Древнерусские жития
Древнерусские жития: памятники, герои, эволюция.
2
В «Сказании о Борисе и Глебе» освящается идея братолюбия и послушания младших старшим: «Се да иду к брату моему и реку: «Ты ми буди отец – ты ми брат и стареи. Что ми велиши, господи мои?» («Памятники литературы Древней Руси», Москва, «Художественная литература», 1978, стр. 280).
«Поведением Бориса и Глеба, не поднявших руки на старшего брата даже в защиту своей жизни, освящалась идея родового старшинства в системе княжеской иерархии: князья, не нарушившие этой заповеди, стали святыми… все князья – братья, но старшие обязаны защищать младших и покровительствовать им, а младшие беззаветно покоряться старшим». («Памятники литературы Древней Руси», Москва, «Художественная литература», 1978, комментарий Л.А.Дмитриева).
В «Сказании о Борисе и Глебе» много речей действующих лиц. Перед своим убиением и Глеб, и Борис произносят длинные речи – молитвы, в которых отражены их покорность, беззлобие и подчинение своему брату Святополку. Оба брата были защитники Руси, оба были просты и смиренны. Глеб в молитве говорил: «Убивают меня неведомо за что, неизвестно за какую вину… готова моя душа предстать пред тобою, Господи». Борис в своем обращении к Богу говорил: «Слава тебе, что сподобил меня уйти от обольщений этой обманчивой жизни». Борис и Глеб – «Христовы угодники».
Характерным для начала древнерусской литературы памятником является «Житие Феодосия Печерского».
«Житие Феодосия Печерского», написанное монахом Киево-Печерского монастыря Нестором в 80-е гг. ХI века, сюжетно и динамично. В нем много бытовых монастырских и мирских деталей, хотя описание быта сдержанно.
Феодосий, в прошлом смиренный отрок, убегающий со странниками из дома для того, чтобы служить богу, надевающий до крови режущие вериги на пояс, пекущий просфоры, носящий нищенские одежды, искренне желающий посвятить себя вере, неоднократно избивается его матерью и подвергается насмешкам сверстников. Позже Феодосий (в переводе с греческого «Феодосий» означает «данный, посвященный богу») все же умудряется покинуть свою мать, добраться до Киева и придти к «святости» Антония Великого – отшельника, признаваемого церквью основоположником монашества.
Впоследствии Феодосий становится хозяином монастыря, влияет на политическую жизнь страны, все его почитают за святость и праведность. «Отец же наш Феодосий смирением и послушанием всех превосходил, и трудолюбием, и подвижничеством, и делами, ибо
телом был могуч и крепок и с удовольствием всем помогал, воду нося и дрова из леса на своих плечах, а ночи все бодрствовал, славя в молитвах бога». ( «Памятники литературы Древней Руси», Москва, «Художественная литература», 1978, стр. 331).
Житийный жанр требует традиционных слагаемых жизнеописания святого: благочестивых родителей героя, его стремление с детства к богу, особого смирения и послушания, аскетизма, творения чудес, успехов в борьбе с бесами (которые в «Житии Феодосия Печерского» то муку рассыпают, то закваску для печения хлеба разливают). Эти мотивы имеются в этом житии. Но в то же время есть отступления от канона: мать Феодосия не желает, чтобы сын посвятил себя богу, наносит Феодосию побои, связывает его. А монахи Киево-Печерского монастыря вполне земные люди, которые вместо молитв разговаривают между собой в кельях.
В «Житии Феодосия Печерского» упоминается князь Изяслав-старший, сын Ярослава Мудрого, великий князь Киевский с 1054 по 1073 (он показан христолюбивым), Никон – монах, игумен, составитель летописного свода, предшествующего «Повести временных лет», князь Глеб – сын Ярослава Ярославича…
Феодосий творит чудеса: он предвидит появление в монастыре меда, вина, хлебов. Он учит монахов не заботиться о завтрашнем дне. В то же время Феодосий реально помогает людям, как, например, нищей вдове он помог тем, что, поговорив с судьей, избавил ее от притеснений. «Феодосий многыим заступник бысть пред судиями и князи, избавляя тех… ибо не смел никто его ослушаться, зная праведность его и святость». («Памятники литературы Древней Руси», Москва, «Художественная литература, 1978, стр. 384 – 385).
«Житие святого это торжественный парад его жизни, воздание ему почестей писателем»… («Памятники литературы Древней Руси», Москва, «Художественная литература», 1978, вступительная статья Д.С.Лихачева, стр. 11). «Житие Феодосия, хотя и являлось по существу первым русским житием, сообщило завершенность биографическому жанру. Рассказ о человеке ведется в этом произведении путем выделения только некоторых моментов его жизни: тех, в которых он достигает как бы наивысшего своего самопроявления». (Там же, стр. 19).
Образцом житийной литературы можно считать произведение первой половины ХIII века – «Житие Авраамия Смоленского», написанное его учеником Ефремом. Оно имеет традиционное для жития вступление – обращение автора к богу, подчеркнутую автором собственную греховность: «Аз же грешный и недостойный Ефрем и в
Русская литература ХIV – ХV веков, в том числе и житийная, унаследовала от древнерусской ее публицистичность. Так, в основе новгородского памятника – «Повести о житии Михаила Клопского» лежат местные предания о юродивом Михаиле. Но это не столько житие, сколько «одно из ярких проявлений идеологической борьбы конца 70-х гг. ХV века». («Памятники литературы Древней Руси», вторая половина ХV века, комментарий Л.А.Дмитриевой, стр.618). В нем просматриваются идеи промосковсой направленности – Клопский выступал поборником подчинения Новгорода Москве. Церковная проповедь сочетается с мыслью о главенствующей роли Москвы, мыслью характерной для русской литературы ХIV – ХV веков.
В ХVI веке агиографическое повествование претерпевает изменения за счет появления конкретных бытовых зарисовок, использования фольклорного материала. Увеличивается их занимательность и демократичность. В этом плане показательна «Повесть о Петре и Февронии», определенная автором как «Повесть от жития святых…» «Эта повесть, написанная Ермолаем-Еразмом, видимо, по предложению митрополита Макария, хотя и получила распространение как житие, была настолько поэтична, что в сборник «душеполезной» житийной литературы – «Великие Четьи-Минеи» митрополит Макарий ее не включил, так как автор – «хорошо образованный церковный писатель, перед которым была поставлена цель дать жизнеописание святых, создал произведение, по существу ничего не имеющего общего с житийным жанром». («Памятники литературы Древней Руси», ХV – ХVI века, Москва, “Художественная литература», 1984, комментарий Р.П.Дмитриевой, стр. 764). Это произведение представляет собой начало жанра светской бытовой повести.
Дальнейшее развитие житийной литературы соответсвовало общей эволюции средневековой русской литературы, в которой наблюдался дальнейший процесс обмирщения, приближения к читателю. Более четкими становятся позиции агиографа, приближая его к мемуаристу. Более ясно проявляются взгляды писателя. В целом русская литература ХVII века была переходным этапом к культуре нового времени.
Житие – довольно устойчивый жанр, но и оно в ХVII веке приобрело светское, демократическое направление, превращаясь постепенно в биографическую повесть. Наиболее показательна в этом плане «Повесть об Ульянии Осорьиной», написанная сыном Ульянии
обличение властей и церковных порядков, реалистическое изображение своей жизни, быта, яркие характеристики царя и патриарха, мастерство в воссоздании русской действительности 50-70-х гг. ХVII в. – все это делает «Житие» Аввакума одним из самых интересных и своеобразных памятников средневековой русской литературы. Это единственное в своем роде, новаторское произведение. У него особое построение: цепь воспоминаний, обращенных к духовному отцу – иноку Епифанию, объединенных единой сюжетной линией, повествующей о выборе жизненного пути и перипетиях судьбы героя, о наказаниях за то, что он «укоряет ересь Никонову». Рассказывая об ужасах своей жизни, Аввакум не устрашает читателя, а, наоборот, внушает ему мысль, что с божью помощью можно все преодолеть и что единственный страх – это «страх божий». Таков герой этого памятника.
Хотя в «Житии» Аввакума присутствует традиционные элементы агиографического жанра (описание семьи героя, его детства, способность исцелять бесноватых) это произведение в целом уже является автобиографической повестью, в которой присутствуют человеческие чувства.
Так, на протяжении веков жанр жития превращался из строго канонизированного сочинения о жизни святого в повесть. Но сам жанр жития не умер в дальнейшем развитии русской литературы, уже вышедшей за рамки средневековой древнерусской. В ХVIII веке продолжали читаться жития, переписывались старые и создавались новые. Жанр жития имел свое продолжение и в ХIХ веке. Например, в творчестве Н.С.Лескова: в его «Очарованном страннике» имеются житийные мотивы. Житие продолжало жить и в церковной литературе. Несмотря на то, что жития носят несколько назидательный характер, они до сих пор представляют собой увлекательное и занимательное чтение.
Список использованной литературы:
1. «Памятники литературы Древней Руси» (ПЛДР), Москва, «Художественная литература», 1978;
2. ПЛДР: ХIII в., Москва, «Художественная литература», 1981;
3. ПЛДР: вторая половина ХV в., Москва, «Художественная литература»;
4. ПЛДР: ХVII в., книга вторая, Москва, «Художественная литература, 1989;
5. ПЛДР: ХVII в., Москва, «Художественная литература», 1988;
8
6. «История России», Москва, «Проспект», 2002;
7. «Древнерусская литература», Москва, «Наследие», 1995;
8. «Культура России: IХ – ХХ вв.», Москва, «Простор», 1996.
Житие как жанр древнерусской литературы
Русской литературе без малого тысяча лет. Это одна из самых древних литератур Европы. Она древнее, чем литературы французская, английская, немецкая. Ее начало восходит ко второй половине X века. Из этого великого тысячелетия более 700 лет принадлежит периоду, который принято называть «древней русской литературой».
Древнерусская литература вплоть до XVII века не знает или почти не знает условных персонажей. Имена действующих лиц – исторические: Борис и Глеб, Феодосий Печерский, Александр Невский, Дмитрий Донской, Сергий Радонежский, Стефан Пермский…
Ни одно из произведений Древней Руси – переводное или оригинальное – не стоит обособленно. Все они дополняют друг друга в создаваемой ими картине мира. Каждый рассказ – законченное целое, и вместе с тем он связан с другими. Это только одна из глав истории мира.
Одной из таких картин служит Житие, призванное стать биографией духовных и светских лиц, канонизированных христианской Церковью. В основе Жития лежала биография героя, чаще всего исторического лица, известного самому автору лично или по рассказам его современников. Целью Жития было прославить героя, сделать его образцом для последователей и почитателей. «Житие не биография, а назидательный панегирик в рамках биографии, как и образ святого в Житии не портрет, а икона». Живые лица и поучительные типы, биографическая рамка и назидательный панегирик в ней, портрет и икона – это необычное сочетание отражает самое существо житийного художественного способа изображения. Необходимо подчеркнуть важность житийного жанра, поскольку именно в нем на протяжении всего Средневековья рассказывалось о человеке. Герой Жития, независимо от его богатства или бедности, от социального положения и учености, воспринимался любым читателем как себе подобный. Читатель мог видеть себя в этом герое, мог ему завидовать, брать с него пример, вдохновляться его подвигами. Судьба человека и более того – попытки заглянуть в его внутренний мир, поэтизация духовного подвига не могли не привлекать к этому виду литературы сердца и умы. Это было единственное в Средние века повествование о человеческой судьбе.
Если же рассмотреть структуру Жития, то мы заметим целое литературное сооружение, некоторыми деталями напоминающее архитектурную постройку. Оно начинается обыкновенно пространным, торжественным предисловием, выражающим недостоинство автора, его многогрешность, призывание помощи Божией и святых, взгляд на значение святого в деле спасения.
Вводной части также свойственны многочисленные цитаты и параллели из священных книг. Потом повествуется деятельность святого, предназначенного с младенческих лет, иногда еще до рождения, стать богоизбранным сосудом высоких дарований; эта деятельность сопровождается чудесами при жизни, запечатлевается чудесами и по смерти святого. Житие заканчивается похвальным словом святому, выражающим обыкновенно благодарение Господу Богу за ниспослание миру нового светильника, осветившего житейский путь грешным людям. Все эти части соединяются в нечто торжественное, богослужебное: Житие и предназначалось для прочтения в церкви на всенощном бдении накануне дня памяти святого.
Житие обращено, собственно, не к слушателю или читателю, а к молящемуся. Оно более чем поучает: поучая, оно настраивает, стремится превратить душеполезный момент в молитвенную наклонность. Оно описывает индивидуальную личность, личную жизнь, но эта случайность ценится не сама по себе, не как одно из многообразных проявлений человеческой природы, а лишь как воплощение вечного идеала.
Каноническая схема Жития служила, таким образом, наилучшим планом для изображения идеального героя и идеализированного мира, в котором он совершал свои праведные дела. Но с самых первых шагов в развитии житийного жанра канон нарушался под влиянием жизненных фактов. Нарушения эти обыкновенно почти не касались главного героя, но тем более осязательно затрагивали других действующих лиц. И чем талантливее был агиограф, тем значительнее было отступление его произведения от церковного шаблона.
Страница из великих Четьи Минеи
В Древнюю Русь с начала письменности переходят через посредство южных славян и переводятся непосредственно с греческого языка сборники Житий («минеи», «пролог», «патерики»), а также начинают составляться оригинальные Жития первых русских святых – Бориса и Глеба, Феодосия Печерского (XI век) и др. Русские авторы Житий несут в себе идеи независимости политической и церковной жизни молодого Киевского государства; порой они во многом отходят от канонов греческой агиографии.
Иногда в основу Житий кладутся лишь отдельные драматические эпизоды из жизни святых (история убийства Бориса и Глеба), вводятся внутренние монологи и эмоциональные диалоги, в ряде случаев меняется тип биографии: то это простой рассказ, богатый историческими и бытовыми наблюдениями (житие Леонтия Ростовского, XII век), то военно-патриотическая повесть (Житие Александра Невского, Довмонта Псковского, XII–XIV века), то поэтическая сказка (житие Петра и Февронии, XV–XVI века).
Второе южнославянское влияние (конец XIV – начало XV века) содействует развитию в русской агиографии витийственно-риторического стиля – «плетения словес», в результате чего возрастает эмоциональность и психологизм повествования. Появляется группа видных агиографов: митрополит Киприан, который перерабатывает Житие митрополита Петра, Епифаний Премудрый (Жития Сергия Радонежского, Стефана Пермского), серб Пахомий Логофет (Житие Кирилла Белозерского и др.). В эпоху укрепления централизованного русского государства (XVI век) агиография становится на службу идеологическим задачам правительства. Осуществляя политику Ивана Грозного в области духовной жизни, митрополит Макарий сильно расширяет сонм русских святых и руководит составлением их Житий, которые объединяются в Великих Четьих Минеях (12 огромных томов), включающих почти все обращавшееся на Руси наследие переводной и оригинальной агиографии, заново переработанное и риторически украшенное. В XVII веке составляются собрания Четьих Миней Германа Тулупова (1627–1632), Иоанна Милютина (1646–1654) и Димитрия Ростовского (изд. 1689–1705). В XV–XVII веках создается особенно большое число новых Житий, посвященных монахам Русского Севера и отразивших колонизационную роль монастырей, их борьбу за землю с крестьянством. В агиографический стиль все более вносятся черты реальной жизни, Жития постепенно сближаются с бытовой повестью (Житие Юлиании Лазаревской). Во второй половине XVII – начале XVIII века создаются новые Жития, посвященные представителям религиозного движения – раскола. Героями их становятся противники государственной Церкви, проклятые ею и гонимые царской властью (Жития Ивана Неронова, Морозовой, Кирилла Выгорецкого и др.). Это направление агиографии тяготеет к изображению народного быта и отличается «просторечием». Жанр биографии святого перерастает в жанр поучительно-полемической автобиографии «апостолов» раскола (Жития Аввакума, Епифания).
По объему излагаемого биографического материала, как правило, выделяют два вида жития: биографическое (биос) и мученическое (мартириос). Биос дает описание жизни христианского подвижника от рождения до смерти, мартириос рассказывает только о мученической смерти святого. Последняя форма – более древняя, связана с гонениями на первых христиан. В основе этого типа Житий лежат «протоколы» допросов христиан, поэтому они как бы документированы. Полная биография не берется, рассказывается только о мучениях святого.
Другая группа Житий повествовала о христианах, добровольно подвергавших себя разного рода испытаниям: богатые юноши тайно покидали дом и вели полуголодную жизнь нищих, подвергаясь унижениям и насмешкам; подвижники, оставив города, уходили в пустыни и жили там в полном одиночестве (отшельники). Особым видом христианского подвижничества было столпничество, при котором святой обитал долгие годы на вершине каменной башни – столпа, а в монастырях подвижники могли затворяться в келье, которую не покидали ни на час вплоть до смерти.
Среди византийских Житий наибольшее распространение получили переводы житий Алексия, человека Божьего, Андрея Юродивого, Варвары, Георгия Победоносца, Дмитрия Солунского, Екатерины, Иоанна Златоуста, Николая Мирликийского, Параскевы Пятницы и др.
Жития русских святых создавались на протяжении всех веков существования древнерусской литературы – с XI по XVII век. Жития эти также могут быть систематизированы по типу героев: княжеские, Жития церковных иерархов, строителей монастырей, подвижников во славу церкви и мучеников за веру, жития юродивых. Помимо этого, Жития могут быть сгруппированы по географическому принципу – по месту жизни и подвигов святого и месту возникновения Жития (киевские, новгородские и северорусские, псковские, ростовские, московские и др.).
Об авторстве тех или иных житий в ряде случаев мы узнаем из текста самих произведений, на основе косвенных данных. Нестор Летописец (XI–XII), Епифаний Премудрый (XIV–XV), Пахомий Логофет (XV) – вот наиболее известные из авторов русских житий.
Группируя жития по характеру героев, отметим:
– Жития подвижников во славу Церкви и создателей монастырей (Александр Свирский, Варлаам Хутынский, Авраамий Ростовский, Сергий Радонежский, Стефан Пермский и др.);
– Жития иерархов Русской Церкви – митрополитов (Алексия, Ионы, Киприана, Петра, Филиппа);
– Жития юродивых (Василия Блаженного, Иоанна Устюжского, Михаила Клопского и др.).
Из княжеских Житий наиболее известны Жития Александра Невского, Бориса и Глеба, князя Владимира, Дмитрия Донского и др.
Женских Житий в русской агиографии мало: Анны Кашинской, Евфросинии Полоцкой, Евфросинии Суздальской, Иулиании Вяземской, Иулиании Осорьиной, княгини Ольги.
Не обошло стороной и влияние на житийную литературу легендарно-сказочных мотивов. Местные предания иногда столь сильно влияют на авторов, что к Житиям созданные ими произведения могут относиться только потому, что герои их признаны Церковью святыми и в заглавии их может фигурировать термин «Житие», тогда как по литературному характеру это ярко выраженные сюжетно-повествовательные произведения. Это «Повесть о Петре и Февронии Муромских» Ермолая-Еразма, «Повесть о Петре, царевиче Ордынском», «Повесть о Меркурии Смоленском». В XVII веке на Русском Севере возникают Жития, полностью основанные на местных легендах о чудесах, происходящих от останков людей, жизненный путь которых с подвигами во славу Церкви не связан, но необычен – они страдальцы в жизни. Артемий Веркольский – мальчик, погибший от грозы во время работы в поле, Иоанн и Логгин Яренские – то ли поморы, то ли монахи, погибшие в море и найденные жителями Яренги на льду, Варлаам Керетский – священник села Кереть, убивший жену, наложивший сам на себя за это тяжкие испытания и прощенный Богом.
Только древнерусское Житие дает нам возможность наблюдать личную жизнь в Древней Руси, хотя и возведенную к идеалу, переработанную в тип, с которого корректный агиограф старался стряхнуть все мелочные конкретные случайности личного существования. Нередко это и своеобразная местная летопись глухого уголка, не оставившего по себе следа ни в общей летописи, ни даже в какой-либо грамоте. Такие записи чудес иногда велись по поручению игумена и братии особыми на то назначенными лицами, с опросом исцеленных и свидетельскими показаниями, с прописанием обстоятельств дела, являясь скорее деловыми документами, книгами форменных протоколов, чем литературными произведениями. Несмотря на это, в них иногда ярко отражается быт местного мирка, притекавшего к могиле или ко гробу святого со своими нуждами и болезнями, семейными непорядками и общественными неурядицами.
Жития, в свою очередь, формировали взгляды древнерусских читателей на идеал святости, на возможность спасения, воспитывали филологическую культуру (в лучших своих образцах), создавали идеальные формы выражения подвига святого.
ПОВЕСТЬ ДРЕВНЕРУССКАЯ
Название «повесть» могло встречаться в заглавиях житий святых (напр., «Повесть о житии. »), при описаниях чудес, примыкавших к житиям, но не входивших в их состав; «повестями» именовались произведения религиозно-назидательного характера, летописи («Повесть временных лет»), пространные биографии царей и полководцев. Синонимами «повести» выступали «сказание» и «слово» (реже). Повестью древнерусской принято называть как самостоятельные, законченные произведения, так и фрагменты, входящие в состав летописей (воинские повести и «повести о княжеских преступлениях», описывающие вероломные поступки русских князей).
Традиции исторической Повести древнерусской в дальнейшем продолжали сохраняться в старообрядческой литературе («Повесть об осаде Соловецкого монастыря» Семёна Денисова, начало XVIII века); сходство с беллетристическими переводными и оригинальными повестями XVII века прослеживается в творчестве М.Д. Чулкова, В.А. Лёвшина, в авантюрных романах М. Комарова («Жизнь Ваньки Каина», 1779 год, «Повесть о приключении аглинского милорда Георга», 1782 год).
Издания:
Воинские повести Древней Руси. М.; Л., 1949;
Русская повесть XVII в. М., 1954;
Русские повести XV-XVI вв. М.; Л., 1958;
Русская демократическая сатира XVII в. 2-е изд. М., 1977;
Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982.
Литература первой половины XVII века
XVII век в истории России историки относят к новому периоду, который характеризуется экономическим слиянием всех земель и княжеств в одно целое и созданием всероссийского рынка. В связи с этим – усиливается роль посада – торгово-ремесленного населения городов; старинная боярская знать начинает уступать место «худородным» предприимчивым людям, добивающимся благодаря своему уму, активности высокого положения в обществе.
В XVII в. формируется новый демократический читатель и отвечающий его запросам писатель. В литературе трансформируются, демократизируются традиционные жанры исторической повести, жития. Они «обмирщаются». В них усиливается занимательность, появляется интерес к быту, частной личной жизни человека. В них появляется новый герой, вступающий в активную борьбу за свои убеждения – веру, стремящийся строить свою жизнь по своей воле, пытающийся утвердить свое право на свободу чувств.
Появляется демократическая сатира, осмеивающая существенные стороны жизни:
социальное неравенство, продажность, взяточничество и крючкотворство судей, ханжество и лицемерие монахов и духовенства, государственную систему спаивания народа в «царевых кабаках».
Изменяется характер переводной литературы, ориентирующейся теперь на Запад (литературу позднего средневековья и раннего Возрождения).
Во второй половине XVII в. возникают придворный и школьный театры, виршевая поэзия, культивирующая стиль барокко, который становится характерным направлением русской придворной культуры и литературы.
Начало XVII века знаменуется бурными историческими событиями – первая Крестьянская война и борьба русского народа с интервенцией польских и шведских феодалов, появление самозванцев.
Со смертью царя Федора Иоанновича династия Ивана Калиты прекращает свое существование. Восшедший на престол Борис Годунов продолжает политику Грозного по отношению к служилому дворянству и боярству. Эта политика вызвала резкую боярскую оппозицию, получившую поддержку польских магнатов, выдвинувших своего претендента на московский престол – Лжедмитрия.
Укрепление централизованной самодержавной власти, опиравшейся на служилое дворянство, привело к дальнейшему росту эксплуатации и окончательному закрепощению крестьян. Усиливающийся экономический гнет вызвал массовые крестьянские волнения, вылившиеся в широкое народное движение – крестьянскую войну под руководством Ивана Болотникова.
После смерти Годунова Лжедмитрию удалось занять Москву, но он не смог долго удержаться у власти: русский народ разобрался в сущности политики нового царя – ставленника польских магнатов. Лжедмитрий был низвергнут, а на московский престол боярство посадило Василия Шуйского, который и начал принимать решительные меры для подавления народного антифеодального движения.
Польско-литовские и шведские феодалы используют эти «нестроения» в своих целях. Они выдвигают еще одного претендента на Московское царство – Лжедмитрия II, которому удалось расположить свой военный лагерь под Москвой, в селе Тушино. В 1609 г. король Сигизмунд III начинает открытую интервенцию и осаждает Смоленск. Шведы пытаются овладеть Псковом и Новгородом.
Польско-шведская интервенция подняла мощную волну национального освободительного движения. Инициативу в борьбе с иноземными захватчиками взяло на себя торгово-ремесленное население городов. Патриотическое движение возглавил нижегородский купец Минин. Демократической части русского общества удалось сплотить и объединить все силы формирующейся русской нации для борьбы с интервентами и одержать над ними победу в 1613 г.
Повести «смутного времени»
Бурные события начала XVII столетия, получившие у современников название «смуты», нашли широкое отражение в литературе. Литература приобретает исключительно злободневный публицистический характер, оперативно откликаясь на запросы времени, отражая интересы различных социальных групп, участвующих в борьбе.
Общество, унаследовав от предшествующего века горячую веру в силу слова, в силу убеждения, стремится в литературных произведениях пропагандировать определенные идеи, добиваясь конкретных действенных целей.
Среди повестей, отразивших события 1604 – 1613 гг., можно выделить произведения, которые выражают интересы правящих боярских верхов. Такова «Повесть 1606 года», созданная монахом Троице-Сергиева монастыря. Повесть активно поддерживает политику боярского царя Василия Шуйского, пытается представить его всенародным из- бранником, подчеркивая единение Шуйского с народом. Народ оказывается той силой, с которой не могут не считаться правящие круги. Повесть прославляет «мужественное дерзновение» Шуйского в его борьбе со «злым еретиком», «расстригой» Гришкой Отрепьевым. Для доказательства законности прав Шуйского на царский престол его род возводится к Владимиру Святославичу Киевскому.
Причины «смуты» и «нестроения» в Московском государстве автор повести усматривает в пагубном правлении Бориса Годунова, который злодейским убийством царевича Дмитрия прекратил существование рода законных царей московских и «восхити неправдою на Москве царский престол».
Впоследствии «Повесть 1606 года» была переработана в «Иное сказание». Защищая позиции боярства, автор изображает его в роли спасителя Русского государства от супостатов.
«Повесть 1606 года» и «Иное сказание» написаны в традиционной книжной манере. Они построены на контрасте благочестивого поборникa православной веры Василия Шуйского и «лукавого, пронырливого» Годунова, «злохитрого еретика» Григория Отрепьева. Их поступки объясняются с традиционных провиденциалистских позиций.
Этой группе произведений противостоят повести, отражающие интересы дворянства и посадских торгово-ремесленных слоев населения. Здесь следует упомянуть прежде всего о тех публицистических посланиях, которыми обменивались русские города, сплачивая силы для борьбы с врагом.
Такова «Новая повесть о преславном, Российском царстве» – публицистическое агитационное воззвание. Написанная в конце 1610 – начале 1611 г., в самый напряженный момент борьбы, когда Москва была захвачена польскими войсками, а Новгород – шведскими феодалами. «Новая повесть», обращаясь ко «всяких чинов людям», звала их к активным действиям против захватчиков. Она резко обличала предательскую политику боярской власти, которая, вместо того чтобы быть «земледержцем» родной земли, превратилась в домашнего врага, а сами бояре в «землесъедцев», «кривителей». Разоблачались в повести планы польских магнатов и их главаря Сигизмунда III, который лживыми обещаниями стремился усыпить бдительность русских. Прославлялся мужественный подвиг смолян, самоотверженно оборонявших свой город, не давая врагу овладеть этой важной ключевой позицией. « Чаем, яко и малым детям слышавше дивитися той их граждан храбрости и крепости и великодушию и непреклонному уму», – отмечает автор. Идеалом патриота «Новая повесть» изображает патриарха Гермогена, наделяя его чертами верного христианина, мученика и борца за веру против богоотступников. На примере поведения «крепких» смолян и Гермогена «Новая повесть» выдвигала на первый план стойкость как необходимое качество поведения истинного патриота.
Характерной особенностью повести является ее демократизм, новая трактовка образа народа – этого «великого. безводного моря». К народу обращены призывы и послания Гермогена, народа страшатся враги и предатели, к народу апеллирует автор повести. Однако народ в повести еще не выступает в роли действенной силы.
В отличие от других произведений того времени, в «Новой повести» отсутствуют исторические экскурсы; она наполнена злободневным материалом, призывает москвичей к вооруженной борьбе с захватчиками. Это и определяет особенности стиля «Новой повести», в котором деловая энергичная речь сочетается с взволнованным патетическим призывом. «Лирическую стихию» повести составляют авторское патриотические настроения, стремление поднять москвичей на вооруженную борьбу с врагом.
Автор не раз прибегает к ритмизованной речи и «речевому стиху», восходящему к народному ритмическому сказу и раешному стиху. Например: «А сами наши земледержъцы, яко же и преже рех, – землесъедцы, те и давно от него (Гермогена. – В. К.) отстали, и ум свой на последнее безумие отдали, и к ним же ко врагом пристали, и ко иным, к подножию своему припали и государьское свое прирожение пременили в худое рабское служение, и покорилися и поклоняются неведомо кому, – сами ведаете».
Общий патетический тон изложения сочетается в «Новой повести» с многочисленными психологическими характеристиками. Впервые в литературе появляется стремление обнаружить и показать противоречия между помыслами и поступками человека. В этом возрастающем внимании к раскрытию помыслов человека, определяющих его поведение, и заключается литературное значение «Новой повести». Тематически близок к «Новой повести» «Плач о пленении и конечном разорении Московского государства», созданный, очевидно, после взятия поляками Смоленска и сожжения Москвы в 1612 г. В риторической форме оплакивается падение «пирга (столпа) благочестия», разорение «богонасажденного винограда». Сожжение Москвы осмысляется как падение «многонародного государства». Автор стремится выяснить причины, которые привели к «падению превысокой России», используя форму назидательной краткой «беседы». В абстрактно обобщенной форме он говорит об ответственности правителей за то, что случилось «над превысочайшею Россиею». Однако это произведение не зовет к борьбе, а лишь скорбит, убеждает искать утешения в молитве и уповании на помощь Божию.
Она начинается риторическим книжным вступлением, в котором делаются генеалогические выкладки, возводящие род Скопина-Шуйского к Александру Невскому и Августу-кесарю.
Центральный эпизод повести – описание пира-крестин у князя Воротынского. Включая ряд бытовых подробностей, автор обстоятельно рассказывает о том, как герой был отравлен женой своего дяди Дмитрия Шуйского, дочерью Малюты Скуратова. Сохраняя речевой и ритмический строй народной эпической песни, повесть так передает этот эпизод:
И как будет после честного стола пир на весело,
И. злодеянница та княгиня Марья, кума подкрестная,
Подносила чару пития куму подкрестному
И била челом, здоровала с крестником Алексеем Ивановичем.
И в той чаре в питии уготовано лютое питие смертное.
И князь Михаила Васильевичъ выпивает ту чару до суха,
А не ведает, что злое питие лютое смертное.
В приведенном отрывке нетрудно обнаружить характерные элементы былинной поэтики. Они отчетливо выступают и в диалоге матери с сыном, вернувшимся преждевременно с пира. Этот диалог напоминает беседы Василия Буслаева с Мамелфой Тимофеевной, Добрыни с матерью.
Вторая часть повести, посвященная описанию смерти героя и всенародного горя по поводу его кончины, выполнена в традиционной книжной манере. Здесь использованы те же приемы, что и в «Житии Александра Невского» и «Слове о житии Дмитрия Ивановича». Автор повести передает отношение к смерти Скопина различных групп общества. Свою скорбь, а также и свою оценку деятельности Скопина-Шуйского выражают москвичи, немецкий воевода Яков Делагарди, царь Василий Шуйский, мать, жена. Плачи матери и жены почти целиком восходят к традиции устной народной причети.
Повесть носит антибоярскую направленность: Скопин-Шуйский отравлен «по совету злых изменников» – бояр, только они не скорбят по полководцу.
Повесть прославляет Скопина-Шуйского как национального героя, защитника родины от врагов-супостатов.
В 1620 г. к «Повести о преставлении. » была присоединена «Повесть о рождении воеводы М. В. Скопина-Шуйского», написанная в традиционной агиографической манере.
По-своему осмысляются исторические события тех лет в народном сознании, о чем свидетельствуют записи исторических песен, сделанные в 1619 г. для англичанина Ричарда Джемса. Это песни «О собаке-воре Гришке-расстрижке», «О Маринке – злой еретице», о Ксении Годуновой. В песнях обличаются интервенты и их пособники «бояре кособрюхие», возвеличиваются народные герои – богатырь Илья, Скопин-Шуйский, стоящие на страже интересов родной земли.
«Сказание» Авраамия Палицына. Выдающимся историческим произведением, ярко отразившим события эпохи, является «Сказание» келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына, написанное в 1609 – 1620 гг.
Умный, хитрый и довольно беспринципный делец Авраамий Палицын находился в близких отношениях с Василием Шуйским, тайно сносился с Сигизмундом III, добиваясь у польского короля льгот для монастыря. Создавая «Сказание», он стремился реабилитировать себя и старался подчеркнуть свои заслуги в борьбе с иноземными захватчиками и избрании на престол царя Михаила Федоровича Романова.
«Сказание» состоит из ряда самостоятельных произведений:
I. Небольшой исторический очерк, обозревающий события от смерти Грозного до воцарения Шуйского. Причины «смуты» Палицын видит в незаконном похищении царского престола Годуновым и в его политике (гл. 1 – 6).
II. Подробное описание 16-месячной осады Троице-Сергиева монастыря войсками Сапеги и Лисовского. Эта центральная часть «Сказания» создана Авраамием путем обработки записок участников обороны монастырской крепости (гл. 7 – 52).
III. Повествование о последних месяцах правления Шуйского, разорении Москвы поляками, ее освобождении, избрании на престол Михаила Романова и заключении перемирия с Польшей (гл. 53 – 76).
Таким образом, в «Сказании» дается изложение исторических событий с 1584 по 1618 г. Они освещаются с традиционных провиденциалистских позиций: причины бед, «еже содеяся во всей Росии – праведное гневобыстрое наказание от бога за вся та сотвореннаа от нас злаа»: победы, одержанные русским народом над иноземными захватчиками, – результат благодеяния и милосердия Богоматери и заступничества святых Сергия и Никона. Религиозно-дидактические рассуждения даны в традиционной риторической форме поучений, подкрепляемых ссылками на текст «писания», а также обильными религиозно-фантастическими картинами всевозможных «чудес», «явлений», «видений», которые, по мнению автора, являются бесспорным доказательством особого покровительства небесных сил Троице-Сергиеву монастырю и Русской земле.
Авраамий отнюдь не питает симпатий к «рабам» и холопам, которые «убо господие хотяще быти, и неволнии к свободе прескачюще». Он резко осуждает восставших крестьян и «начальствующих злодеем» холопов Петрушку и Ивана Болотникова. Однако, ревностный защитник незыблемости основ феодального строя, Авраамий вынужден признать решающую роль народа в борьбе с интервентами: «Вся же Росия царъствующему граду способствующе, понеже обща беда всем прииде».
Одной из особенностей «Сказания» является изображение быта осажденного монастыря: страшная теснота, когда люди расхищают «всякая древесна и камение на создание кущь», «и жены чада рождаху пред всеми человеки»; из-за тесноты, нехватки топлива, ради «измытиа порт» люди вынуждены периодически выходить из крепости; описание вспыхнувшей эпидемии цинги и др. «Не подобает убо на истину лгати, но с великим опасением подобает истину соблюдати», – пишет Авраамий. И это соблюдение истины составляет характерную особенность центральной части «Сказания». И хотя в понятие истины у Авраамия входит и описание религиозно-фантастических картин, они не могут заслонить главного – народного героизма.
Излагая «вся по ряду», Авраамий старается «документировать» свой материал: точно указывает даты событий, имена их участников, вводит «грамоты» и «отписки», т. е. чисто деловые документы.
В целом же «Сказание» – эпическое произведение, но в нем использованы драматические и лирические элементы. В ряде случаев Авраамий прибегает к манере ритмического сказа, включая в повествование рифмованную речь. Например:
И мнозем руце от брани престаху;
всегда о дровех бои злы бываху.
Исходяще бо за обитель дров ради добытиа,
и во град возвращахуся не бес кровопролитиа.
И купивше кровию сметие и хворастие,
и тем строяще повседневное ястие;
к мученическим подвигом зелне себе возбуждающе,
и друг друга сим спосуждающе.
Большое внимание в «Сказании» уделяется изображению поступков и помыслов как защитников монастырской крепости, так и врагов и изменников.
Опираясь на традиции «Казанского летописца», «Повести о взятии Царьграда», Авраамий Палицын создает оригинальное историческое произведение, в котором сделан значительный шаг по пути признания народа активным участником исторических событий. «Летописная книга», приписываемая Катыреву-Ростовскому. Событиям первой Крестьянской войны и борьбе русского народа с польско-шведской интервенцией посвящена «Летописная книга», приписываемая большинством исследователей Катыреву-Ростовскому. Она была создана в 1626 г. и отразила официально-правительственную точку зрения на недавнее прошлое. Цель «Летописной книги» – укрепить авторитет новой правящей династии Романовых. «Летописная книга» представляет собой связное прагматическое повествование от последних лет царствования Грозного до избрания на престол Михаила Романова. Автор стремится дать эпически спокойное «объективное» повествование. «Летописная книга» лишена той публицистической остроты, которая была свойственна произведениям, появившимся в разгар событий. В ней почти отсутствует и религиозная дидактика; повествование носит чисто светский характер. В отличие от «Сказания» Авраамия Палицына, «Летописная книга» на первый план выдвигает личности правителей, «начальников воинства», патриарха Гермогена и стремится дать им более глубокие психологические характеристики, отметить не только положительные, но и отрицательные черты характеров ряда исторических деятелей. Автор опирался на Хронограф редакции 1617 г., где в повествовании о событиях конца XVI – начала XVII в. внимание было обращено на внутренние противоречия человеческого характера, ибо «никто от земнородных» не может остаться «беспорочен в житии своем», потому что «ум человечь погрешителен есть и доброго нрава злыми совратен».
В «Летописной книге» помещен специальный раздел «Написание вкратце о царех московских, образех их о возрасте и о нравех», где даются словесные портреты исторических деятелей, характеристика их противоречивых нравственных качеств.
Интересен словесный портрет Ивана IV, который совпадает с его известным изображением – парсуной, хранящейся в Копенгагенском национальном музее: «Царь Иван образом нелепым, очи имея серы, нос протягновен и покляп; возрастом велик бяше, сухо тело имея, плещи имея высоки, груди широкы, мышцы толсты».
За словесным портретом следует описание противоречий характера Грозного и связанных с ними его поступков: «. муж чюднаго разсуждения, в науке книжного поучения доволен и многоречив зело, ко ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен. На рабы своя, от бога данныя ему, жестосерд велми и на пролитие крови и на убиение дерзостен и неумолим; множество народу от мала и до велика при царстве своем погуби, и многия грады своя поплени, и многия святителския чины заточи и смертию немилостивою погуби, и иная многая содея над рабы своими, жен и девиц блудом оскверни. Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство велми любяше и требующая ими от сокровища своего неоскудно подаваше».
«Летописная книга» отходит от традиции одностороннего изображения человека. Она отмечает даже положительные стороны характера «Ростриги» – Лжедмитрия I: он остроумен, «в научении книжном доволен», смел и храбр и только «препростое обличив», отсутствие «царсково достояния», «помраченность» тела свидетельствует о его самозванстве.
Характерной особенностью «Летописной книги» является стремление ее автора ввести в историческое повествование пейзажные зарисовки, которые служат контрастирующим либо гармонирующим фоном происходящим событиям. Эмоционально окрашенный пейзаж, посвященный прославлению «красновидной годины» пробуждающейся жизни, резко контрастирует с жестокой бранью войск «хищного волка» Лжедмитрия и воинства московского. Если сравним этот пейзаж со «Словом на антипасху» Кирилла Туровского, то сразу увидим те существенные изменения в методе изображения действительности, которые произошли в литературе первой четверти XVII столетия. На первый взгляд, С. Шаховский пользуется теми же образами, что и Кирилл: «зима», «солнце», «весна», «ветер», «ратай», но отношение к этим образам у писателей различное. Для Кирилла – это лишь символы греха, Христа, веры христианской, «ратая слова». Автор «Летописной книги» не дает символического толкования этим образам, а использует их в прямом, «земном» значении. Для него они являются только средством художественной оценки происходящих событий.
Эта оценка дается также и в непосредственных авторских лирических отступлениях, которые лишены христианского дидактизма, в них нет ссылок на авторитет «писания». Все это придает стилю «Летописной книги» «оригинальный, красивый эпический склад», способствующий ее популярности. Более того, желая красиво завершить повествование, автор в конце произведения помещает «вирши» (30 рифмованных строк):
Их же разумно прочитаем
И слагателя книги сей потом уразумеваем.
Этими досиллабическими виршами автор стремится заявить о своей писательской индивидуальности: он «сам сие существенно видел», а иные «вещи» «от изящных бесприкладно слышал», «елико чего изыскал, толика сего и написал». О себе же он сообщает, что принадлежит к ростовскому роду и является сыном «предиреченнаго князя Михаила».
Произведения периода борьбы русского народа с польско-шведской интервенцией и Крестьянской войны под руководством Болотникова, продолжая развивать традиции исторической повествовательной литературы XVI в., отразили рост национального самосознания. Это проявилось в изменении взгляда на исторический процесс: ход истории определяется не божьим изволением, а деятельностью людей. Повести начала XVII в. уже не могут не говорить о народе, об его участии в борьбе за национальную независимость своей родины, об ответственности «всей земли» за свершившееся.
События 1604 – 1613 гг. вызвали ряд существенных изменений в общественном сознании. Изменилось отношение к царю как к божьему избраннику, получившему свою власть от прародителей, от Августа-кесаря. Практика жизни убеждала, что царь избирается «земством» и несет моральную ответственность перед своей страной, перед подданными за их судьбы. Поэтому поступки царя, его поведение подсудны не Божескому, а человеческому суду, суду общества.
Усилилась роль торгово-ремесленного посадского населения в общественной, политической и культурной жизни. Этому способствовало и образование в середине XVII в. «единого всероссийского рынка», в результате чего политическое объединение было закреплено экономическим объединением всех русских земель. Появляется новый демо-кратический писатель и читатель.
Усиление роли посада в культурной жизни влечет за собой демократизацию литературы, ее постепенное освобождение от провиденциализма, символизма и этикетности – ведущих принципов художественного метода русской средневековой литературы. Цельность этого метода уже начинает разрушаться в литературе XVI в., а в XVII в. условно-символическое отображение действительности вытесняется «живством». Начало этого процесса связано с широким проникновением в книжный риторический стиль Деловой канцелярской письменности, с одной стороны, и устного народного творчества – с другой.
Все это свидетельствует об усилении процесса «обмирщения» культуры и литературы, т. е. ее постепенном освобождении от опеки церкви, религиозной идеологии.
Эволюция агиографической литературы
Процесс «обмирщения» древнерусской литературы сказался и трансформации такого устойчивого жанра, как житие. Его каноны, прочно закрепленные макарьевскими «Четьими-Минеями», разрушаются вторжением бытовых реалий, фольклорной легенды еще с XV столетия, о чем свидетельствуют жития Иоанна Новгородского, Михаила Клопского. В XVII в. житие постепенно превращается в бытовую повесть, а затем становится автобиографией-исповедью. «Повесть о Юлиании Лазаревской». Изменения традиционного жанра жития ярко прослеживаются в «Повести о Юлиании Лазаревской». Эта повесть является первой в древнерусской литературе биографией женщины-дворянки. Она была написана сыном Юлиании Дружиной Осорьиным, губным старостой города Мурома, в 20 – 30-х годах XVII в. Автору повести хорошо знакомы факты биографии героини, ему дорог ее нравственный облик, ее человеческие черты. Положительный характер русской женщины раскрывается в обыденной обстановке богатой дворянской усадьбы.
На первый план выдвигаются качества образцовой хозяйки. После выхода замуж на плечи юной Юлиании ложится ведение сложного хозяйства дворянского поместья. Угождая свекру и свекрови, золовкам, она следит за работой холопов, за ведением домашнего хозяйства; при этом ей часто приходится улаживать социальные конфликты, возникающие между дворней и господами. Эти конфликты приводят к открытому мятежу «рабов», который, правда, объясняется в повести традиционным мотивом – кознями дьявола. Во время такого стихийно вспыхнувшего бунта был убит старший сын Юлиании. Безропотно переносит Юлиания невзгоды, которые выпадают на ее долю. Дважды пришлось пережить ей страшные голодные годы: в молодости и в старости, когда Юлиания вынуждена была даже отпустить своих «рабов», чтобы дни сами добывали себе пропитание.
Повесть правдиво изображает положение замужней женщины в большой дворянской семье, ее бесправие и многочисленные обязанности. Ведение хозяйства настолько поглощает Юлианию, что она лишена возможности посещать церковь, и тем не менее она «святая». Повесть утверждает святость подвига высоконравственной мирской жизни, служения людям. Юлиания помогает голодающим, ухаживает за больными во время «мора», творя «милостыню безмерну», она не оставляет у себя «ни единой сребреницы». Это свидетельствует о том, что прежний аскетический идеал отрешения от жизни отошел в прошлое, потерял свое значение.
«Повесть о Юлиании Лазаревской» создает образ энергичной умной русской женщины, образцовой жены и хозяйки, с терпением переносящей испытания, которые обрушивает на нее жизнь. Осорьин изображает в повести не только реальные черты характера своей матери, но и рисует идеальный облик русской женщины таким, каким он представлялся русскому дворянину первой половины XVII в.
В жизнеописании Юлиании Осорьин еще не отходит полностью от агиографической традиции, с ней связано начало повести. Юлиания происходит от «боголюбивых» и «нищелюбивых» родителей; она выросла во всяком «благоверии», «от младых ногтей бога возлюби». В характере Юлиании подчеркиваются черты христианской кротости, смирения и терпения, нищелюбия и щедрости («милостыню безмерну творя»). Как и подобает христианским подвижникам, Юлиания, хотя и не уходит в монастырь, под старость предается аскезе: отказывается от «плотского «совокупления с мужем», спит на печи, подкладывая «под ребра» поленья и «ключи железны», ходит зимой без теплой одежды, «в сапоги же босыма ногами обувашеся, точию под нозе свои ореховы скорлупы и чрепие острое вместо стелек подкладаше и тело томяше».
Как и подобает святой, Юлиания сама предчувствует свою кончину и благочестиво умирает. Десять лет спустя обретают ее нетленное тело, которое творит чудеса.
Таким образом, в «Повести о Юлиании Лазаревской» тесно переплетаются элементы бытовой повести с элементами житийного жанра, но преобладающее место явно уже начинает занимать бытовое повествование. Повесть лишена традиционного для жития вступления, плача и похвалы. Стиль ее довольно прост. Он отражает канцелярскую практику муромского губного старосты.
«Повесть о Юлиании Лазаревской» – свидетельство нарастания в обществе и литературе интереса к частной жизни человека, его поведению в быту. Эти реалистические элементы, проникая в жанр жития, разрушают его и способствуют постепенному его превращению в жанр светской биографической повести. «Повесть о Юлиании Лазаревской» не исключение. К ней примыкает «Сказание о явлении Унженского креста», посвященное легендарной истории создания креста для Михаилоархангельской церкви на реке Унже. Она связывается с судьбой любящих сестер Марфы и Марии, разлученных ссорой их мужей. Завязка сюжета – «брань о местех» свояков: бедного, но знатного и богатого, но незнатного. Она отражает одну из особенностей жизни XVII в.: оскудение знатных родов и возникновение новой знати.
Сюжет построен на символическом параллелизме. Сестры одновременно выходят замуж, одновременно умирают их мужья, и они решают встретиться. Сестры видят один и тот же сон, в результате которого ангел передает Марфе золото, а Марии – серебро, которое сестры вручают трем старцам, пришедшим из Царьграда. Важное место в сказании занимают бытовые реалии.
Все это свидетельствует о процессе разрушения канонических агиографических жанров. Благочестивого подвижника-монаха – центрального героя жития вытесняет светский герой, который начинает изображаться в реальной бытовой обстановке.
Следующий шаг по пути сближения жития с жизнью сделает протопоп Аввакум в своем знаменитом житии-автобиографии.
Эволюция жанров исторического повествования
Жанры исторического повествования (историческая повесть, сказание) в XVII в. претерпевают значительные изменения. Их содержание и форма подвергаются демократизации. Исторические факты постепенно вытесняются художественным вымыслом, все большую роль в повествовании начинают играть занимательный сюжет, мотивы и образы устного народного творчества.
«Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков». Процесс демократизации жанра исторической повести прослеживается на поэтической «Повести об Азовском осадном сидении донских казаков». Она возникла в казачьей среде и запечатлела самоотверженный подвиг горстки смельчаков, которые не только захватили в
1637 г. турецкую крепость Азов, но и сумели отстоять ее в 1641 г. от значительно превосходивших сил врага.
А. Н. Робинсон делает весьма убедительное предположение, что ее автором был казачий есаул Федор Порошин, прибывший вместе с казачьим посольством в Москву в 1641 г. с целью убедить царя и правительство принять от казаков крепость Азов «под свою руку».
Будучи сам участником событий, Федор Порошин правдиво и детально описал подвиг донских казаков, использовав при этом привычную для него форму казачьей войсковой отписки. Жанру деловой письменности он сумел придать яркое поэтическое звучание, что было достигнуто не столько путем усвоения лучших традиций исторической повествовательной литературы (повестей о Мамаевом побоище, «Повести о взятии Царьграда»), сколько широким и творческим использованием казачьего фольклора, а также правдивым и точным описанием самих событий.
Отличительная особенность повести – ее герой. Это не выдающаяся историческая личность правителя государства, полководца, а небольшой коллектив, горстка отважных и мужественных смельчаков-казаков, свершивших героический подвиг не ради личной славы, не из корысти, а во имя своей родины – Московского государства, которое «велико и пространно, сияет светло посреди паче всех иных государств и орд бусорманских, персидцких и еллинских, аки в небе солнце». Высокое чувство национального самосознания, чувство патриотизма вдохновляет их на подвиг. Основную массу казачества составляют бывшие холопы, бежавшие от своих владельцев на вольный Дон «из работы вечныя, ис холопства неволнаго, от бояр и от дворян государевых». И хотя их на «Руси не почитают и за пса смердящего», казаки любят свою родину и не могут изменить ей.
Султан требует, чтобы казаки немедля «очистили» его «отчину». «А есть ли только из Азова города в нощъ сию вон не выйдете, не может завтра от вас нихто жив быти», ибо ему, «царю турскому», «ваша разбойничья кровь не дорога». Угрожая казакам, турки говорят: «Мы в завтра Азов город и всех вас, воров и разбойников, аки птицу в руце своей отдадим вас, воров, на муки лютыя и грозныя, раздробим плоть вашу на крошки мелкие». Ведь никакой помощи казакам от Москвы нечего ожидать, им даже не пришлют хлебного запасу, – говорят послы, и предлагают казакам принести свои головы разбойничьи «винные» турецкому султану, который их пожалует «честию великою» и «обогатит». С ядовитой иронией отвечают они турецким послам, предложившим им сдать крепость без боя и перейти на службу к султану. «Мы ведаем силы и пыхи (гордость) царя турского все знаем, и видаемся мы с вами, турками, почасту за море и за морем и на сухом пути, ждали мы вас в гости дни многия». Казаки смеются над чванством, тупоумием, высокомерием «бешеной собаки» – турецкого султана. Они гордятся своей вольностью и готовы биться с «царем турским, что с худыми свиньями наемными». И хотя на Москве их, казаков, не жалуют и не почитают и «за пса смердящего», они гордятся своею православною родиной и готовы послужить «царю турскому» своими «пищалми казачими да своими сабелки вострыми». «А злато и сребро емлем у вас за морем, то вам самим ведомо. А жены себе красныя и любимыя водим (заманиваем) и выбираем от вас же из Царя града, а с женами детей с вами вместе приживаем». Ответ донских казаков туркам предвосхищает знаменитое письмо запорожцев турецкому султану.
Ставя целью прославление и возвеличение подвига казаков, автор гиперболически изображает приход вражеских сил под Азов: «Где у нас была степь чистая, тут стала у нас однем часом, людми их многими, что великие и непроходимые леса темныя. От силы их многия и от уристанъя их конского земля у нас под Азовым потреслася и прогнулася, и из реки у нас из Дону вода на береги выступила. »
Ведь против 5000 казаков выступают силы турецкого султана в 300 000 воинов! И несмотря на это, казаки гордо и с презрением отвергают предложения послов о мирной сдаче города и принимают неравный бой. 95 дней длится осада; 24 вражеских приступа отбили казаки, уничтожили подкоп, с помощью которого враги пытались овладеть крепостью. Бой длится день и ночь, казаки изнемогают от усталости: «И уста наша кровию запеклись, не пиваючи и не едаючи. Уж стало переменитца некем, – ни на единой час отдохнуть нам не дадут!» Собрав все силы, казаки идут на последнюю и решительную вылазку. Предварительно они прощаются со своей родиной, с родными степями и тихим Доном Ивановичем. Прощание казаков – самое поэтическое место повести, отразившее особенности казачьего фольклора: «Простите нас, леса темныя и дубравы зеленыя. Простите нас, поля чистые и тихия заводи. Простите нас, море Синее и реки быстрые. Прости нас, море Черное. Прости нас, государь наш тихой Дон Иванович, уже нам по тебе, атаману нашему, з грозным войским не ездить, дикова зверя в чистом поле не стреливать, в тихом Дону Ивановиче рыбы не лавливать».
Казаки прощаются не только с родной природой, но и со своим государем, который является для них олицетворением Русской земли.
В последней, решительной схватке с врагом казаки одерживают победу, и турки вынуждены снять осаду.
Прославляя самоотверженный подвиг казаков – верных русских сынов, автор повести не может не отдать дань традиции: победа, достигнутая казаками, объясняется результатом чудесного заступничества небесных сил во главе с Иоанном Предтечей. Однако религиозная фантастика служит здесь лишь средством возвеличения патриотического подвига защитников Азова.
Традиционные картины боя, взятые автором повести из арсенала художественных средств повестей о Мамаевом побоище, «Повести о взятии Царьграда», сочетаются с обильным введением в повествование казачьего фольклора. Например: «И давно у нас в полях наших летаючи, хлехчют орлы сизыя и грают вороны черныя подле Дону тихова, всегда воют звери дивии, волцы серые, по горам у нас брешут лисицы бурыя, а все то скликаючи, вашего бусурманского трупа ожидаючи». В языке повести отсутствует книжная риторика и широко представлены элементы живой разговорной речи.
В повести выражено стремление создать образ «массы», передать се чувства, мысли и настроения, а также дано утверждение силы народной, торжествующей над «силами и пыхами» «царя турского».
Выступая от имени всего войска Донского, автор стремится убедить правительство Михаила Федоровича «принять» «свою государеву вотчину Азов град». Однако Земский собор 1641 – 1642 гг. решил возвратить крепость туркам, а ревностный поборник присоединения Азова к Москве, обличитель притеснений казачества боярами и дворянами – Федор Порошин был сослан в Сибирь.
Героическая оборона казаками крепости Азов в 1641 г. получила отражение и в «документальной» повести, лишенной художественного пафоса, свойственного повести «поэтической».
В последней четверти XVII в. сюжет исторических повестей об азовских событиях (1637 г. и 1641 г.) под воздействием казачьих песен, связанных с Крестьянской войной под руководством Степана Разина, превращается в «сказочную» «Историю об Азовском взятии и осадном сидении от турского царя Брагима донских казаков». «Сказочная» повесть об Азове содержит три части: сказание о захвате в плен казаками дочери азовского паши, о взятии крепости Азов казаками хитростью и описание осады захваченной казаками крепости турками.
Первая часть повествует о том, как казаки напали на караван турецких судов, везших дочь азовского паши в Крым, где она должна была стать женой царя Старчия. Они пленили невесту, разграбили караван, а затем за большой выкуп вернули азовскому паше его дочь.
О том, как, переодевшись купцами и спрятав воинов в телегах, казаки хитростью взяли Азов, рассказывается во второй части повести.
Третья часть посвящена изображению осады Азова турецким царем Брагимом. По сравнению с поэтической повестью здесь введен ряд занимательных бытовых эпизодов: переговоры с татарскими гонцами, пленение турками казачьих лазутчиков и их освобождение. Выделяет сказочная повесть и отдельных героев событий, описывая их боевые подвиги. Это атаман Наум Васильев, есаул Иван Зыбин. В осажденном Азове рядом с казаками действуют и их мужественные жены: они кипятят воду для обливания ею врагов со стен, оплакивают павших, оберегают детей.
«Сказочная» повесть об Азове свидетельствует о развитии занимательности в повествовании, заинтересовывает своих читателей рядом вымышленных эпизодов, бытовыми подробностями.
