Дом-музей Марины Цветаевой
Дом-музей Марины Цветаевой запись закреплена
3 октября 1873 года родился писатель Иван Сергеевич Шмелев, коренной москвич, воспевший в своей прозе, как и Марина Цветаева в стихах, любимый родной город − «колокольное семихолмие». Детство писателя прошло в Замоскворечье, учился Шмелев в Шестой гимназии, где словесность ему преподавал дядя Цветаевой – Федор Владимирович Цветаев.
Показать полностью. Не принявший революцию писатель эмигрировал в том же году, что и Цветаева, – 1922, большую часть жизни провел в Париже. Цветаева выделяла Шмелева среди писателей-эмигрантов, хотя жизненного сближения так и не произошло: «К литераторам ходить не будем, не люблю (отталкиваюсь!), кроме Ремизова, никого из парижских. И, м.б., еще Шмелева» (письмо М. Цветаевой О.Е. Колбасиной-Черновой). Был у них общий знакомый – большой друг обоих – Константин Бальмонт. Будучи на смертном одре, Бальмонт просил почитать ему «Богомолье» Шмелева.
Объединяла двух современников – Шмелева и Цветаеву – любовь к старой Москве, память об этом городе, желание сохранить прежнюю Россию, ту, которой «на карте нет, в пространстве нет». «Родина не есть условность территории, а непреложность памяти и крови. Не быть в России, забыть Россию − может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри, − тот потеряет ее лишь вместе с жизнью» (М. Цветаева).
Огромную роль в творчестве Цветаевой и Шмелева играли автобиографические мотивы; оба воскрешали в памяти и на страницах своих книг любимые места России, дорогих людей, желая сохранить их для вечности через искусство слова.
«Весь Кремль – золотисто-розовый, над снежной Москва-рекой. Кажется мне, что там – Святое, и нет никого людей. Стены с башнями – чтобы не смели войти враги. Святые сидят в Соборах. И спят Цари. И потому так тихо.
Окна розового дворца сияют. Белый собор сияет. Золотые кресты сияют – священным светом. Все – в золотистом воздухе, в дымном-голубоватом свете: будто кадят там ладаном…
Что во мне бьется так, наплывает в глазах туманом? Это – мое, я знаю. И стены, и башни, и соборы… и дымные облачка за ними, и эта моя река, и черные полыньи, в воронах, и лошадки, и заречная даль посадов… – были во мне всегда. И все я знаю. Там, за стенами, церковка под бугром, – я знаю. И щели в стенах – знаю. Я глядел из-за стен… когда. И дым пожаров, и крики, и набат… – всё помню! Бунты, и топоры, и плахи, и молебны… – все мнится былью, моей былью… – будто во сне забытом» («Лето Господне»).
Дом-музей Марины Цветаевой запись закреплена
2 октября 1895 года родился Константин Болеславович Родзевич. В день его рождения раскрываем наугад «Поэму Горы», «Поэму Конца» – или берем дивной красоты издание писем Цветаевой к нему: роскошный альбом с видами Праги и с факсимильным воспроизведением цветаевского почерка (Ульяновский Дом печати, 2001) – и пропадаем с головой – в стихах, в письмах,
Показать полностью. в высоте чувств, в мельчайших подробностях быта, в трагедии судеб… «Гóры времени – у горы», почти столетие отделяет нас от дней, когда вершились эти дела. Наверное, в грядущих веках эта пара – Цветаева и Родзевич – станет такой же мифологемой, как Данте и Беатриче, Лаура и Петрарка (для тех, кто готов – и не без оснований – возразить, сразу оговоримся: мы не берем здесь критерий «верности», – только силу чувства и мощь его поэтического воплощения)… Да, этой любви – миновавшей, отгоревшей за год – суждена, в сознании новых и новых поколений читателей, поистине вечная жизнь; так происходит, если один из любящих – поэт.
Не обман – страсть, и не вымысел,
И не лжет, – только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолю́динами любви!
О, когда б здраво и пóпросту:
Просто – холм, просто – бугор…
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)
В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой…
(Высота бреда – над уровнем
Жизни)
– Нá же меня! Твой.
Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет – увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!
«. Арлекин! — Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть — Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня — хаос! — а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку права выбора: или всё — или ничего, но в этом всё — как в первозданном хаосе — столько, что немудрено, что человек, пропадал в нем, терял себя и в итоге меня.
Дом-музей Марины Цветаевой запись закреплена
Осень. Деревья в аллее — как воины.
Каждое дерево пахнет по-своему.
Войско Господне.
Дом-музей Марины Цветаевой запись закреплена
30 сентября – день памяти Дмитрия Сергеевича Лихачева (1906–1999).
«До известных пределов утраты в природе восстановимы. Можно очистить загрязненные реки и моря; можно восстановить леса, поголовье животных и пр. Конечно, если не перейдена известная грань
Показать полностью.
Совсем иначе с памятниками культуры. Их утраты невосстановимы, ибо памятники культуры всегда индивидуальны, всегда связаны с определенной эпохой в прошлом, с определенными мастерами. Каждый памятник разрушается навечно, искажается навечно, ранится навечно. И он совершенно беззащитен, он не восстановит самого себя.
Каждый обязан принимать посильное участие в сохранении культуры.
Ответственны за все мы с вами, а не кто-то другой, и в наших силах не быть равнодушными к нашему прошлому».
Эта выдержка из «Писем о добром» академика Дмитрия Сергеевича Лихачева заключает в себе ту стратегию, которой он руководствовался всегда, и такое отношение к культуре явилось залогом свершения многих добрых дел, одно из которых – сохранение старинного особняка по адресу Борисоглебский, 6 и устройство в нем музея. Первый его директор Эсфирь Семеновна Красовская вспоминала, как в середине 1980-х годов Дмитрий Сергеевич Лихачев, являвшийся в то время председателем Советского фонда культуры, побывал в Борисоглебском переулке: «он был буквально очарован обаянием этого дома и сказал, что в нем обязательно будет музей. И, действительно, осенью 1990 года Советский фонд культуры выступил его учредителем…»
Дом-музей Марины Цветаевой бережно хранит память о прекрасном человеке, стоявшем у его истоков, об ученом с мировым именем, который был причастен к становлению нашего музея.
Дом-музей Марины Цветаевой запись закреплена
С большим удовольствием присоединяемся к акции музея-усадьбы «Ясная Поляна»! Переходите по хэштегу, чтобы увидеть зеркала, представленные в российских музеях!
В нашем музее хранится самый большой из подлинных предметов Трехпрудного дома Цветаевых.
Показать полностью. В этом доме Иван Владимирович Цветаев прожил 33 года, в этом доме родились четверо его детей (Валерия, Андрей, Марина и Анастасия), в этом доме задумывался и создавался Музей изящных искусств им. Александра III (современный ГМИИ им. А.С.Пушкина).
О нем написаны родные каждому поклоннику Цветаевой строки:
Ты, чьи сны еще непробудны,
Чьи движенья еще тихи,
В переулок сходи Трехпрудный,
Если любишь мои стихи.
Дом в Трехпрудном, воспетый младшими дочерьми И.В.Цветаева, не сохранился.
А зеркало чудом уцелело.
После разрушения дома в 1920 году, оно хранилось в здании Типографии А.А.Левенсона (Трехпрудный переулок, 9), пережив все исторические потрясения, чтобы в январе 1998 года быть переданным в дар нашему музею, где и хранится по сей день.
Сейчас это зеркало является частью выставки «Нерукотворный град» (о Москве в жизни и творчестве эмигрантов), проходящей в зале бывшей квартиры №4. Зеркало отражает переход из «московского» раздела выставки в «эмигрантский», отдаляя его от нас на всю свою «непостижимость и недостижимость».
Дом-музей Марины Цветаевой запись закреплена
1921 год для Марины Цветаевой – год добрых вестей. Долгожданное письмо от мужа, встреча с сестрой Асей в Москве после долгой разлуки.
1921 год – год эпистолярной встречи двух поэтов. Три письма Цветаевой, приложенные к письмам мамы записочки Али, ответы Ахматовой.
Показать полностью.
Марина Цветаева с дочерью в своей Борисоглебской «трущобе» читают стихи Ахматовой («Четки», «Белая стая», «Подорожник»).
Марина Цветаева: «Дорогая Анна Андреевна!
Так много нужно сказать — и так мало времени! Спасибо за очередное счастье в моей жизни — «Подорожник». Не расстаюсь, и Аля не расстается. Посылаю Вам обе книжечки, надпишите.
Не думайте, что я ищу автографов, — сколько надписанных книг я раздарила! — ничего не ценю и ничего не храню, а Ваши книжечки в гроб возьму — под подушку!
…Как я рада им всем трем — таким беззащитным и маленьким! Четки — Белая Стая — Подорожник. Какая легкая ноша — с собой! Почти что горстка пепла». (26-го русского апреля 1921 г.)
Анна Ахматова: «Дорогая Марина Ивановна,
благодарю Вас за добрую память обо мне и за иконки. Ваше письмо застало меня в минуту величайшей усталости, так что мне трудно собраться с мыслями, чтобы подробно ответить Вам. Скажу только, что за эти годы я потеряла всех родных, а Левушка после моего развода остался в семье своего отца.
Книга моих последних стихов выходит на днях, я пришлю ее Вам и Вашей чудесной Але. О земных же моих делах, не знаю, право, что и сказать. Вероятно, мне «плохо», но я совсем не вижу, отчего бы мне могло быть «хорошо».
То, что Вы пишете о себе, и страшно и весело.
Желаю Вам и дальше дружбы с Музой и бодрости духа, и, хотите, будем надеяться, что мы все-таки когда-нибудь встретимся.
Целую Вас.
Ваша Ахматова».
В сентябре 1921 года после расстрела Гумилева по Москве ходили слухи о самоубийстве Ахматовой. Достоверные вести о ней Цветаева пыталась узнать в литературных кафе Москвы: «Я ко всем подходила в упор, вымаливала Вашу жизнь. Еще бы немножко — я бы словами сказала: «Господа, сделайте так, чтобы Ахматова была жива!» …Утешила меня Аля: «Марина! У нее же — сын!» (31-го русского августа 1921 г.)
