Луций акций брут читать
Как прекрасно служить, — сказал себе Брут, немецкая овчарка. — Какое возвышенное занятие носить корзинку! Пойду помедленней, чтобы продлить удовольствие.
Пес Брут, немецкая овчарка, вяло брел по улице Гумбольдта, что в Праге на Виноградах. Смотрел он прямо перед собой с выражением не слишком сосредоточенным; плетеная корзинка с покупками покачивалась у него в зубах. В корзинке лежали две пресные булочки, три сигареты, завернутые в «Дер Нейс Таг», и одна черная, некрасивая и чуточку подгнившая брюквина.
Его вялость не была врожденной. Эта вялость была преднамеренной и сибаритской. Пес Брут так продлял томление своего сердца. Много уже было написано про собачью верность, но никто, пожалуй, еще не сказал, что верность — это вместе с тем и наслаждение. Кто служит своей любви — тот поистине получает свое…
В этот ранний час Брут не встречал на улице Гумбольдта ни собак, ни интересных людей. Только почтовую клячу, которая каждое утро стояла здесь перед пивной вот уже целых восемнадцать лет. Это была благодушная кобыла, но еще не смирившаяся целиком со старостью и поэтому завистливая. Она завидовала легкости ног, легкой ноше, а тем самым и легкой жизни Брута. Кобыла никак не могла себе представить, что кто-то всю жизнь ходит без почтового фургона и к тому же видит обоими глазами сразу. Брута она всегда наблюдала левым глазом, а правым смотрела на второй тротуар, где завидовала другой собаке.
Перед кобылой Брут замедлил шаги, вызывающе раскачал корзинку и лишь издали втянул в себя лошадиный запах, чтобы убедиться, сколько кобыле еще осталось жить. Он ждал, что кобыла как можно раньше околеет, со дня на день.
И тайком жаждал, чтобы это случилось перед пивной.
Однажды очень давно, еще до войны, когда кобыла была в теле, снился ему собачий сон, что само по себе явление крайне редкое; снилось ему, что он вел стаю серых волков, гнавшихся по снегу за почтовым фургоном. Тогда они загрызли почтовую кобылу. И с тех пор Брут чувствовал пряный запах ее крови. Этого он стыдился, потому что был домашним псом в семье классического филолога. И даже знал одно латинское слово: Брут.
«За кобылой запахнет гуляшем или соусом на перце, — сказал себе Брут. — Там, быть может, я на минутку остановлюсь: это единственное место на всей улице, где варят мясо уже на завтрак и к тому же оставляют окно открытым».
Этих людей Брут уже обнюхал до последней косточки и не мог сказать, чтобы они ему нравились. Знал, что они часто приподнимают занавеску, когда он здесь прогуливается с Хрупкой, а то, что они говорят при этом, — падает, как плевок.
В подтверждение чувств, испытываемых Брутом, можно заметить, что за окном, где варили мясо уже на завтрак, жил дворник, который был платным доносчиком гестапо. У него был брат мясник, а дочка вышла замуж за кулака; жил он, таким образом, на всю катушку, жрал жирно и время от времени на кого-нибудь доносил. Просто так, для порядка.
Что бы я сделал, думал про себя Брут, если бы они когда-нибудь налили в тарелку соуса и выставили мне через окно на тротуар?
Из врожденной деликатности он на этот вопрос себе не ответил. Только облизнулся и глубоко в душе заскулил: уже давно он не наедался досыта, его хозяйка была теперь бедной, а квартира — полна голода. Он не сердился на нее за это, потому что как все псы, но не все люди, Брут догадывался, что полная миска — это еще не полная жизнь.
Брут принялся думать о своей хозяйке и о том, как вручит ей корзинку. Оставалось еще три дома и много ступенек. Потом заскрипят двери, Хрупкая кивнет ему головой, и в этом кивке будет все, что может получить пес за принесенную корзинку: что, дескать, есть война и есть голод, но, несмотря ни на что, еще жива и любовь и жива преданность.
На каждом этаже был свой запах. В бельэтаже жил дантист, которого к тому же звали Юлий Цезарь. Через бельэтаж Брут проходил быстро и с отвращением: он подозревал, что за этой дверью причиняют боль людям, а что еще хуже — может и собакам. Через щели, замочную скважину и дверной глазок непрерывно вырывались облачка эфира и какое-то странное зловоние гноя. Лишь в некоторые дни Брут останавливался тут — когда звонили дамы. К ним он испытывал особое расположение и жалость, в которых рикошетом отражалась его большая любовь к Хрупкой.
Мысленно он предостерегал их, а потом шагал себе дальше, на следующий этаж, где пахло кипяченым молоком и прокипяченными пеленками.
Третий этаж был весь во власти тончайшей пыли, что садится на книги, а на четвертом уже пахло Хрупкой: сиреневым мылом, сладким потом и овечьей шерстью, из которой люди ткут себе ткани. Этот запах был как шерсть Ливии, матери Брута, которая в молодости стерегла овец где-то в Калабрии.
Мало знают люди о собачьем сердце; мало знают о той большой любовной силе, что передается прикосновением пальцев, взъерошиваемой шерстью и теплым взглядом. Лишь мгновение Брут смотрел всегда в человечьи глаза, а затем быстро отворачивал голову, чтобы опередить перемену взгляда. Чтобы сохранить, что ему было дано, и унести полученное. Никто лучше пса не знает, сколь переменчива людская благосклонность…
«Сейчас поскребусь в дверь, — сказал себе Брут. — Сперва поскребусь. Если услышит, как я буду тихонько скрестись, — тем лучше. Значит, она вслушивается, ждет меня. Если не услышит, поскребусь сильней. А в самом худшем случае разок тявкну. Жаль, что с людьми обо всем не договоришься; мы бы могли научить их различать добро и зло нюхом».
Но Хрупкая не открыла. Из дверей вышел весь мятый и пыльный человечек, от которого несло отсыревшей периной и повидлом из турнепса. Он споткнулся о Брута, которого не заметил, испугался и сбежал по лестнице с такой прытью, что у Брута появилось большое желание припуститься за ним вдогонку. Он презирал всякого, кто его боялся, и узнавал таких безошибочно. Но отпускал их с миром — их было всегда слишком много.
Брут вошел через раскрытую дверь и услышал, что Хрупкая плачет. Тогда он дал ей булочки и сигареты, но в первую очередь булочки, ибо полагал, что люди плачут, главное, от голода, А сам, как всегда, сел перед ней и принялся смотреть на Хрупкую так называемым преданным собачьим взглядом, который, однако, заключает в себе гораздо больше, нежели только преданность. Есть в нем еще желание что-то сделать и большая благодарность ни за что.
— Большое вам спасибо, немецкая овчарка, — сказала Хрупкая. Глаза у нее были красные-красные.
Тогда он положил корзинку к ее ногам и особым, свойственным только псам, инстинктом почувствовал, что тому мятому, от которого пахло отсыревшей периной, лучше было сюда не ходить. «Он не только боялся, — сказал себе Брут, — от него еще и смердело».
Брут ничего не смыслил в бумагах и не умел читать. И поэтому не понимал, что это был всего-навсего маленький жалкий рассыльный, разносящий смертные приговоры. На голой доске кухонного стола, возле чашки остывшего суррогатного кофе, лежал лист бумаги, на котором стояло:
«По распоряжению Заместителя Протектора Чехии и Моравии всем лицам, до сих пор не сумевшим представить доказательств своего арийского происхождения, впредь строжайше запрещается держать домашних животных, в том числе собак, а именно чистых пород и помесей, кошек (и котов), а также обезьян, кроликов, морских свинок, белых мышей, хомяков и других млекопитающих; далее — домашнюю птицу, а именно: кур, цесарок, горлинок, клинтухов и другие виды из семейства куриных; затем — попугаев, канареек, колибри, пеночек-трещоток, белых трясогузок, щеглов и других птиц певчих и непевчих, а также рыб аквариумных и неаквариумных; а коли во владении таких лиц имеются змеи, ящерицы, черепахи и другие пресмыкающиеся, то и таковых.
Перечисленных животных надлежит сдать с 18-го по 22-е число сего месяца в приемник в Праге-Трое, о чем всем сдавшим будут выданы соответствующие справки.
Настоящим распоряжением удовлетворяются спонтанные и массовые пожелания обществ по охране животных и остальной общественности, давно и справедливо требовавшей положить конец ритуальным убийствам бессловесных тварей, а также садизму, содомизму и остальным видам истязаний.
Биография Луция Юния Брута
Римляне считали, что «долог путь поучений, краток и успешен путь примеров». Свою собственную жизнь они, как правило, строили на примере отцов, дедов и прадедов. Когда же надо было послужить отечеству, они обращались к примерам великих героев прошлого. Прежде всего к тем из них, кто закладывал основы римского могущества и римского характера в первые столетия республики. И хотя в жизни древних героев трудно отделить легенды и предания от подлинных фактов, это не делало её менее поучительной в глазах благодарных потомков. Они верили, что именно легенды и предания запечатлели самое главное, что нужно усвоить, чтобы стать настоящим римлянином. Первым из великих героев республики стал её основатель Луций Юний Брут — освободитель народа от царской власти.
Происхождение Брута
Он принадлежал к древнему патрицианскому роду с троянскими корнями, а по материнской линии — к правившему Римом роду этрусских царей Тарквиния Древнего и его сына или внука Тарквиния Гордого. Брут был племянником последнего римского царя.
Отец и старший брат Брута были убиты Тарквинием Гордым, опасавшимся, что со временем они могут стать опасными соперниками в борьбе за царскую власть. Младшего племянника царь пощадил, поскольку тот притворился безобидным дурачком и предоставил дяде управлять и своим состоянием, и собой. Он так умело играл роль, что римляне дали ему прозвище Брут Тупица, а царь ввёл его в своё окружение и время от времени поручал ему несложные дела.
Пророчество о судьбе Луция Юния Брута
Исполнив отцовское поручение, царевичи задали оракулу вопрос, который давно не давал им покоя: «К кому из них перейдёт Римское царство». В ответ прозвучало: «Верховную власть в Риме, о юноши, будет иметь тот из вас, кто первым поцелует мать». Царские сыновья бросили жребий, кому из них первым поцеловать мать. Брут же, который понял истинный смысл пророчества, припал, будто бы оступившись, губами к земле, ведь она, как считали и римляне, и греки, — общая мать всем смертным. Теперь он знал, что час освобождения близок.
Брут призывает народ свергнуть Тарквиния Гордого
Тарквиний Гордый был превосходным полководцем, и искусным дипломатом. Он упрочил власть Рима над соседними городами-государствами и расширил пределы римских владений. Но в самом Риме вёл себя как жестокий и кровавый тиран. Он захватил власть с помощью заговора, убив своего тестя и предшественника — мудрого и милосердного царя Сервия Туллия, и правил не избранный народом и не утверждённый сенатом. Тарквиний перебил знатнейших среди сенаторов, а простой народ донимал бесконечными войнами и трудовыми повинностями.
Чаша терпения римлян переполнилась после гнусного насилия, совершённого младшим из царских сыновей Секстом Тарквинием. Он остановился на ночлег в доме своего родственника Тарквиния Коллатина, когда тот был в военном походе, проник ночью в спальню его жены Лукреции, женщины, славившейся красотой и целомудрием, и обесчестил её. Секст Тарквиний рассчитывал, что она никому не расскажет о своём позоре. Но он просчитался. Лукреция вызвала к себе мужа и отца вместе с их друзьями, рассказала о случившемся и заколола себя кинжалом.
Своей речью на римском форуме, в которой обличались преступления Тарквиния Гордого и его близких, Брут воспламенил народ и побудил отобрать власть у царя, а его самого вместе с супругой и детьми приговорить к изгнанию. Когда весть о случившемся дошла до воинского лагеря, где находился царь, он, встревоженный этой новостью, двинулся на Рим подавлять волнения. Узнав об этом, Брут пошёл к войску кружным путём. В то время как ворота Рима захлопнулись перед Тарквинием, Брут, освободитель города, был радостно принят в воинском лагере. Царских сыновей оттуда изгнали. Народное собрание под председательством отца Лукреции избрало первыми консулами Римской республики Брута и Тарквиния Коллатина.
Брут казнит собственных сыновей
По словам римских историков, Брут ревностно оберегал свободу. Он заставил граждан присягнуть, что они никого не потерпят в Риме царём. Политик пополнил сенат, поредевший после казней Тарквиния Гордого, а своего коллегу и друга Тарквиния Коллатина уговорил добровольно удалиться из Рима, поскольку само имя его внушало гражданам опасение. Вместо него новым консулом был избран один из главных участников низвержения царской власти Публий Валерий.
Между тем изгнанный царь задумал вернуть себе власть с помощью предателей из числа знатных римлян. Его послы прибыли в Рим якобы для переговоров о возвращении царского добра. На самом деле они пытались сговориться со знатными юношами, недовольными новыми порядками, о восстановлении царской власти. В число заговорщиков, обещавших тайком ночью открыть ворота и впустить в город царя вместе с собранной им армией, входили два сына Брута. По доносу одного из рабов послы бывшею царя были схвачены консулами перед самым отъездом. При них нашли письма заговорщиков к царю с обещаниями предать Рим. Предатели были арестованы и полностью изобличены.
На суде некоторые знатные римляне стали просить пощадить их сыновей и племянников. Судьи заколебались. Но Брут остался спокойным и непреклонным. Ликторам он приказал начать казнь с собственных сыновей. Их приковали к столбам, высекли розгами и обезглавили. Зрелище было столь ужасным, что собравшиеся на казнь римляне поневоле отводили глаза, и только Брут за всё время казни ни разу не отвёл глаз и не изменил выражения лица. После казни его сыновей никто уже не смел заступаться за остальных предателей. Для римлян было естественно жертвовать собственной жизнью ради отечества. Однако род был для любого из них огромной ценностью, большей, чем собственная жизнь. Поэтому поступок Брута считался вершиной римской доблести.
Гибель Луция Юния Брута
Узнав о провале своего плана, Тарквиний Гордый, пылая гневом и ненавистью, задумал открытую войну. В этрусских городах, среди парей которых у него были друзья и союзники, он набрал большое войско и двинулся походом на Рим. Перейдя границу, враги встретили римское войско во главе с обоими консулами. Валерий командовал пехотой, а Брут шёл впереди во главе конной разведки. Его всадники внезапно столкнулись с конницей этрусков, которую возглавлял царский сын Тарквиний Аррунт. Увидев Брута, Аррунт пришпорил коня и бросился на консула, чтобы свести с ним счёты на глазах у всех воинов.
Оба войска бросились в бой вслед за полководцами и сражались столь же яростно и упорно до самого заката, ни на шаг не отступая со своих полиций. Но когда рассвело, римляне увидели, что враги под покровом ночи оставили поле боя и уступили победу.
Консул Публий Валерий с триумфом вернулся в Рим, где похоронил своего товарища с высшими воинскими почестями. Но ещё почётнее для погибшего освободителя Рима стал общественный траур. Особенно он был замечателен тем, что матери семейств целый год как отца оплакивали его — сурового мстителя за поруганную женскую честь.
Статуя Луция Юния Брута многие столетия стояла на Капитолии в окружении других римских святынь. Римляне помнили и почитали своего освободителя, а когда республика оказывалась в опасности, обращались к нему за помощью.
Наследник Луция Юния Брута
После казни сыновей Луция Юния Брута и его гибели угас древний и славный род. Однако имя Брута принял один из вождей плебеев, отстаивавший свободу в борьбе с патрициями. Выходцы из этого рода со временем заняли видное место в рядах новой римской знати — нобилитета. Один из них — Марк Юний Брут возглавил успешный заговор против диктатора Цезаря, задумавшего стать новым римским царём.
По сообщению римских писателей, колебавшегося какое-то время Марка Юния Брута к решительным действиям побуждали многочисленные увещевания сограждан: трибунал, с которого он, претор, вершил свои судейские обязанности, однажды утром оказался завален табличками со словами: «Ты спишь, Брут?» и «Ты не настоящий Брут!». Под статуей Луция Брута кто-то написал: «О, если бы ты был жив!», а под статуей Цезаря: «Брут, изгнав царей из Рима, стал в нём первым консулом, Этот, консулов изгнавши, стал царём, в конце концов».
Луций акций брут читать
Как прекрасно служить, — сказал себе Брут, немецкая овчарка. — Какое возвышенное занятие носить корзинку! Пойду помедленней, чтобы продлить удовольствие.
Пес Брут, немецкая овчарка, вяло брел по улице Гумбольдта, что в Праге на Виноградах. Смотрел он прямо перед собой с выражением не слишком сосредоточенным; плетеная корзинка с покупками покачивалась у него в зубах. В корзинке лежали две пресные булочки, три сигареты, завернутые в «Дер Нейс Таг», и одна черная, некрасивая и чуточку подгнившая брюквина.
Его вялость не была врожденной. Эта вялость была преднамеренной и сибаритской. Пес Брут так продлял томление своего сердца. Много уже было написано про собачью верность, но никто, пожалуй, еще не сказал, что верность — это вместе с тем и наслаждение. Кто служит своей любви — тот поистине получает свое…
В этот ранний час Брут не встречал на улице Гумбольдта ни собак, ни интересных людей. Только почтовую клячу, которая каждое утро стояла здесь перед пивной вот уже целых восемнадцать лет. Это была благодушная кобыла, но еще не смирившаяся целиком со старостью и поэтому завистливая. Она завидовала легкости ног, легкой ноше, а тем самым и легкой жизни Брута. Кобыла никак не могла себе представить, что кто-то всю жизнь ходит без почтового фургона и к тому же видит обоими глазами сразу. Брута она всегда наблюдала левым глазом, а правым смотрела на второй тротуар, где завидовала другой собаке.
Перед кобылой Брут замедлил шаги, вызывающе раскачал корзинку и лишь издали втянул в себя лошадиный запах, чтобы убедиться, сколько кобыле еще осталось жить. Он ждал, что кобыла как можно раньше околеет, со дня на день.
И тайком жаждал, чтобы это случилось перед пивной.
Однажды очень давно, еще до войны, когда кобыла была в теле, снился ему собачий сон, что само по себе явление крайне редкое; снилось ему, что он вел стаю серых волков, гнавшихся по снегу за почтовым фургоном. Тогда они загрызли почтовую кобылу. И с тех пор Брут чувствовал пряный запах ее крови. Этого он стыдился, потому что был домашним псом в семье классического филолога. И даже знал одно латинское слово: Брут.
«За кобылой запахнет гуляшем или соусом на перце, — сказал себе Брут. — Там, быть может, я на минутку остановлюсь: это единственное место на всей улице, где варят мясо уже на завтрак и к тому же оставляют окно открытым».
Этих людей Брут уже обнюхал до последней косточки и не мог сказать, чтобы они ему нравились. Знал, что они часто приподнимают занавеску, когда он здесь прогуливается с Хрупкой, а то, что они говорят при этом, — падает, как плевок.
В подтверждение чувств, испытываемых Брутом, можно заметить, что за окном, где варили мясо уже на завтрак, жил дворник, который был платным доносчиком гестапо. У него был брат мясник, а дочка вышла замуж за кулака; жил он, таким образом, на всю катушку, жрал жирно и время от времени на кого-нибудь доносил. Просто так, для порядка.
Что бы я сделал, думал про себя Брут, если бы они когда-нибудь налили в тарелку соуса и выставили мне через окно на тротуар?
Из врожденной деликатности он на этот вопрос себе не ответил. Только облизнулся и глубоко в душе заскулил: уже давно он не наедался досыта, его хозяйка была теперь бедной, а квартира — полна голода. Он не сердился на нее за это, потому что как все псы, но не все люди, Брут догадывался, что полная миска — это еще не полная жизнь.
Брут принялся думать о своей хозяйке и о том, как вручит ей корзинку. Оставалось еще три дома и много ступенек. Потом заскрипят двери, Хрупкая кивнет ему головой, и в этом кивке будет все, что может получить пес за принесенную корзинку: что, дескать, есть война и есть голод, но, несмотря ни на что, еще жива и любовь и жива преданность.
На каждом этаже был свой запах. В бельэтаже жил дантист, которого к тому же звали Юлий Цезарь. Через бельэтаж Брут проходил быстро и с отвращением: он подозревал, что за этой дверью причиняют боль людям, а что еще хуже — может и собакам. Через щели, замочную скважину и дверной глазок непрерывно вырывались облачка эфира и какое-то странное зловоние гноя. Лишь в некоторые дни Брут останавливался тут — когда звонили дамы. К ним он испытывал особое расположение и жалость, в которых рикошетом отражалась его большая любовь к Хрупкой.
Мысленно он предостерегал их, а потом шагал себе дальше, на следующий этаж, где пахло кипяченым молоком и прокипяченными пеленками.
Третий этаж был весь во власти тончайшей пыли, что садится на книги, а на четвертом уже пахло Хрупкой: сиреневым мылом, сладким потом и овечьей шерстью, из которой люди ткут себе ткани. Этот запах был как шерсть Ливии, матери Брута, которая в молодости стерегла овец где-то в Калабрии.
Мало знают люди о собачьем сердце; мало знают о той большой любовной силе, что передается прикосновением пальцев, взъерошиваемой шерстью и теплым взглядом. Лишь мгновение Брут смотрел всегда в человечьи глаза, а затем быстро отворачивал голову, чтобы опередить перемену взгляда. Чтобы сохранить, что ему было дано, и унести полученное. Никто лучше пса не знает, сколь переменчива людская благосклонность…
«Сейчас поскребусь в дверь, — сказал себе Брут. — Сперва поскребусь. Если услышит, как я буду тихонько скрестись, — тем лучше. Значит, она вслушивается, ждет меня. Если не услышит, поскребусь сильней. А в самом худшем случае разок тявкну. Жаль, что с людьми обо всем не договоришься; мы бы могли научить их различать добро и зло нюхом».
Но Хрупкая не открыла. Из дверей вышел весь мятый и пыльный человечек, от которого несло отсыревшей периной и повидлом из турнепса. Он споткнулся о Брута, которого не заметил, испугался и сбежал по лестнице с такой прытью, что у Брута появилось большое желание припуститься за ним вдогонку. Он презирал всякого, кто его боялся, и узнавал таких безошибочно. Но отпускал их с миром — их было всегда слишком много.
Брут вошел через раскрытую дверь и услышал, что Хрупкая плачет. Тогда он дал ей булочки и сигареты, но в первую очередь булочки, ибо полагал, что люди плачут, главное, от голода, А сам, как всегда, сел перед ней и принялся смотреть на Хрупкую так называемым преданным собачьим взглядом,
Луций акций брут читать
Когда в 509 г. до н. э. Секст Тарквиний, сын царя, изнасиловал Лукрецию, а та покончила с собой, Брут призвал римлян к восстанию, и народ вынес постановление об изгнании Тарквиния; после этого Брут набрал войско и отправился в лагерь царя под Ардеей, чтобы взбунтовать стоявшую там армию (Rhet. ad Herenn. IV. 66; Cic. Rep. II. 46; De Or. I. 37; II. 225; Brut. 53; Fin. II. 66; Planc. 60; Phil. I. 13; II. 26; 114; III. 9; 11; Liv. I. 58. 6 — 60; Dion. Hal. IV. 67; 70— 85; Ovid. Fast. II. 837— 852; Val. Max. V. 8. 1; Sen. Cons. ad Marc. 16. 2; Suet. Iul. 80. 3; Plut. Brut. 1; Dio Fr. 11. 13— 19; Eutrop. I. 8. 2; De Vir. Ill. 10. 4— 5; Hieron. Adv. Iovin. I. p. 192; RRC. 433/2) В 509 г. Брут был избран первым римском консулом вместе с Тарквинием Коллатином (Polyb. III. 22. 1; Cic. Brut. 53; Liv. I. 60. 4; II. 1. 8; IV. 15. 3; Dion. Hal. IV. 76; 84. 4; Val. Max. IV. 4. 1; Plin. NH. XXXVI. 24. 112; Tac. Ann. I. 1; XI. 22; Suet. Iul. 80. 3; Plut. Popl. 1; Dio fr. 12. 1; Eutrop. I. 9. 2; De Vir. Ill. 10. 5; Oros. II. 5. 1; Chron. 354; Chron. Idat.; Chron. Pasch.; RRC 433/1; 506/1).
Основал обычаи совершения ауспиций перед вступлением в должность, принятия куриатного закона и чередования консульских фасций (Val. Max. IV. 4. 1; Tac. Ann. XI. 22; Liv. II. 1. 8). 1 июня совершил жертвоприношение богине Карне в память об изгнании царей, вследствие чего месяц был назван в его честь (Macrob. Sat. I. 12. 31). Привёл граждан к присяге в том, что они более не потерпят царской власти; увеличил численность сената до 300 человек (Liv. II. 1. 10— 11; Dion. Hal. V. 13. 2; Tac. Ann. XI. 25; Serv. Aen. I. 426). Учредил жреческую должность царя священнодействий (Liv. II. 2. 1— 2; Dion. Hal. V. 1. 4) и праздник Компиталий (Macrob. Sat. I. 7. 34— 35). Казнил своих сыновей, уличённых в заговоре с целью возвращения Тарквиния (Liv. II. 3— 5; IV. 15. 3; VIII. 34. 3; Propert. IV. I. 45; Dion. Hal. V. 6— 12; Val. Max. V. 8. 1; Plut. Popl. 4— 6; Brut. 1; Flor. I. 3. 5; Dio fr. 12. 1; XLIV. 12. 1; De Vir. Ill. 10. 5; Ampel. 18. 1; Oros. II. 5. 1). Отстранил от власти своего коллегу Коллатина, заподозренного в сочувствии Тарквиниям из-за родства с ними, и провёл закон об изгнании всех Тарквиниев (Cic. Rep. II. 46; 53; Brut. 53; Off. III. 40; Liv. II. 2; IV. 15. 4; Dion. Hal. V. 10— 12; 19; Plut. Popl. 4— 7; Gell. XV. 29; Eutrop. I. 9. 3; Obseq. 70). В его консульство был заключён первый договор Рима с Карфагеном (Polyb. III. 22. 1). Вёл войну против этрусков, поддержавших изгнанного Тарквиния, и погиб в поединке с его сыном Аррунтом (Cic. Tusc. I. 89; IV. 50; Cat. 75; Liv. II. 6. 6— 9; Dion. Hal. V. 15— 17; Val. Max. V. 6. 1; Plut. Popl. 9; Flor. I. 4. 8; Sil. Ital. XIII. 721; Eutrop. I. 10. 1; Oros. II. 5. 2; De Vir. Ill. 10. 6). Похоронен с почестями за государственный счёт (Liv. II. 7. 4; Dion. Hal. V. 17; Dio fr. 13. 1).
