Апостол эгоизма: ужасы философии Макса Штирнера
26 июня 1856 года умер немецкий философ Макс Штирнер, также известный как «апостол эгоизма».
В своем индивидуалистическом анархизме, в первой половине XIX века, он оставался во многом одиноким и не имел прямых последователей, при этом, однако, во многом предвосхитил идеи нигилизма и постмодернизма.
Философия Штирнера заслуживает внимания, прежде всего, как характерный симптом разложения гуманизма, столь популярного сегодня. Мы привыкли слышать о правах человека, при этом совсем ничего не говорят о его обязанностях, целях и смысле жизни. Даже эмблема светских гуманистов в виде человечка с поднятыми руками символически изображает счастье подразумеваемое, конечно же, исключительно в материалистическом прочтении. Подавляющее большинство представителей европейской цивилизации, к которой относимся и мы, довольно часто восторженно говорят о достижениях гуманизма, при этом совершенно забывая, к чему может привести его деформация в отрыве от христианской основы, из которой он и вышел.
Мы привыкли слышать о правах человека, при этом совсем ничего не говорят о его обязанностях, целях и смысле жизни.
Для того чтобы идеи Штирнера были более понятными, напомним, что до появления христианства мир не знал понятия ценности человеческой личности. Только благодаря этой идее человеческое общество потихоньку начало преображаться, но взяв все самое лучшее, со временем стало забывать свои корни и своего Благодетеля.
Учителем Штирнера был Людвиг Фейербах – философ-материалист и атеист, провозгласивший человека самодовлеющим абсолютом. В религии и идее Бога Фейербах видел лишь препятствие, из-за которого человек иллюзорно отчуждает от себя самого свое абсолютное верховенство. Бог, для него, лишь абстракция опредмечиваемая человеческим умом.
До появления христианства мир не знал понятия ценности человеческой личности.
Развивая идеи своего учителя Штирнер, вполне последовательно, родовое понятие человека заменяет понятием конкретной отдельной личности. Он утверждает, что подлинная сущность человека раскрывается лишь в глубине его духа, однако, оставаясь на позиции материализма, приходит к отождествлению этой самой глубины с эгоизмом и своеволием, которые занимают верховное место в иерархии человеческой природы и приводят к обожествлению человека как дерзновенного эгоиста: «Высшее достоинство человека, – писал об идеях Штирнера Семен Франк, – состоит именно в его эгоистическом своеволии, и мораль есть лишь гибельная и незаконная попытка подавить и связать это свободное выражение существа человека».
«Эгоист» или, используя терминологию Штирнера, «Единственный» составляет основу его философского учения. Неограниченная человеческая индивидуальность не знает ничего постоянного или неподвижного: ни идей, ни государства, ни целей, ни законов, ни морали. Все это лишь выдуманные призраки, на фоне которых действительно реальным является «Я» – господин, превышающий весь мир. Единственной целью и ценностью, в таком контексте, остается только борьба за самоутверждение.
«Эгоист» или, используя терминологию Штирнера, «Единственный» составляет основу его философского учения.
Макс Штирнер ярый противник всякой религии, не зависимо от ее доктринальных положений. Для него верующие люди – это одержимые фанатики, которые лишь по нелепой случайности еще не оказались в сумасшедшем доме. Да и в принципе всякий верящий хотя бы в добродетель или мораль – тоже фанатик.
«Не думай, что я шучу или говорю иносказательно, – пишет Штирнер, – если я на людей, всей душой преданных «высшему», – а так как к ним принадлежит подавляющее большинство, то почти на все человечество – смотрю как на буквальных сумасшедших, безумцев из сумасшедшего дома…, находящихся по-видимому на свободе лишь потому, что сумасшедший дом, в котором они безумствуют, так необозримо велик».
Макс Штирнер ярый противник всякой религии, не зависимо от ее доктринальных положений. Для него верующие люди – это одержимые фанатики, которые лишь по нелепой случайности еще не оказались в сумасшедшем доме.
Идеей Бога он пользуется только как абстракцией для обоснования собственных взглядов. Штирнер говорит, что если над Богом нет другого господина, то он занимается лишь собой и удовлетворяет лишь собственные потребности, а потому поступает исключительно как эгоист. И что же, в таком случае, остается делать человеку? Ответ: идти по тому же пути: «Почему бы и Мне не обосновать свое дело также на себе подобно богу, – характерно, что «бог» Штирнер пишет с маленькой буквы, а «Я», «Мне» и т.п. – с большой, – как в боге нет ничего кроме бога, так и во Мне нет ничего кроме Меня; Я – Единственный. Итак, прочь всякое дело, которое не есть Мое дело, Мое вполне, безусловно! Вы, может быть, думаете, что Моим делом по крайней мере должно быть «доброе дело»? Что такое добро! Что такое зло! Ведь Мое дело, Моя цель – это Я сам; Я же – вне добра и зла. Ни то, ни другое не имеет для меня никакого смысла. Божеское есть дело «Бога», человеческое – дело «Человека». Мое же дело – не божеское и не человеческое, не истина, не добро, не справедливость, не свобода, а исключительно – Мое; и оно не всеобщее, а частное; оно есть единственное, ибо Я сам – Единственный. Для Меня нет ничего выше Меня».
«Я сам – Единственный. Для Меня нет ничего выше Меня».
Вне этого «Единственного» нет ничего, что бы имело самостоятельное существование. В центре мироздания должен стоять «Эгоист», которому все должно быть подчинено. Согласно мнению Штирнера, такие понятия как «Бог», «Троица», «Христос», «Добро», «Нравственность» лишь иллюзорные порождения «Единственного», «Я», который может создавать и уничтожать их, называть их истинной или ложью и т.д. Перечисленные понятия не могут быть абсолютными, так как это сделает их бессмертными и неистребимыми и, соответственно, высвободит из-под «Моей» власти.
Штирнер использует излюбленный и современными скептиками аргумент о том, что религия всегда была инструментом власти над человеком, а менялось лишь содержание господствующей идеи. Более того, пишет он, если древний, языческий мир искал учение о мудрости мира, то «новое» (здесь у Штирнера стоят кавычки, так как согласно его мнению христианство новое лишь формально) христианство только лишь сузило все до богословия. В отношении такого взгляда на религию, в общем-то, и говорит нечего.
Штирнер использует излюбленный и современными скептиками аргумент о том, что религия всегда была инструментом власти над человеком, а менялось лишь содержание господствующей идеи.
Даже если отложить в сторону философско-религиозную аргументацию и обратиться к современным, чисто светским исследованиям, то мы увидим, что указанная позиция Штирнера – не более чем предвзятое мнение материалиста. Например, согласно исследованиям политолога из Чикагского университета, доктора Роберта Пейпа даже идеология ислама не может быть достаточным основанием для создания террористов-смертников, что уж тут тогда можно говорить о христианстве и прочих, более мирных религиях, которые якобы используются для управления массами.
Если попытаться охарактеризовать философию Ширнера одним понятием, то лучше всего здесь подходит термин «аморалистический гуманизм». К чему все это может привести, мы видим на примере идей Ницше как наиболее глубоких и влиятельных выражений такого гуманизма. И Ницше и Штирнер исповедуют крайний индивидуализм, где апофеозом становится рождение символической фигуры «идеального» человека, воплощающего их принципы. Если у Штирнера это «Единственный», то у Ницше – «Сверхчеловек».
Если попытаться охарактеризовать философию Ширнера одним понятием, то лучше всего здесь подходит термин «аморалистический гуманизм».
«Единственный» и «Сверхчеловек» – это независимые и сильные личности, свободные от общественного мнения и обладающие творческим потенциалом. Любое сплоченное общество (в том числе и государство) – противно для Ницше, что, в свою очередь, порождает элитизм. Подобное же отношение мы видим и у Штирнера, которые считает себя врагом человеческого общества и стремится разрушить его. Штирнер здесь фактически проповедует анархизм.
Для «Единственного» и «Сверхчеловека» первостепенный приоритет имеет собственная воля, которую они проявляются в любых контактах с внешним миром. Иллюзорность морали Штирнера становится моралью господ у Ницше. Сходство здесь заключается в том, что «Сверхчеловек» объявляет себя стоящим по ту сторону добра и зла, он уничтожает нравственность, сохраняя за собой лишь свободное творчество и волю к власти.
Штирнер фактически проповедует анархизм.
Философия Ницше не стоит в прямой зависимости от идей Штирнера, но по ряду положений они все-таки очень схожи. «Единственный» и «Сверхчеловек» стали выразителями того состояний общества, к которому привел его гуманизм, оторванный от своих христианских корней. У морально здорового и адекватного человека подобные мысли не могут вызвать положительных эмоций и, тем более, желания воплотить их в жизнь. Но XIX век положил фактически начало постхристианской эпохи в европейском обществе, что выразилось в знаменитой фразе Ницше «Бог умер».
Ни для кого не секрет, что немецкий национал-социализм находил свое вдохновение в идее «Сверхчеловека». Недалеко здесь стоит и эгоистичная философия Штирнера, итог которой можно увидеть в примере, приведенном Николаем Лосским: «В стране, измученной голодом, живут, положим, в каком-нибудь доме двое взрослых и один ребенок, тяжело страдающие от голода; один из взрослых, сострадательный и любящий, победит свои органические влечения и отдаст последнюю корку хлеба ребенку, а другой, замкнутый в себе эгоист, отнимет корку у ребенка, да, наконец, съест и самого ребенка».
Можно сказать, что эта цитата – пример практической реализации идей Макса Штирнера, который мы сегодня можем наблюдать в ужасах Второй Мировой войны.
XIX век положил фактически начало постхристианской эпохи в европейском обществе, что выразилось в знаменитой фразе Ницше «Бог умер».
Мы видим, что адекватное и разумное (если угодно гуманное) отношение к ценности человеческой личности возможно лишь в контексте христианской жизни. В противном случае, гуманизм приводит к разного рода аномалиям, и философия Штирнера и Ницше, фактически превращающая человека в зверя, тому пример.
Человечество призвано не уничтожить, а преобразить мир. Грех отбросил реализацию этой задачи и сделал ее невозможной без Богочеловека, но такие идеи, как философия Макса Штирнера ее попросту нивелируют.
В ХХ веке, человечество уже стало свидетелем ужасов, порожденных эгоизмом и самостью. Как бы современное забвение христианства не привело к еще худшим последствиям.
Штирнер. «Ферейн эгоистов»
Совсем иначе и исходя из совершенно другой точки зрения достиг теоретического обоснования анархизма Макс Штирнер.
Его книга «Der Einzige und sein Eigentum»[1107] содержит в себе самую смелую попытку, которая когда-либо была предприня
та, стряхнуть с себя всякий авторитет.
То были резко отчеканенные мысли; они преследовали в живом изложении основной отрицательный принцип с такой сосредоточенной настойчивостью, что их сочли прямо-таки иронической карикатурой на Фейербаха; конечно, совершенно неправильно. Богатый исторический и политический материал направлен с такой силой и ясностью на одну цель основной мысли и изложен в частностях с такой искусной проницательностью, что это поверхностное литературно-историческое суждение должно казаться совершенно несправедливым.
Встающая здесь проблема касается того: как может человек быть свободен и как может он вместе с тем жить с другими в урегулированном обществе?
Руссо поставил этот вопрос в совершенно своеобразном определении и попытался отвечать на него в пределах право
Ответом является, как известно, следующее: государственные законы должны в каждом случае быть устанавливаемы так, чтобы находиться в согласии с contrat sociale, с тем первоначальным договором, который признается содержанием и смыслом всякого правового порядка. Я не могу здесь останавливаться на элементарном недоразумении, будто contrat social был установлен как исторический факт и потому свое доказательство или опровержение должен найти в историческом исследовании. Это безусловно не так. Contrat social означает собой философское выражение идеи права и хочет доставить один общеобязательный масштаб, по которому может и должен быть направлен всякий государством изданный закон. Правовой закон по своему содержанию имеет право на существование, раз он соответствует общественному договору: «Каждый из нас подчиняет свою личность и свои силы, как общее благо, высшему руководству общей воли, и мы, представляя совокупное тело, принимаем каждого сочлена, как неотделимую часть целого». Если постоянно иметь в виду этот contrat social — не как историческое основание возникновения государства, а как идеальную цель правового порядка — и осуществлять его в частностях — согласно основоположениям, не исследуемым здесь ближе, — то отсюда возникнет право, при котором юридически связанные люди будут жить все же свободно. Таким образом, contrat social Руссо стал лозунгом либерализма.
Анархическая доктрина Штирнера направлена против этого философско-правового основания и против вытекающих из него практических стремлений. Он делит в целях интересующего его здесь вопроса либерализм на политический и социальный, из которых последний соответствует названию социализма.
Политический либерализм не в состоянии сделать людей свободными.
Либеральный правовой порядок, говорит Штирнер, признает в качестве решающей правовой власти большинство.
«Уже 8 июля 1789 года разъяснения епископа Отунского и Барре разрушили всякую иллюзию того, будто каждый отдельный человек должен представлять значение для законодательства; они показали полное бессилие избирателей (Kommittenten): большинство представителей стало господином. Когда 9 июля был прочтен план разделения государственных работ, Мирабо заметил: «Правительство имеет только силу и никакого права; лишь в народе можно найти источник права». 16 июля тот же Мирабо воскликнул: «Разве не народ источник всякой силы?» Следовательно, источник всякого права и всякой силы! Мимоходом здесь выступает наружу сущность «права»: оно есть — сила. Кто имеет силу, тот имеет и право.
«Монарх в лице «царственного господина» был жалким монархом по сравнению с этим новым монархом — верховной «нацией». Эта монархия была в тысячу раз жесточе, строже и последовательнее. Для новых монархов не существовало никакого права, никаких привилегий; каким ограниченным по сравнению с ними выглядит «абсолютный король» старого порядка!»
Таким образом, государство и святость права продолжают существовать; и я никогда не достигну полной свободы, которая заключается в моей силе и благодаря этому становится моей собственностью. Либерализм может сохранять только определенную свободу. Свобода веры для него означает не свободу от веры, а свободу от религиозной инквизиции, буржуазная свобода — не свободу от буржуазности, а свободу от бюрократии или королевского произвола. И так было с осво
бодительным стремлением во все времена и при всех обстоятельствах. Князь Меттерних однажды сказал, что он нашел дорогу, которая в состоянии вывести все будущее на стезю истинной свободы. Граф Прованский убежал из Франции как раз в то время, когда она подавала надежды на основание «царства свободы», и говорил: мое заточение было для меня нестерпимо, я имел только одно стремление: стремление — к свободе.
При такой относительной и только субъективно определенной свободе сохранение принуждения и рабства неизбежно. «Стремление к определенной свободе заключает в себе постоянное намерение нового господства подобно тому, как революция, которая хоть и могла сообщить своим поборникам возвышающее чувство того, что они борются за свободу, но в действительности привела к обратному, так как поборники ее стремились только к определенной свободе, а потому и к новому господству, господству закона».
«Весь мир стремится к свободе, все страстно желают своего права. О очаровательное, прекрасное сновидение цветущего «царства свободы», «свободного человеческого рода»! — кто только им не грезил? Итак, все люди должны быть свободны, совершенно свободны, свободны от всякого принуждения! От всякого принуждения, действительно от всякого? Они не должны и сами принуждать себя? «Ах, да ведь это же совсем не принуждение!» Они должны быть свободны от религиозной веры, от строгих обязательств нравственности, от неумолимости закона, от — но «какое» ужасное заблуждение! В таком случае, от чего же они должны быть свободны и от чего нет?
Сладкий сон нарушен; пробуждаясь, мы протираем полуоткрытые глаза и с удивлением наталкиваемся на прозаический вопрос. «От чего же должны быть свободны люди?» От слепой веры, восклицает один. Постой, кричит другой, всякая вера есть слепая вера; они должны быть свободны от всякой веры. Нет, нет, ради Бога, прерывает его первый — не уничто
жайте всякой веры, иначе вы откроете двери озверению. Мы должны, вступает в разговор третий, установить республику и быть свободными от всяких повелевающих господ. Но это ничему не поможет, говорит четвертый; мы получим тогда нового господина «господствующее большинство»; напротив того, нам нужно освободиться от ужасающего неравенства. О злосчастное равенство, я снова слышу рев черни! Как хорошо я грезил о рае свободы, и что же — свобода и необузданность поднимают теперь свой дикий крик! Так сетует первый и вскакивает, чтобы обнажить меч против безудержной свободы.
Но, быть может, мы доищемся совершенной свободы при помощи социального либерализма?
Оставив существовать и даже обострив различие в частном владении и обосновав господство денег в противоположность господству происхождения и труда, политический либерализм сделал труд совершенно несвободным. Что же предлагает в противоположность ему социализм?
«Мы все свободнорожденные люди, и куда бы мы ни взглянули, мы видим себя слугами эгоистов! Что же, должны и мы поэтому стать эгоистами? Храни нас Бог; мы хотим, наоборот, сделать невозможным существование эгоистов! Мы хотим сделать их “нищими”, хотим все не иметь ничего, чтобы благодаря этому иметь “всем”». Перед высшим повелителем, всеединым владыкой, большинством, все становятся равными и ничтожными, перед высшим собственником, обществом, все должны стать нищими.
Угнетение, принуждение и эксплуатация, и именно способного, трудолюбивого, добросовестного — неспособным, ленивым и распутным, совсем не исчезают в социализме.
«То, что коммунист видит в тебе человека, брата, это только светлая сторона коммунизма. С обыкновенной же стороны он рассматривает тебя вовсе не как человека только, а как
человеческого работника или работающего человека. Либеральный принцип лежит в первом воззрении, во втором скрывается иллиберальность. Если ты будешь лентяем, он хоть и не откажет тебе в человечности, но постарается освободить тебя, как «ленивого человека», от лени и обратить тебя к вере в то, что работа представляет и «назначение и призвание» человека».
В то время как буржуазия сделала приобретение свободным, коммунизм принуждает к нему. Люди подчинены при этом высшей власти рабочего общества, которое «берет нас на службу и подчиняет», как новый господин, новый дух, новое «высшее существо»; которое дает нам то, в чем мы нуждаемся, но которое делает нас за это обязанными. «Что общество не представляет собою такого «я», которое могло бы давать, дарить или исполнять, а только инструмент или средство, из которого мы можем извлечь пользу, что мы не обязаны чем-либо жертвовать обществу, но, если жертвуем собою, то жертвуем для себя — об этом социалисты не думают».
Во всех освободительных стремлениях мы находим различные оттенки умеренности и радикализма; но у всех их все вращается около вопроса: как должен стать человек свободным? Как сделать, чтобы при освобождении человека воспрепятствовать проявлениям того нечеловеческого, что живет в каждом?
«Вся система либерализма имеет в себе самой смертельного врага, неизбежное противоречие себе, подобно тому как Бог —дьявола: рядом с человеком стоит «нечеловек», индивидуум, эгоист. Государство;общество, человечество не в силах победить этого дьявола».
Стремясь различать в человеке «нечеловеческое», по мнению Штирнера, попадают в область, полную неясностей, которая требует более подробного рассмотрения.
«Сказать прямо, что такое «нечеловек», нетрудно: это человек, который не отвечает понятию человека, подобно тому
как нечеловеческое есть такое человеческое, которое не соответствует понятию человеческого. Логика называет это «суждением от противоречия». Но можно ли высказать суждение, что может быть человек, не являющийся в то же время человеком, не допустив предварительно гипотезы, что понятие человека отделимо от существования, сущность же — от явления? Скажут: он хоть и кажется человеком, на самом же деле не есть человек».
Таким образом, существует идеал человека, каким он должен быть, идеал, резко отличающийся оттого, каков каждый на самом деле; в этом смысле в истории существовали только «нелюди» — а по возникновении христианства только один человек, да и тот, Христос, не был человеком, — но только в обратном смысле, — так как он представляется сверхчеловеком — «Богом».
Поэтому я отрицаю, — продолжает Штирнер и вводит при этом недозволительное догматическое допущение, — это идеальное понятие; я исключаю его и понимаю под «человеком» мою собственною личность, как она дана эмпирически. Ибо те люди, которые существуют, не были бы людьми, если бы не соответствовали задаче родовому понятию человека; они были бы призраками»; вот единственная дедукция, взятая здесь Штирнером себе в поддержку.
«Но разве я останусь и тогда еще «нечеловеком», когда я низведу человека, который является моим идеалом, моей задачей, моим существом и понятием о себе и остается по ту сторону меня самого, до своих собственных и неотделимых от меня свойств, так что человек будет представлять не что иное, как мою человечность, мое человекобытие, и все, что я делаю, оказывается человеческим непосредственно потому, что это делаю я, а не потому, что это соответствует понятию человека? Я действительно человек и «нечеловек» одновременно, ибо я есмь человек и вместе более, чем человек, т.е. я есмь «я» этих моих собственных свойств».
В этом Штирнер находит основание для построения социального анархизма.
«Человек есть конечный злой дух, привидение самое обманчивое или самое искреннее, самый хитрый лгун с честной физиономией, отец лжи. Обращаясь против требований и понятий современности, эгоист производит безжалостное и безудержное осквернение. Ничто для него не свято! Было бы нелепо предполагать, что нет никакой власти над моей. Но только положение, в какое ставлю я себя самого по отношению к ней, совсем иное, чем оно было в религиозную эпоху: я буду врагом всякой высшей власти, в то время как религия учит тому, что ее нужно сделать нашим другом и смириться перед ней».
«Потому-то мы, государство и я, враги. Мне, эгоисту, благо этого «человеческого общества» не лежит близко к сердцу. Я не пожертвую для него ничем, я только использую его; для того же, чтобы использовать его возможно полнее, я превращаю его в свою собственность. То есть я отрицаю его и образую вместо него ферейн эгоистов».
«Я не хочу в тебе признавать или уважать что-либо: ни собственника, ни нищего, ни человека; я только хочу использовать тебя. Соль, по моему мнению, делает пищу вкуснее, поэтому я позволяю себе употреблять ее; в рыбе я вижу средство пропитания, поэтому я ем ее; в тебе я открываю дар увеселять мою жизнь, поэтому я выбираю тебя своим товарищем. Или же: на соли я изучаю кристаллизацию, на рыбе — свойства животных, на тебе — человеческие и т.д. Ты для меня представляешь только то, что ты есть для меня, а именно — мой предмет, а раз мой предмет, значит, и мою собственность».
Разница только та, что отдельный человек тогда действительно вступит в союз с другим отдельным человеком, между тем как раньше он был связан с ним: сын и отец до совершеннолетия первого связаны друг с другом, после же него они могут сойтись самостоятельно; до совершеннолетия сына они связаны, как члены семьи (они были «крепостными» семьи), после него они соединяются, как эгоисты; сыновность и отцовство остаются, но сын и отец уже не связаны этим более друг с другом».
Философия эгоизма М.Штирнера
Главный философский труд — «Единственный и его собственность». Считается, что это произведение почти на полвека опередило возникновение идей индивидуализма и анархизма.
Блестящий диалектик, остроумный мыслитель, Штирнер продолжил младогегельянское «исправление» Гегеля на «земной» лад: высвобождение реального индивида из-под гнета отчужденных абстракций.
Мы живём в мире, полном призраков и одержимых, — говорит нам Штирнер. Везде и всюду нам стремятся доказать, что смысл и цель нашего существования лежат где-то вне нас. Что просто необходимо найти этот смысл и пожертвовать своими интересами и своей жизнью ради воплощения этой цели, другими словами, стать одержимыми. Не проще ли, не лучше ли, не выгоднее ли, наконец, отбросив жадные идеалы строить своё дело на себе самом —короче говоря, на Ничто?
Итак, на пути к полному самоосуществлению первым шагом явилось самоопределение, то есть тотальное освобождение от всего «не моего». «Бог», «Родина», «Народ» и прочие вызывающие ужас и благоговейный страх понятия, перед которыми веками преклонялись люди, были взвешены и найдены слишком лёгкими. Это — приведения, лучшим средством от них будет отсутствие веры.
Несколькими десятилетиями спустя философы с «ужасом» скажут об укоренённости человеческого существования в Небытии. Но Штирнеру нет никакого дела и до человека, ибо человек — это такой же миф, как и любое Верховное Существо, в честь которого производятся кровавые жертвоприношения. Поэтому Единственный станет свободным, только отбросив навязанного ему человека, и только вместе с кожей человеческого слезут с него ороговевшие наросты «святого»: государство, нация, традиция.
Способность мыслить — критерий принадлежности к человеческому роду. Однако, что верно для человека, то не подходит Единственному. Мое мышление — это не я, не моя собственность. Наоборот, любые попытки придания мне формы и включения через это в иерархию основаны на моем стремлении к ИДЕАЛУ, который вначале необходимо ПОМЫСЛИТЬ.
Освобождение от одержимостей мира даёт свободу от мира одержимых. Однако, находясь уже на границе абсолютной свободы, Единственный делает следующий шаг, когда освобождается и от идеала свободы.
Поэтому, вместо мечты свободы, которая всегда будет вызывать раздражение против всего, что может её ограничить, а, стало быть, против всего, что не является «Мной», Единственный начертал на своём знамени девиз своеобразия и особенности. Он снова возвращается в мир, но только для того, чтобы окончательно противопоставить его себе.
Единственный не подпадает вновь под власть мира. Особенность не уничтожает свободу как раз потому, что мир — это всего лишь собственность Единственного, и потерю его он не считает потерей для себя. Даже то, что делает Единственного Единственным — его особенность, — остаётся, в итоге, не более чем предикатом, который он сам себе приписывает. Между Единственным и его качествами по-прежнему существует непреодолимая пропасть, на которую он указывает своим торжествующим смехом.
