дело в естественности.
Хороша и богата рифма у Маяковского. Настоящей находкой были его рифмы, начала которых, кажется, прямо-таки бесконечно удаляются от конца строки, так что рифмуется уже чуть ли не вся строчка:
Это прекрасно. Эти рифмы вылились легко и свободно — при всей своей сложности. Они врезаются в память, годятся в поговорки. Но третья пара рифм (в последующих строчках) кажется мне уже значительно менее удачной:
Эта рифма не менее богата и изобретательна, чем предыдущие, но уж не так естественна. Здесь чувствуется уже некоторое усилие, особенно заметное рядом с полной естественностью первых рифм, которые словно сами родились на свет, без подсказки поэта.
Значит, даже у Маяковского — великого мастера рифмы — малейшая «придуманность» сразу же дает себя знать. А что бывает, когда иной поэт изо всех сил тужится, изобретает сверхъестественные рифмы и сам не знает, для чего они ему нужны.
Если я не ошибаюсь, Гумилев рифмовал подобным образом:
Но это он просто озорничал, а вот недавно мне попались стихи, где все это делается всерьез, без всякой нужды, но с претензией. Что-то вроде:
Не помните, как там дальше?
— Помню. Это Юрий Панкратов:
— Ведь у Пушкина тоже можно найти несколько примеров целиком рифмующихся строк:
Здесь рифмуются не случайные созвучия, а сам смысл строк. В них все параллельно — и том числе и конструкция фраз, и порядок слов. Все здесь полно внутреннего смысла: небо рифмуется с морем, звезды с волнами, туча с бочкой. Кажется, что верхняя строчка отражается в нижней, как в зеркале.
Видите, какая разница.
Настоящая рифма не должна служить только побрякушкой, только украшением, и, вероятно, там, где рифма становится именно побрякушкой, она постепенно отмирает, как отмирают нефункционирующие органы. Они исчезают за ненадобностью.
С. Я. Маршак, видимо, имеет в виду следующее высказывание Перси Биши Шелли (1792–1822) из его трактата «Защита поэзии»: «…стремиться перенести создание поэта с одного языка на другой — это то же самое, как если бы мы бросили фиалку в тигель, с целью открыть основное начало ее красок и запаха».
Из стихотворения В. В. Маяковского «Разговор с фининспектором о поэзии».
Из баллады Павла Александровича Катенина (1792–1853) «Ольга». Перевод баллады немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (1747–1794).
Из поэмы В. В. Маяковского «Хорошо».
Из поэмы В. В. Маяковского «Хорошо».
Стихотворение Ю. Панкратова «Крыли крышу, забивали молотком…».
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Панкратов Юрий Иванович
Книга «Избранная лирика»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
Но стать насмешливой и чинной
и умудрённой не спеши.
Пусть будет трепетным и чистым
движение твоей души.
Пусть будет путь твой против ветра,
пусть против солнца самого,
но только чтоб не против сердца,
не против сердца твоего.
Крыли крышу, забивали молотком.
Ели кашу, запивали молоком.
На отчаянной бричке прикатил
измочаленный, небритый бригадир.
Он горланил, объезжая овраг:
— Объявляю, объявляю аврал!
Но, слова наперекор перекрыв,
гром промолвил: — Перекур, перерыв!
И, над домом занеся грозный камень,
дождик с громом вколотил гвозди капель.
То ли молния ударила о брус,
то ли сочно раскололся арбуз?
О летящая упряжка дождей!
О упорство и упрямство людей1
Мы работаем под яростным дождём.
Под окошками бараны, медленно блеющие.
Я живу в косом бараке, медный, небреющийся.
Вдоль стены стоят лопаты, руки воздевшие.
На полу лежат ребята полураздевшиеся.
Над горами лес приподнят — он стоит вкопанный.
Я хочу тебя припомнить, врисовать в комнату.
Словно солнце через ставни, словно взлёт ястреба, Я хочу тебя представить, ощутить явственно.
Я черты твои леплю, тонкие, вышитые.
Я тебя всегда люблю. Знаешь ли, слышишь ли ты?!
Крыли крышу забивали молотком
. То, что я говорил об аллитерациях, относится и к рифме. И здесь нет ничего хуже нарочитости.
Однажды я писал в статье «О хороших и плохих рифмах», о том, что не может быть абсолютной оценки рифмы вне ее значения для данной строчки. Теперь я хочу кое-что добавить к тому разговору.
Рифма тоже; познается в общем строю, в деле.
Нередко бывает, что самая бедная глагольная рифма оказывается сильнее (потому что нужнее) богатой и причудливой:
Так весь день она рыдала,
Божий промысел кляла,
Черны волосы рвала.
У Пушкина острые, оригинальные, в первый раз найденные рифмы вы обнаружите главным образом в эпиграммах и сатирических стихотворениях:
Душою богу предана,
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Чувствуете, как нужна здесь эта простота? И как помешала бы этой библейской величавости озорная или просто очень броская рифма?
Все дело в естественности.
Хороша и богата рифма у Маяковского. Настоящей находкой были его рифмы, начала которых, кажется, прямо-таки бесконечно удаляются от конца строки, так что рифмуется уже чуть ли не вся строчка:
Эта рифма не менее богата и изобретательна, чем предыдущие, но уж не так естественна. Здесь чувствуется уже некоторое усилие, особенно заметное рядом с полной естественностью первых рифм, которые словно сами родились на свет, без подсказки поэта.
Если я не ошибаюсь, Гумилев рифмовал подобным образом:
Угар и чад. В огне ведро мадеры.
Но это он просто озорничал, а вот недавно мне попались стихи, где все это делается всерьез, без всякой нужды, но с претензией. Что-то вроде:
Крыли крышу, забивали молотком.
Ели кашу, запивали молоком.
Не помните, как там дальше?
— Помню. Это Юрий Панкратов:
На отчаянной бричке прикатил
Измочаленный, небритый бригадир.
— Ведь у Пушкина тоже можно найти несколько примеров целиком рифмующихся строк:
В синем небе звезды блещут,
В синем море волны хлещут <9>. Или:
Бочка по морю плывет <10>.
Видите, какая разница.
Настоящая рифма не должна служить только побрякушкой, только украшением, и, вероятно, там, где рифма становится именно побрякушкой, она постепенно отмирает, как отмирают нефункционирующие органы. Они исчезают за ненадобностью.
— Значит, в белых стихах рифма, исчезая, передает свои функции? Ведь если она становится ненужной, значит, что-то ее заменяет?
— Прежде всего, белые стихи, очевидно, писать гораздо труднее, чем рифмованные. Недаром замечательных стихотворений, написанных белым стихом, можно насчитать гораздо меньше, чем рифмованных.
Крыли крышу забивали молотком
Борис Андреевич Лавренев
Б. А. ЛАВРЕНЕВ (1891–1959)
Борис Андреевич Лавренев — один из наиболее читаемых и сегодня советских прозаиков первого послереволюционного поколения. К его книгам обращаются люди самых разных интересов и культурных уровней не из одной почтительности к истории, а в силу живого, непреходящего интереса к сюжетам, созданным его воображением и пером. Около шести десятилетий прошло с тех пор, как был написан рассказ «Сорок первый», десятки раз он переиздавался, миллионы людей знакомы с его образами по киноэкрану, а он привлекает внимание читателей по-прежнему. Не у многих художественных произведений подобная счастливая судьба. Почти такая же известность сопровождает некоторые другие рассказы, повести и пьесы писателя. Не все, конечно, но лучшие. В чем секрет нестареющего успеха лавреневских произведений? Ответить на этот вопрос непросто: Лавренев разнообразен, многоцветен, изменчив, неровен. И всего скорее, притягательность Лавренева для разных читателей будет своя. Однако есть нечто особенное, что лежит в основе широкой популярности Б. Лавренева. Объяснить ее причину — задача настоящей статьи.
Прежде всего очевидна одна общая черта творчества Лавренева: его произведения всегда были созвучны тому историческому моменту, в который они были написаны. Созвучны и по своим темам, по жизненному материалу, положенному в их основу, и по манере письма, по характеру образности и языка. И то, что было острой злободневностью в момент создания произведения, через десятилетия придает ему безусловное значение выразительного исторического свидетельства об ушедшей эпохе.
Почти все главные проблемы становления советского государства и процессы духовной жизни советского народа нашли воплощение в творчестве Б. Лавренева: революционный подвиг, романтика и жестокость гражданской войны, ненавистная писателю пошлость нэповского мещанства, неизбежные трудности в сближении старой интеллигенции с народом, антигуманизм буржуазного общества и империалистической политики Запада, героизм Отечественной войны, традиции русской культуры — вот круг тем, к которым обращался на протяжении сорокалетней работы писатель.
Такое чувство времени было даровано Лавреневу потому, что он всегда занимал активную позицию в жизни, о чем свидетельствует биография писателя, во многом типичная для людей его поколения. О детских и юношеских годах писателя, об обстоятельствах формирования его как личности рассказывается в автобиографиях, помещенных в первом томе настоящего собрания сочинений. Здесь мы лишь коснемся этих обстоятельств в самом общем виде.
В начале десятых годов XX века молодым поэтом и художником, жадно впитывающим в себя настроения и мысли современников, Лавренев быстро прошел путь от символизма к эгофутуризму, а затем к акмеизму. Истинным же началом своего творчества сам Лавренев считает рассказ «Гала-Петер», написанный в 1916 году на фронте. Этот социально тенденциозный рассказ был вехой на пути идейного становления двадцатипятилетнего) поручика царской армии, участника первой мировой войны, который не стал казенным ура-патриотом империалистической России, а выбрал иную дорогу. Участие в неправедной войне, близость к солдату — человеку из народа, о котором так много думала и говорила вся русская интеллигенция, но которого часто так мало знала, помогли понять писателю ничтожность «мышиной возни литературных стычек» на фоне народной трагедии.
Но форма рассказа «Гала-Петер» — его композиция, стиль — живо напоминает нам о поэтическом прошлом его автора, который сам признает в нем «ритмическую стилизацию прозы под Андрея Белого». И герои «Гала-Петер» — не характеры, а типичные маски, подобные персонажам ранних поэм Маяковского.
Рассказ увидел свет только в 1924 году. Во время империалистической войны, когда он был создан и когда его антивоенная направленность прозвучала бы особенно злободневно, рассказ был запрещен цензурой (подробнее об этом — в «Автобиографии» и в примечаниях к настоящему тому).
Этот рассказ не может еще дать представления о характере творчества Лавренева начала 20-х годов — в нем нет ни пестрого буйства романтических красок, ни острого сюжета, ни деятельного и яркого героя. Но страстность, с которой писатель отвергал здесь империалистическую бойню первой мировой войны, предопределила его собственную судьбу во время гражданской войны — молодой офицер встал в ряды Красной Армии. Он дрался с Петлюрой и атаманом Зеленым, затем, после ранения, был послан в политотдел Туркестанского фронта, работал в красноармейских и краевых газетах Средней Азии. Деятельность журналиста обогатила его как писателя не только темами и сюжетами, по и позволила лучше понять современника — человека из народа, пришедшего к революции.
В Средней Азии Лавренев пытается создать роман-эпопею. Замысел так и остался незавершенным, но материал из неоконченного гигантского произведения частично был использован при работе над рассказами и повестями 1923–1925 годов, которые писались уже в Ленинграде. Они-то и принесли автору заслуженную известность. Произведения эти свидетельствуют не только о вполне сложившемся мировоззрении автора, но и о том, что дарование его профессионально отшлифовалось, приобретя черты, характерные для литературы первой половины 20-х годов.
Поэт-модернист стал революционным писателем-романтиком. Вероятно, превращение это обусловила сама историческая ситуация, придавшая именно такую форму творческой энергии литературной молодежи того времени. Вспомним, что тогда же подобную эволюцию, несмотря на несходство талантов, претерпели Л. Леонов, И. Эренбург и другие писатели, захваченные, как и Б. Лавренев, важностью и новизной происходящих в России событий.
О бурных революционных годах, о гражданской войне рассказывает Лавренев в первой своей значительной повести с символическим названием «Ветер» (1924). Фольклорная традиция олицетворения сил природы с процессами, происходящими в обществе, вообще широко использовалась современниками Лавренева, но ассоциативный фон слова «ветер» особенно вдохновлял их, вдыхая в произведения образ стихийной, разящей и в то же время освежающей, очищающей силы.
Буйством и неукротимостью характера может поспорить с ветром герой повести Лавренева матрос Василий Гулявин. В 1930 году писатель вспоминал: «Я провел среди матросов первые годы гражданской войны, жил с ними дружно и тепло, и психология матроса 17-го года не была для меня загадочной». Действительно, Лавренев любит своего героя, понимая природу его беззаветного героизма и бешеной удали, его высокой революционной сознательности и его невежества и моральной несдержанности.
Следует отметить, что стремление к точности, желание правдиво воспроизвести черты удивительного времени выработали у революционных писателей эстетически новаторское качество, которое отличало наиболее характерные произведения той эпохи: соединение героического пафоса и романтики с жестокой правдивостью, чуждой какой-либо идеализации. Вс. Иванов, И. Бабель, Л. Сейфуллина и многие другие пытаются передать в своих книгах в полной сохранности самобытность рядовых героев революции, вышедших из самых недр народа.
Образом Гулявина, бывшего замуштрованного матроса, Б. Лавренев создал обобщенный литературный тип героя, для которого революция была не только освобождением, но и радостным очеловечиванием, пробуждением самосознания. Этим последним обстоятельством обусловлен мажорный тон повести, хотя заканчивается она трагически. Горячность привела Гулявина к гибели. Правдивая и темпераментная натура его не могла не взорваться, когда он увидел в лице князя, белого офицера, всю мерзость и злобу мира, с которым он боролся. И матрос Гулявин погиб, может быть, и безрассудно, — хладнокровие и выдержка не были ему свойственны, — но погиб геройски.
