Выделите ее мышкой и нажмите
Помолись о нищей, о потерянной,
Ты в своих путях всегда уверенный,
Свет узревший в шалаше.
И тебе, печально-благодарная,
Я за это расскажу потом,
Как меня томила ночь угарная,
Как дышало утро льдом.
В этой жизни я немного видела,
Только пела и ждала.
Знаю: брата я не ненавидела
И сестры не предала.
Отчего же Бог меня наказывал
Каждый день и каждый час?
Или это ангел мне указывал
Свет, невидимый для нас?
Описание произведения.
Стихотворение «Помолись о нищей, о потерянной. » обращено к Николаю Гумилёву. Лирическая героиня просит мужа помолиться о её «живой душе». Поэтическое «я» героини, ощущающее себя нищим и потерянным, противоположно «я» её мужа, который «в своих путях всегда уверенный, / Свет узревший в шалаше». Свет в шалаше — перефразированное рай в шалаше, т.е. отрицание бытового комфорта ради духовных ценностей и глубокого согласия с избранником.
Героиня, «печально благодарная» мужу за его мудрость, с трудом переносит скорби и невзгоды: «И тебе, печально-благодарная, / Я за это расскажу потом, / Как меня томила ночь угарная, / Как дышало утро льдом». Ей не хватает в муже собеседника и советчика, который объяснил бы ей смысл её испытаний. Подобно Иову, героиня задаёт вопрос: «Знаю: брата я не ненавидела / И сестры не предала. / Отчего же Бог меня наказывал / Каждый день и каждый час?». — Ответ приходит к ней неожиданно в стихе — как неожиданна и сама поэзия: «Или это ангел мне указывал / Свет, невидимый для нас?» — Невидимый смысл — свет — страданий поэта имеет христианский подтекст: поэт, как и Творец, страдает за всё человечество. — Только это даёт ему право обращаться словом ко всем — к ближнему и дальнему. Интонация последней строфы, звучащая мужественно и кротко, говорит о том, что героиня смиренно принимает испытания от Бога как высший долг совести. (Гал.4:19).
История создания.
Стихотворение «Помолись о нищей, о потерянной. » написано в 1912 году, во Флоренции. Позже оно войдёт в самый известный сборник стихов Ахматовой «Чётки». Анна Андреевна была беременна и очень плохо себя чувствовала. Свекровь, мечтавшая о здоровом внуке, заставила Николая Гумилёва увезти молодую жену на юг, как можно дальше от сырости Петербурга. Однако итальянскую жару Ахматова переносила ещё хуже. Из-за физических недомоганий она отказывается поехать в Рим, и Гумилёв уезжает, оставляя жену во Флоренции.
Ахматова в это время переживает кризисное состояние, духовное одиночество. В стихотворении «Помолись о нищей, о потерянной. » Анна Андреевна выражает не столько скорбь, сколько смирение перед мудрой божественной волей.
Отношение автора к вере.
Православную веру Анна Андреевна Ахматова считала залогом счастья, и потому в ответ на аргументы Б. Анрепа о тщетности религиозной мечты поэтесса ответила однозначно: «Без веры нельзя». За верность православной церкви старец Нектарий Оптинский благословил Ахматову на посещение Оптиной пустыни в качестве паломницы.
Из всех книг на земле, по словам о. М. Ардова, поэтесса больше всего любила Библию и часто использовала цитаты из Священного писания в беседах с людьми. В атеистические советские годы Ахматова по-прежнему бесстрашно говорила о себе как о верующем человеке и отмеряла время по церковному календарю.
Для творчества Анны Андреевны, даже на ранних его этапах, была характерна глубокая, исповедальная искренность в выражении мыслей и чувств. Мотивы Ветхого и Нового завета органично вплетались автором в стихи, расширяя сферу Красоты жизни, преображая её образами святости и церковного благолепия.
Но если «молодое» творчество лучилось желанием преобразить, опоэтизировать жизнь, то с годами поэзия Ахматовой становится духовно глубже и строже: усиление гражданского звучания в её творчестве связано с мыслью о сознательно выбранном жертвенном пути — сути христианского мироощущения. Возможно, поэтому после Октябрьской революции Ахматова не покинула Родину, а осталась в краю глухом и грешном. В послереволюционных стихах печаль о судьбе родной страны сливается с темой отрешения от суетного мира и мистическим ожиданием жениха.
Добровольно выбранные крестные муки Ахматовой пришлись на 20-50-е годы, когда она пережила расстрел мужа, арест сына, гибель большинства друзей, отлучение от литературного процесса. Пройдя все испытания, Ахматова сохранила живую веру в Бога. — За несколько часов до смерти, по словам о. М. Ардова, «Анна Андреевна хотела читать Евангелие и очень жалела, что у них не было при себе Библии».
Биография.
Анна Андреевна Горенко родилась в 1889 году, под Одессой, в семье потомственного дворянина, отставного инженера-механика флота, Андрея Горенко. Отец боялся, что поэтические увлечения дочери опозорят его фамилию, поэтому ещё в юном возрасте Анна Горенко взяла себе псевдоним Ахматова, фамилию «бабушки-татарки». Первое стихотворение Анна написала в 11 лет.
Ахматова училась в Царскосельской женской гимназии. Мать Анны, расставшись с мужем, переехала с детьми в Евпаторию — лечить обострившийся у детей туберкулёз, поэтому в 1905 году Аня была на домашнем обучении. В следующие годы девочка переехала к родственникам в Киеве: в 1906 — 1907 гг. она училась в выпускном классе Киево-Фундуклеевской гимназии, в 1908 — 1910 гг. — на юридическом отделении Киевских высших женских курсов.
В Киеве Анна начала переписку с Николаем Гумилевым, который ухаживал за ней ещё в Царском Селе. В это время поэт жил во Франции и издавал парижский русский еженедельник «Сириус». В 1907 году на страницах «Сириуса» появилось первое опубликованное стихотворение Ахматовой «На руке его много блестящих колец…». В апреле 1910 года Анна Ахматова и Николай Гумилев обвенчались в селе Никольская Слободка под Киевом. Медовый месяц в 1910 г. поэтесса провела в Париже, где познакомилась с художником А. Модильяни, который позже написал несколько её портретов.
Благодаря яркой внешности, таланту, острому уму, Анна Андреевна привлекала внимание поэтов, посвящавших ей стихи, художников, писавших её портреты (Н. Альтман, К. Петров-Водкин, Ю. Анненков, М. Сарьян и т.д.). На её стихи писали музыку С. Прокофьев, А. Лурье, А. Вертинский и др.
В начале творческой жизни Ахматова, под влиянием Гумилёва, выбрала акмеизм как новое литературное течение, противостоящее символизму XIX века. Вместе с Гумилевым, Городецким, Мандельштамом и др. Ахматова стояла за материальность, вещественность литературных образов. Она быстро завоевывает популярность в поэтических кругах.
В 1912 году вышел первый стихотворный сборник Ахматовой «Вечер», который вызвал большой интерес у петербургской публики. В том же году в семье Гумилёва и Ахматовой родился сын Лев, будущий ученый.
Перед Первой Мировой войной, Ахматова публикует второй сборник стихотворной лирики, «Чётки». Автору казалось, что эта книга «потонет» в мировых потрясениях времени. Однако до 1923 года сборник переиздавался восемь раз. В 1917 г. опубликован сборник «Белая стая».
Вслед за славой, в жизнь Ахматовой прочно входит трагедия: в 1918 году распался брак с Гумилёвым; в августе 1921 г. поэт был арестован и расстрелян; в том же августе умирает любимый и чтимый ею поэт А. Блок; с весны 1924 г. Ахматовой фактически запрещалось печататься. В 1930-е гг. репрессии обрушились едва ли не на всех её друзей и единомышленников. Они коснулись самых близких ей людей: в 1938-м арестован и осуждён на 5 лет ИТЛ её сын, Лев Гумилев; в том же году Ахматова расстаётся с мужем, Н.Н. Пуниным (арестован и осуждён в 1949 г., в 1953 г. погиб в ИТЛ). В 1946-м — печально известное постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором творчество А. Ахматовой и М. Зощенко подверглось резкой критике, и они исключены были из Союза писателей СССР. В 1949-м — вторично осуждён на 10 лет ИТЛ сын, Лев Гумилёв. — В те же годы написаны поэма «Реквием», сборник «Из шести книг». В 1950-м от отчаяния, пытаясь спасти от лагерей сына, Ахматова пишет сборник стихов «Слава миру» (фактически, «Слава Сталину» как «прошение на высочайшее имя» — Лидия Чуковская). В 1962 г. закончена «Поэма без героя».
В 1960-е годы творчество Ахматовой получило общемировое признание — поэтесса стала номинантом на Нобелевскую премию, получила литературную премию «Этна-Таормина» в Италии. Оксфордский университет присвоил Ахматовой степень почётного доктора литературы. В мае 1964 года в Музее Маяковского в Москве прошёл вечер, посвящённый 75-летию поэтессы. В следующем году вышел последний прижизненный сборник стихов и поэм — «Бег времени».
Анна Ахматова скончалась в марте 1966 в кардиологическом санатории в Подмосковье. Погребена в посёлке Комарово под Ленинградом.
Автор текста: Горюнов Валерий Валерьевич.
Анна Ахматова
Ахматова (урожденная Горенко) Анна Андреевна (1889–1966) – поэтесса. Ее поэтическая биография начинается не с первой и единственной публикации Анны Горенко в 1907 году, а с первых стихов 1910 года, подписанных псевдонимом «Анна Ахматова». Она вспоминала: «Писать я начала с 11 лет, и все, что я написала до 21 года, действительно никуда не годится». Тем не менее некоторые стихи, написанные за десять лет Анной Горенко, вошли и в «Вечер», и в «Четки», и во все последующие ее прижизненные книги, а на закате дней она вновь вернулась к ним, стала восстанавливать по памяти, задумав новый цикл «Предвечерие», который должен был предшествовать «Вечеру». Таких не сохранившихся «ранних стихов» было более ста, так что первая поэтическая книга семнадцатилетней гимназистки Анны Горенко вполне могла появиться на свет на три года раньше «Вечернего альбома» семнадцатилетней гимназистки Марины Цветаевой. В год издания ста одиннадцати стихотворений цветаевского «Альбома» состоялось венчание двадцатилетней Анны Горенко, ставшей Анной Гумилевой. А вскоре в печати появились первые стихотворения не Анны Гумилевой-Горенко, а Анны Ахматовой. Это был не просто литературный псевдоним, каковых в ту пору появилось немало. Трудно представить едва ли не самых знаменитых поэтов Серебряного века – Федора Сологуба, Игоря Северянина, Андрея Белого, Эллиса – с их подлинными фамилиями – Тетерников, Лотарев, Бугаев, Кобылянский. Но Анна Горенко, став Анной Ахматовой, сделала гораздо большее. Она восстановила родовые корни, предопределив тем самым не только свою поэтическую судьбу, но и всей женской поэзии XX века. Сама Ахматова упомянула об этом лишь однажды и вскользь, как и о многом другом, что имело решающее значение в ее жизни: «В семье никто, насколько глаз видит кругом, стихи не писал, только первая русская поэтесса Анна Бунина была теткою моего деда». Став Ахматовой, она навсегда отказалась от девичьей фамилии по отцовской линии, но выбрала девичью фамилию прабабки по материнской линии, которая связывала ее узами родства с «русской Сафо» Пушкинской эпохи. Тем самым, утратив родовое, она восстановила свое поэтическое родство. Наиболее известные стихи Анны Буниной появились в 1810–1816 годах. Ровно через столетие «русской Сафо» XX века суждено было стать Анне Ахматовой.
Поэтический дебют Анны Ахматовой состоялся в 1911 году. Почти одновременно ее стихи появились в третьем номере «Всеобщего журнала», в трех номерах студенческого еженедельника «Caudeamus», издававшегося в Париже Николаем Гумилевым, в четвертом номере «Аполлона», в двенадцатом номере журнала «Русская Мысль». Она писала об этом периоде: «Стихи шли ровной волной, до этого ничего похожего не было. Я искала, находила, теряла. Чувствовала (довольно смутно), что начинает удаваться. 25 марта 1911 г. (Благовещенье ст. стиля) Гумилев вернулся из своего путешествия в Африку. В нашей первой беседе он спросил меня: „А стихи ты писала?» Я, тайно ликуя, ответила: „Да». Он попросил прочитать, прослушал несколько стихотворений и сказал: „Ты поэт, надо делать книгу»».
«Вечер» был издан гумилевским «Цехом Поэтов» в 1912 году с предисловием цеховика Михаила Кузмина, отмечавшего: «Мы пишем не критику, и наша роль сводится к очень скромной: только назвать имя и как бы представить вновь прибывшую. Мы можем намекнуть слегка о ее происхождении, указать кой-какие предметы и высказать свои догадки, что мы и делаем. Итак, сударыни и судари, к нам идет новый, молодой, но имеющий все данные стать настоящим поэт. А зовут его – Анна Ахматова».
Сорок шесть стихотворений, вышедших тиражом 300 экземпляров, решили ее судьбу. «Молитесь на ночь, чтобы вам// Вдруг не проснуться знаменитым», – напишет она на склоне лет, проснувшись после «Вечера» самой знаменитой русской поэтессой XX века.
Представляя вновь прибывшую, Михаил Кузмин назвал еще трех: Эренбурга, Мандельштама и Марину Цветаеву, чьи поэтические дебюты состоялись в 1910–1912 годах. У Эренбурга вышла первая книга в Париже, у Мандельштама – первая подборка в «Аполлоне», у Цветаевой в 1910 году – одновременно с первыми стихами, подписанными псевдонимом «Анна Ахматова», – вышел «Вечерний альбом», а в 1912 году – одновременно с цветаевским «Волшебным фонарем» – «Вечер». Цветаева до 1916 года не знала стихи Ахматовой. Об этом свидетельствует ее запись: «1916 год. Лето. Пишу стихи к Блоку и впервые читаю Ахматову». Ахматова делала «Вечер», вне всякого сомнения, уже зная цветаевский «Вечерний альбом», одним из первых рецензентов которого был Гумилев. В ее «Вечере» нет ни одного полудетского стихотворения, с которыми предстала Цветаева. Ахматова, благодаря первым книгам Цветаевой, смогла сразу отсечь все лишнее.
В предисловии Михаила Кузмина имена Ахматовой и Цветаевой впервые названы рядом. С этого времени, при всей полярности поэтических и личных судеб, их уже нельзя будет отделить друг от друга. Но лично с 1910 по 1941 год они не соприкоснулись ни разу, их первая встреча состоялась лишь в последний год жизни Цветаевой. Они встретились, чтобы проститься. История русской литературы знает один подобный пример. Судьба ни разу не свела двух великих прозаиков-современников – Достоевского и Льва Толстого. Цветаева посвятит «царскосельской Музе», «златоустой Анне всея Руси» цикл «Стихи к Ахматовой», не менее значимый, чем ее цикл «Стихи к Блоку». К Ахматовой обращены строки:
. Не отстать тебе! Я – острожник!
Ты – конвойный. Судьба одна.
И одна в пустоте порожней
Подорожная нам дана.
Все это произойдет в 1921 году. Ахматова ответит ей в 1961 году в «Комаровских набросках» из цикла «Венок мертвым»:
. Чудится мне на воздушных путях
Двух голосов перекличка. Двух?
А еще у восточной стены,
В зарослях крепкой малины,
Темная, свежая ветвь бузины.
Это – письмо от Марины.
Так завершилась прижизненная и посмертная голосов перекличка Анны Ахматовой и Марины Цветаевой.
Ахматова ни разу не побывала в Коктебеле у Волошина, ее поэтической колыбелью навсегда остался Петербург и Царское Село. Но для некоторых цеховиков древняя Таврида тоже стала поэтической Меккой. Здесь в 1915 году Цветаева познакомилась с Мандельштамом и под его влиянием полюбила Ахматову. В злополучной статье 1922 года он говорит о богородичных рукодельях московских поэтесс Цветаевой и Анны Радловой, но и петербургская Ахматова тоже попала в число этих рукодельниц, а в том же 1922 году Лев Троцкий в «Правде» назовет эти три имени как основные в начавшейся кампании по искоренению религиозности в русской поэзии. Получалось, что Мандельштам волей-неволей оказался причастным к начавшейся идеологической травле. Цветаева навсегда разорвет отношения с ним. Ахматова восстановит, но в позднейших записках отметит: «В начале 20-х годов (1922) Мандельштам дважды очень резко нападал на мои стихи в печати. Этого мы с ним никогда не обсуждали». Мандельштам был одним из первых, если не самым первым, кто увидел и оценил ее.
Как Черный ангел на снегу,
Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу,
Есть на тебе печать Господня.
Такая странная печать –
Как бы дарованная свыше, –
Что, кажется, в церковной нише
Тебе назначено стоять. –
так писал Мандельштам в 1910 году – еще до выхода «Вечеров». Через десять лет он не открестился, как многие, от своих былых «заблуждений» и не имел никакого отношения к атеистической одури. Наоборот. Именно в начале 20-х годов в статье «Слово и культура» и в других он заговорит об обретении свободы в религии, о том, что «теперь всякий культурный человек – христианин», и в это же время напишет одно из лучших своих молитвенных стихотворений «Люблю под сводами седыя тишины. » и стихотворение о «запечатанных соборах» Московского Кремля, «где и прохладно и темно, // Как в нежных глиняных амфорах // Играет русское вино». С Цветаевой и Ахматовой он вел спор совсем в иной плоскости – эстетической. Но после статьи Троцкого все это будет восприниматься уже совсем иными глазами. А в 1946 году история повторится, но теперь уже не Троцкий, а Жданов процитирует Мандельштама и Юрия Айхенвальда в качестве доказательства «вины» Ахматовой.
То же самое произошло и со статьей Корнея Чуковского «Ахматова и Маяковский», впервые опубликованной в 1921 году в журнале «Дом искусств» (№ 1), а в 1920 году неоднократно звучавшей на его публичных лекциях. Чуковский, нет спору, заговорил о самом важном в поэзии Ахматовой – религиозности. Он запишет через несколько лет: «Зашел к Ахматовой. Она лежит, – подле нее Стендаль. Впервые приняла меня вполне по душе. „Я, говорит, вас ужасно боялась. Когда Анненков мне сказал, что вы пишите обо мне, я так и задрожала: пронеси Господи«». Статья получила широкий резонанс. Константин Федин отметит в рецензии, опубликованной в журнале «Книга и революция» (1921, № 8–9): «Для петербуржцев не нова статья К. Чуковского „Ахматова и Маяковский»: автор выступал не раз с докладом на тему „Две России», и всем известно, что „Россия раскололась теперь на Ахматовых и Маяковских»». В этом «расколе» еще не было той идеологической непримиримости, которая вскоре зазвучит в других статьях. После статьи Льва Троцкого «Внеоктябрьская литература» критики станут вскрывать «нутряную антиреволюционность» Ахматовой, она на долгие годы попадет в число «внутренних эмигрантов». Но Корней Чуковский, как и Мандельштам, еще не ведали, что творят.
«Читая „Белую стаю» Ахматовой, – вторую книгу ее стихов, – я думал: уж не постриглась ли Ахматова в монахини?
У первой Ахматовой означилась какая-то жесткая строгость, и, по ее же словам, губы у нее стали, „надменные«, глаза „пророческие», руки „восковые», „сухие«. Я как вижу черный клобук над ее пророческим ликом.
Не целуют, а пророчат, –
говорит она своему прежнему милому, напоминая ему о грехе и о Боге. Бог теперь у нее на устах постоянно. В России давно уже не было поэта, который поминал бы имя Господне так часто.
Когда идет дождь, Ахматова говорит:
– Господь немилостив к жнецам и садоводам.
Когда жарко, она говорит:
– Стало солнце немилостью Божьей.
Увидев солнечный свет, говорит:
– Первый луч – благословенье Бога.
Увидев звезды, говорит:
– Звезд иглистые алмазы к Богу взнесены.
Вся природа у нее оцерковленная. Даже озеро кажется ей похожим на церковь.
И озеро глубокое синело –
Крестителя нерукотворный храм..
Даже в описании зимы она вносит чисто церковные образы: зима, по ее выражению, „белее сводом Смольного собора».
У всякого другого поэта эти метафоры показались бы манерной претензией, но у Ахматовой они до того гармонируют со всем ее монашеским обликом, что выходят живыми и подлинными.
Изображая петербургскую осень, она говорит:
. и воздух был совсем не наш,
А как подарок Божий – так чудесен, –
и нет, кажется, такого предмета, которому она не придала бы эпитета: „Божий». И солнце у нее „Божье», и мир „Божий», и щедрость „Божья», и воинство „Божие», и птицы „Божьи», и сад „Божий», и даже сирень „Божья». Церковные лица, дела и предметы все чаще появляются у нее на страницах: крестик, крест, икона, образок, литургия, Библия, епитрахиль, крестный ход, престол, солея, Магдалина, плащаница, апостол, святая Евдокия, царь Давид, серафимы, архангелы, ангелы, исповедь, страстная неделя, Вербная суббота, Духов день – это теперь у нее постоянно-исключительно о церкви. Нет, о церкви у нее почти ни слова, она всегда говорит почти о другом, но, говоря о другом, пользуется при всякой возможности крестиками, плащаницами, Библиями. Изображая, например, свою предвесеннюю, предпасхальную радость, она говорит:
А в Библии красный кленовый лист
Заложен на Песни Песней.
Изображая свою печаль, говорит:
Во мне печаль, которой царь Давид
По-царски одарил тысячелетья.
Церковные имена и предметы почти никогда не служат ей главными темами, она лишь мимоходом упоминает о них, но они так пропитали ее духовную жизнь, что при их посредстве они служат ей и для описания природы, и для любовных стихов. Любовные стихи в этой книге не часты, но все же они еще не совсем прекратились; в них та же монастырская окраска:
– Сколько поклонов в церквах положено за того, кто меня любил, – говорит она в одном стихотворении, и, когда в другом стихотворении ее возлюбленный упрекает ее, она по-монашески просит его о прощении:
– Прости меня теперь. Учил прощать Господь.
И ласкает его церковными ласками:
– За то, что всем я все простила,
ты будешь Ангелом моим.
Я у Бога вымолю прощенье
и тебе, и всем, кого ты любишь.
В этих словах, интонациях, жестах так и чувствуешь влюбленную монахиню, которая одновременно и целует и крестит. О скоро поцелуям конец, ибо во многих ее последних стихах говорится, что она как бы умерла для житейского, что, погребенная заживо, она ждет Последнего Суда, что она стала бестелеснее усопших, что на ней почиет тишина, что из ее памяти,
. как груз отныне лишний,
Исчезли тени песен и страстей.
Так что если бы в ее последней книге не было бы ни ангелов, ни плащаниц, ни крестов, если бы в ней не было ни слова о Боге, мы и тогда догадались бы, что они исходят из кельи, отрешенной от земных сует.
„Белую стаю» характеризует именно отрешенность от мира: „По-новому, спокойно и сурово, живу на диком берегу». В этой книге какая-то посмертная умудренность и тихость преодолевшей земное, отстрадавшей души. Уйдя от прежней „легкости», которую Ахматова называет теперь проклятой, от легкости мыслей и чувств, она точно вся опрозрачнела, превратилась в икону, и часто кажется, что она написана Нестеровым (только более углубленным и вещим), изнеможенная, с огромными глазами, с язвами на руках и ногах, –
Уже привыкшая к высоким, чистым звонам,
Уже судимая не по земным законам.
Вообще, ее православие нестеровское. грустное, скудное, сродни болотцам и хилому ельнику. Она последний и единственный поэт православия…»
Чуковский начинал свою статью со столь подробного анализа, как сказали бы современные исследователи, религиозных мотивов в поэзии Ахматовой, для того чтобы перейти к поэзии Маяковского. Ахматова для него – прошлое, Маяковский – будущее. «Похоже, что вся Россия, – констатирует он, – разделилась теперь на Ахматовых и Маяковских. Между этими людьми тысячелетия. И одни ненавидят других. Ахматова и Маяковский столь же враждебны друг другу, сколь враждебны эпохи, породившие их. Ахматова есть бережливая наследница всех драгоценнейших дореволюционных богатств русской словесной культуры. А Маяковский в каждой своей строке, в каждой букве есть порождение нашей революционной эпохи».
Статья Чуковского стала первой ласточкой в создании культа «поэта революции» и последующей маяковизации советской поэзии, а уже Троцкий введет разделение на октябрьскую и внеоктябрьскую литературу. Религиозность поэзии Ахматовой окажется главным обвинением не только в 20—30—е годы, но и в 1946-м, когда, как объяснялось в одной из статей «Правды», «. в некоторых писательских кругах получила хождение нелепая теорийка о послевоенной „передышке», о мифическом праве литературы на „отдых» от идейности и политической определенности». В этом, оказывается, и был весь смысл Постановления ЦК и доклада А.А. Жданова, непостижимый для самой Ахматовой, задавшей «наивный» вопрос: «Зачем великой моей стране, изгнавшей Гитлера со всей техникой, понадобилось пройти всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?» По свидетельству современника, в готовившемся Постановлении значилась не «безыдейная, упадническая», а «религиозная поэзия», но в последний момент Сталина убедили изменить эту формулировку. Ее отголосок остался в докладе Жданова: «Тематика ее поэзии – между будуаром и молельной». Ахматова запишет в 1948 году: «В эту зиму писала работу о „Каменном госте». А Сталин, по слухам, время от времени, спрашивал: „А что делает монахиня?»»
«Монахиня» пережила уничтожение тиражей двух своих книг, вышедших в 1946 году, арест в 1949 году мужа Николая Пунина, второй арест, в том же 1949 году, сына Льва Гумилева и запрет на ее собственные стихи, снятый лишь через десять лет. Но и первые сборники, появившиеся в 1958 и 1961 годах, продолжали оставаться подцензурными. В 1946 году, еще до Постановления, Ольга Берггольц написала Для журнала «Знамя» статью «Военные стихи Анны Ахматовой», которую тут же поставили в ближайший номер, но с некоторыми «поправками». «Поправки, – сообщили ей из журнала, – мы себе позволили сделать самые незначительные и осторожные». И далее шел перечень этих «поправок» с припиской: «Не надо слишком много про бога!» Из статьи «вычеркнули по тем же мотивам» фразу Берггольц вместе с «Молитвой» Ахматовой: «Именно спокойная и уверенная „непоправимая любовь» к родине заставила Ахматову с такой искренностью молиться в 1915 году, в годы Первой мировой войны: „Дай мне горькие годы недуга. » (до конца цитаты). Вот и все». Остальное оставили, изъяв статью целиком из журнала уже после Постановления.
Через десять лет Анна Ахматова встретится с теми же самыми «поправками». Гласных и негласных цензурных запретов и ограничений на любое упоминание Бога после смерти Сталина никто не отменял, а в хрущевскую «оттепель» они еще более ужесточились. Через полгода, но уже не в России, а в Германии, читателем этой же книги окажется поэт Дмитрий Кленовский, который в письме от 8 октября 1961 года поделится своими впечатлениями с архиепископом Сан-Францисским Иоанном (Шаховским). Переписка Дмитрия Кленовского с Иоанном (Шаховским), впервые изданная в 1981 году в Париже, в этом отношении является уникальнейшим документом эпохи. Выдающийся церковный деятель, проповедник и поэт из рода князей Шаховских, владыка Иоанн с 1948 года, почти сорок лет, каждую неделю выступал по «Голосу Америки» с передачами «Беседы с русским народом», многие из которых были посвящены русской поэзии. Одна из его радиобесед 50-х годов была посвящена первым поэтическим сборникам Дмитрия Кленовского. С этого и началась их переписка, длившаяся четверть века, в которой постоянно звучала тема поэзии и судьбы Анны Ахматовой. Письмо 1961 года в этом отношении наиболее характерно. Привожу его почти полностью. Дмитрий Кленовский пишет:
«Вот что меня глубоко взволновало – это советское издание избранных стихов Ахматовой. Как ее осквернили и обокрали! Я не говорю уже о гнусной статье Суркова и о жалкой (вынужденной, конечно, быть таковой) автобиографии Ахматовой. Дело в отборе стихов для книги. Я сравнивал советские и старые тексты стихов, и получилось, что изъяты и не включены в издание, совершенно независимо от художественной ценности, почти все те стихи, где речь идет о религиозных чувствах автора. Мало того: достаточно было присутствия в стихотворении таких слов, как „Бог», „Господь», „Богородица», „ангел», „крест», „молитва», „причастие», „святитель» и проч., чтобы стихотворение было изъято. Я насчитал 140 стихотворений из первых книг А., не включенных в советское издание! Среди 120 включенных, эти слова встречаются не более 10 раз, да и то в самом невинном преломлении. А некоторые стихи даже „исправлены» в угодном смысле, так, например, в строках „таинственные, темные селенья – хранилища молитвы и труда» исправлено на „хранилища безсмертного труда»! Цель сборника была, вероятно: исказить поэтический и человеческий облик Ахматовой, каким он еще сохранился в памяти, в списках, в старых (редчайших теперь) изданиях ее стихов. Горько это видеть. И какое счастье быть поэтом здесь, хоть и печатаешься тиражом в 750, а не в 50 000 экземпляров».
В ответном письме владыка Иоанн, вполне согласившись с Дмитрием Кленовским в оценке Ахматовой и других советских поэтов, однако счел необходимым добавить: «Но будем все-таки справедливы. и, как говорили египетские отцы-пустынники, будем „мантией своей покрывать согрешающего«», отметив при этом: «в России же поэзия, какая там она ни на есть, – производит, как луна, приливы и отливы океана, там „волны от нее ходят»».
Письма двух поэтов Русского зарубежья архиепископа Иоанна Шаховского и Дмитрия Кленовского можно дополнить несколькими выдержками из книги В.А. Черных «Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой» (М., 2008):
1960. Февраль 20. Москва. Сердится на Владимира Николаевича Орлова, редактора ее «Седьмой книги». «Орлов требует, чтобы в стихотворении: „Я научилась просто, мудро жить, // Смотреть на небо и молиться Богу» я заменила чем-нибудь Бога. Чем же прикажете? „Служить единорогу?«»
Мая 20. Остоженка. Отзыв А.А. Суркова на рукопись сборника стихотворений А.А., подготовленный Гослитиздатом: «В интересах самого поэта, чтобы не подставлять ее под ненужные удары придирчивой критики, я бы рекомендовал исключить из сборника содержащиеся в нем религиозно окрашенные стихи».
Октября 23. «Она продолжает терзаться книгой..»
Декабря 3. «Ника Глен принесла на минуту Анне Андреевне из Гослита представленное в редакцию послесловие Суркова. Анна Андреевна была уверена, что Сурков напишет нечто „вяло-благостное», и очень на этом стояла. Он же, как она уверяет теперь, „просто пересказал приснопамятного Андрея Александровича ( Жданова )»».
1961. Февраль 16. Подписана в печать кн.: Анна Ахматова. Стихотворения (1909–1960). М., ГИХА, 1961. Тираж 50 ООО экз. Книге предпослан автобиографический очерк А.А. «Коротко о себе». Послесловие А. Суркова: «Она не поняла и не приняла Октябрьскую революцию, горько и безнадежно тоскуя по разрушенному прошлому, дорогому ее сердцу. Стихами, написанными за последние пятнадцать лет, Анна Ахматова заняла свое, особое, не купленное ценой каких-либо моральных или творческих компромиссов место в современной советской поэзии».
(Апрель). Письмо С.В. Шервинского: «Бесконечно приятно иметь на письменном столе томик Ваших стихов. Это издание все же пристойное. Превосходна Ваша вступительная заметка о себе. О послесловии не говорю, поскольку оно само за себя говорит, и совершенно определенным языком. Я, конечно, получил ее (книгу) в Гослитиздате „из-под полы», как плод если не запретный, то во всяком случае недосягаемый».
Последняя прижизненная книга Анны Ахматовой «Бег времени» (1965) тоже вышла, как она выражалась, «с издательскими мошенничествами» и без «Поэмы без героя», снятой по настоянию Алексея Суркова. Первое не изувеченное цензурой и редактурой издание появилось лишь через одиннадцать лет (Библиотека поэта. Большая серия. Д., 1965, 1979. Составление, подготовка текста и примечания В.М. Жирмунского). «Предлагаемая вниманию читателей книга наиболее полно представляет стихотворное наследие Анны Андреевны Ахматовой, голос которой на протяжении полустолетия выделялся в многоголосном хоре русской поэзии XX века», – отмечалось во вступительной статье. Алексея Суркова, которая, как и предыдущие, говорила сама за себя, но без этих статей не было бы и самих изданий. Таковыми были «правила игры» того времени. «. Я тогда была с моим народом//Там, где мой народ, к несчастью, был», – скажет об этом Ахматова. В пасхальные дни 1946 года она напишет четверостишие, впервые опубликованное в 1971 году:
Я всем прощение дарую
И в Воскресение Христа
Меня предавших в лоб целую,
А не предавшего – в уста.
Таков эпилог трагической поэмы, автором и героем которой была сама Анна Ахматова. Одни из самых проникновенных страниц этой поэмы – молитвенная лирика.
