Виктор Кунин. Друзья Пушкина
В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души.
Другие цитаты
Так повелось, что в современном обществе принято считать человека венцом природы, высшим видом, апофеозом эволюции. Делается сей вывод на том простом основании, что человек теоретически разумен.
Как и у любой гипотезы, у этой есть группа сторонников, причем весьма внушительная. Искренне, хотя и немного наивно, они полагают, что глобальный замысел, а то и сам промысел божий заключался в том, чтобы населить совершенный мир под названием Земля существами, которые в перерыве между войнами занимаются уничтожением полезных ископаемых и экологической системы планеты, стараясь как можно быстрее привести ее в полную негодность. Человек объявлен священной коровой, абсолютом, априори стоящим выше всех, а значит, единственным, кто имеет право хозяйничать в мире по своему усмотрению. Путь из пещер к ядерным электростанциям объявлен единственно правильным и перспективным, ибо нет никого другого, с кем можно было бы сравнить достижения гомо сапиенса.
Обычно концу света предшествует спокойный день. Люди идут на работу, садятся в метро, платят налоги. Никто ни о чем не подозревает. Да и с чего бы? Каждый продолжает делать то, что делал всегда, опираясь на простейшую предпосылку: если сегодня все так же, как вчера, почему завтра что-то должно измениться? Иногда конец света наступает для всех. Иногда для кого-то одного.
Люди — это глупые существа, которые легко поставят собственные желания выше здравого смысла.
Уверенность в себе — это иногда большая глупость. Только дураки не сомневаются.
В лучшее время жизни сердце ответ еще не охлажденное опытом жизни ответ доступно для прекрасного
Юнь Власова запись закреплена
Образ Демона впервые возникает в русском искусстве у Пушкина в стихотворении «Демон». Оно хорошо известно и все же имеет смысл его перечесть, поскольку поэт отчетливо раскрывает тему, столь занимавшую и Лермонтова, и Врубеля.
Стихотворение было опубликовано в 1824 году. Цензура, к счастью, не вникла в содержание стихотворения, а современники решили, что в нем дан психологический портрет Александра Раевского. Пушкин был вынужден дать разъяснения, но как бы не от своего имени.
«В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души.
Недаром великий Гёте называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения, и в сжатой картине начертал отличительные признаки и печальное влияние оного на нравственность нашего века».
Для Пушкина момент отрицания не носит рокового характера, а лишь утраты юношеских грез и мечтаний, с обретением нового взгляда на действительность, без крайностей и противоречий романтического мироощущения, поскольку он изначально обладал классическим миросозерцанием, вступая в жизнь в условиях Ренессанса в России, как ныне это прояснивается окончательно. Поэтому он сформировался не как романтик, а как классический поэт, при этом именно как поэт Высокого Ренессанса, как Рафаэль.
Да и кто этот Демон? Падший ангел? Двойник Онегина или Печорина, в которых проступает демоническое как отличительная черта самодовлеющей личности, что находили и у Леонардо да Винчи? В поэме образ Демона обрисован как бы изнутри, от него исходит сияние.
Сохранилось свидетельство о том, как Врубель говорил о Демоне: он «олицетворяет собой вечную борьбу мятущегося человеческого духа, ищущего примирения обуревающих его страстей, познания жизни и не находящего ответа на свои сомнения ни на земле, ни на небе». Врубель вообще связывал своего Демона с даймоном Сократа, правда, почему-то воспринимая понятие слова «демон» как «душа». Впрочем, Душа у неоплатоников активное начало Мира. Стало быть, художник отходит от образа Демона у Пушкина и Лермонтова; у них Демон однозначно отпавший от Бога ангел, то есть Люцифер, «первенец творенья», «светоносный», «злобный гений». В представлении художника Демон скорее Фауст, которому служит Мефистофель как его «душа». Или Люцифер, который вочеловечился, и не находящий ответа своим сомнениям ни на земле, ни на небе.
Врубель выделяет «демоническое» в человеческом облике от «монументального Демона», от ангела, отпавшего от Бога, то есть Люцифера. Это ценное свидетельство, и оно соответствует проявлениям «демонического» начала в человеческой природе. Это «демоническое» присутствует в Гамлете и в Печорине в иллюстрациях Врубеля. Можно сказать, оно проступает во многих картинах и портретах художника, поскольку «демоническое» находилось в его личности как дар гения, как эманация творческой энергии, ставшей однажды неуправляемой.
Томашевский Б.: Пушкин. Книга первая
Глава III. Юг.
27. «Демон» и кризис 1823 г.
Владимир Федосеевич Раевский, арестованный 6 февраля 1822 г., был заключен в Тираспольскую тюрьму. Но и из тюрьмы он поддерживал связи с друзьями. До нас дошли стихи Раевского, писанные им в заключении и адресованные кишиневским друзьям. В этих стихах автор в первую очередь обращался к Пушкину. Таково стихотворение «К друзьям». По-видимому, ответом на это послание является недоконченный черновик стихотворения Пушкина «Не тем горжусь я, мой певец». Стихотворение должно было начинаться строками:
Недаром ты ко мне воззвал
Из глубины глухой темницы.
В нем развивается тема пересмотра пройденного пути.
Не тем горжусь, что иногда
Мои коварные напевы
Смиряли в мыслях юной девы
Волненье страха и стыда,
Не тем, что у столба сатиры
Разврат и злобу я казнил,
И что грозящий голос лиры
Неправду в ужас приводил.
Еще большее впечатление произвело на Пушкина второе послание Раевского «Певец в темнице». Оно прямо призывало к пересмотру всей прошлой жизни:
О мира черного жилец!
Сочти все прошлые минуты,
Быть может, близок твой конец
И перелом судьбины лютой!
Ты знал ли радость — светлый мир,
Души награду непорочной?
Что составляло твой кумир —
И дальше следовали подобные же вопросы, вызывавшие на исповедь. 211
В черновых тетрадях Пушкина сохранилось несколько набросков одного стихотворения, являющегося, по всем признакам, ответом на это послание В. Раевского.
Ты прав, мой друг, напрасно я презрел
Дары природы благосклонной.
Я знал досуг, беспечных муз удел
И наслажденья лени сонной.
И далее Пушкин отвечает на вопросы, поставленные Раевским. В итоге такого пересмотра своего жизненного опыта Пушкин выдвигает две темы. Первая — разочарование в некотором ложном идеале, вторая — жалоба на то, что голос поэта не доходит до толпы.
К первой теме относятся стихи:
Разоблачив пленительный кумир,
Я вижу призрак безобразный.
Но что ж теперь тревожит хладный мир
Души бесчувственной и праздной?
И далее следуют еще две строфы. Вот вторая из них:
Что ж видел в нем безумец молодой,
Чего искал, к чему стремился,
Кого ж, кого возвышенной душой
Боготворить не постыдился!
Вторая тема выражена в стихах:
Я говорил пред хладною толпой
Языком истины свободной,
Смешон глас сердца благородный.
И непосредственно за этим дается печальная картина действительности, подвергающейся всем бедствиям тирании и рабства:
Везде ярем, секира иль венец,
Везде злодей иль малодушный,
А человек везде тиран, иль льстец,
Иль предрассудков раб послушный.
Эти две темы — разочарование в ложном идеале и бессилие слова перед хладной толпой — повторяются в стихотворении 1823 г., также оставшемся недоработанным и, по-видимому, адресованном тому же В. Ф. Раевскому. В этом стихотворении черты ложного идеала выступают более явственно. Уже написав стихотворение, первоначально начинавшееся стихом «Мое беспечное незнанье», Пушкин начал набрасывать к нему начало, но не довел его до завершения:
Бывало в сладком ослепленье
Я верил избранным душам,
Я мнил — их тайное рожденье
Угодно властным небесам,
На них указывало мненье.
Далее написан один только стих, намечающий тему разочарования в «избранных» людях:
Едва приближился я к ним.
Эта мысль была едва намечена в черновиках стихотворения «Ты прав, мой друг, напрасно я презрел»:
Встречались мне наперсники молвы,
Но что ж в избранных я увидел?
Ничтожный блеск.
Та же мысль отразилась во второй главе «Евгения Онегина», написанной в том же 1823 г. Характеризуя романтические увлечения Ленского, Пушкин писал в VII строфе главы (в беловой рукописи; в печати эти стихи изменены):
Он знал и труд, и вдохновенье
К чему-то жизни молодой
Неизъяснимое влеченье,
Страстей мятежных буйный пир,
И слезы и сердечный мир.
Первый стих тождествен со стихом из послания В. Раевскому:
Младых бесед оставя блеск и шум,
Я знал и труд и вдохновенье,
И сладостно мне было жарких дум
Уединенное волненье.
Вообще стихи, в которых дается характеристика Ленского, написаны в круге тем, поставленных в послании к В. Раевскому.
Следующая, VIII, строфа начинается со стихов:
Он верил, что душа родная
Соединиться с ним должна.
Заключительные стихи строфы и развивали тему, намеченную в приведенных начальных стихах стихотворения 1823 г. «Бывало в сладком ослепленье». Эти заключительные стихи имеют три редакции. В печати они не появились, хотя и находятся в рукописи, с которой печаталась вторая глава. По-видимому, их не пропустила цензура. Вот две последние беловые редакции этих стихов. Первая:
Что есть избранные судьбами,
Что жизнь их — лучший неба дар —
И мыслей неподкупных жар
И гений власти над умами
Добру людей посвящены
В окончательной редакции эти стихи читаются:
Что есть избранные судьбами,
Людей священные друзья;
Что их бессмертная семья
Неотразимыми лучами
Когда-нибудь нас озарит
И мир блаженством одарит.
Совпадение со стихотворением «Бывало в сладком ослепленье» достаточно полное, кроме одного: в характеристике Ленского совершенно отсутствует доля разочарования. Ленский восторженно верит в то, что разоблачает Пушкин в своих посланиях. Романтическая теория «избранных людей» конкретизуется в стихах 1823 г. в законченный поэтический образ:
Мое беспечное незнанье
Лукавый демон возмутил,
И он мое существованье
С своим навек соединил.
Я стал взирать его глазами,
Мне жизни дался бедный клад,
С его неясными словами
Моя душа звучала в лад.
И в дальнейших стихах Пушкин выражает свое разочарование словами стихотворения «Ты прав, мой друг, напрасно я презрел»:
Взглянул на мир я взором ясным
И изумился в тишине;
Ужели он казался мне
Чего, мечтатель молодой,
Ты в нем искал, к чему стремился,
Кого восторженной душой
Боготворить не устыдился?
Итак, «пленительный кумир» послания 1822 г. и «демон» — одно и то же. С этим же образом связано и восторженное представление романтика об «избранных людях». Непосредственно после этого Пушкин переходит ко второй теме:
И взор я бросил на людей,
Увидел их надменных, низких,
Жестоких, ветреных судей,
Глупцов, всегда злодейству близких.
Пред боязливой их толпой,
Жестокой, суетной, холодной,
Смешон глас правды благородной,
Напрасен опыт вековой.
Вы правы, мудрые народы,
К чему свободы вольный клич!
Стадам не нужен дар свободы,
Их должно резать или стричь,
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
«Демон», последние стихи переходят в другое стихотворение — «Свободы сеятель пустынный».
«Демону» имел еще одну промежуточную ступень. Попытка иной обработки этих стихов находится среди черновиков «Евгения Онегина». Семь стихов, написанных Пушкиным, по своему строю соответствуют началу онегинской строфы. Возможно, что они предназначались для характеристики Онегина:
Мне было грустно, тяжко, больно,
Но одолев меня в борьбе
Он сочетал меня невольно
—
Я стал взирать его очами,
С его печальными речами
Мои слова звучали в лад.
Этот набросок не нашел себе места в «Евгении Онегине». Вслед за ним был написан «Демон».
«Мнемозине». Еще до появления в печати стихотворение широко было известно друзьям и знакомым Пушкина. А. И. Тургенев писал Вяземскому 29 ноября 1823 г. о Пушкине: «Он написал другую пиесу: „Мой демон“. Ее хвалят более всех других его произведений». 212 Жуковский благодарил Пушкина за это стихотворение: «Обнимаю тебя за твоего Демона. К чорту чорта! Вот пока твой девиз» (письмо 1 июня 1824 г.). Конечно, Жуковский понял стихи в желательном для него смысле.
Стихотворение встретило отзывы в критике. В. Ф. Одоевский писал о нем в следующем выпуске «Мнемозины»: «С каким сумрачным наслаждением читал я произведение, где поэт России так живо олицетворил те непонятные чувствования, которые холодят нашу душу посреди восторгов самых пламенных. Глубоко проникнул он в сокровищницу сердца человеческого. ». 213 В «Сыне отечества» в «Письме на Кавказ» говорилось: «Демон есть одно из минутных вдохновений гения, которыми Поэт изливает свои чувствования, не думая о плане и о цели. Демон Пушкина не есть существо воображаемое: автор хотел представить развратителя, искушающего неопытную юность чувственностью и лжемудрствованием. В нескольких стихах начертана живая картина, под которой Байрон не постыдился бы подписать своего имени». 214 «не есть существо воображаемое», основано на общем мнении, что «Демон» портретен и в нем Пушкин изобразил Александра Раевского. По-видимому, именно этот отзыв вызвал заметку Пушкина, которую он предполагал напечатать от третьего лица: «Думаю, что критик ошибся. Многие того же мнения, иные даже указывали на лицо, которое Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихотворении». Далее Пушкин указывает иную, «более нравственную» цель стихотворения. И Пушкин переходит к характеристике своего стихотворения: «В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противоречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне отразить сей дух отрицания или сомнения?».
«Кавказском пленнике» и в «Демоне» обрисован один и тот же романтический идеал. «Демон» написан в 1823 г., когда Пушкин уже работал над второй главой «Евгения Онегина». Но стихотворение осуществляет более ранний замысел, возникший еще в 1822 г., прежде, чем Пушкин приступил к созданию своего романа. «Демон» и «Евгений Онегин» знаменуют один и тот же поворот творческого пути Пушкина. Смысл его — преодоление романтического идеала.
Примечания
211 «Стихотворения Пушкина, обращенные к В. Ф. Раевскому» (Пушкин. Временник Пушкинской комиссии, вып. 6, стр. 41—50). Ответные стихи Пушкина и дальнейшая их судьба в лирике Пушкина освещены в статье И. Н. Медведевой «Пушкинская элегия 1820-х годов и „Демон“ (там же, стр. 51—71).
212 Остафьевский архив князей Вяземских, т. II, стр. 368.
213 Мнемозина, 1825, кн. IV, стр. 35. Вышла в свет в октябре 1825 г.
214 3, стр. 309. Эта часть письма подписана «Д. Р. К.» и, по-видимому, писана Гречем. Все письма на Кавказ подписаны «Ж. К.» и, вероятно, писаны Булгариным. Во всяком случае Греч печатно отрицал свое авторство.
Лотман. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарии.
Глава восьмая.
Fare thee well, and if for ever / Still for ever fare thee well. / Byron — Эпиграф — начало стихотворения Байрона «Fare thee well» из цикла «Poems of separations» («Стихи о разводе»), 1816. («Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай».) Расстаться нынче как приятель. и к строфе L, где дано прощание автора с героями и романом в целом. Ср. стихотворение «Труд»: Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний. (III, 230) Смысл эпиграфа проясняется и текстологически: он появился лишь в беловой рукописи, когда П решил, что восьмая глава будет последней. I, 1—2 — В те дни, когда в садах Лицея / Я безмятежно расцветал. — Автореминисценция из стихотворения «Демон»: В те дни, когда мне были новы Все впечатленья бытия (II, 299). Отсылка эта была понятна читателям пушкинской поры: «Демон», одно из наиболее популярных стихотворений П (опубликованное под названием «Мой демон» в «Мнемозине», 1824. Ч. III), было через два месяца перепечатано в «Северных цветах на 1825 г.» А. А. Дельвига, затем вошло в книгу «Стихотворения Александра Пушкина» (СПб., 1826), а через неполных три года — в новое издание «Стихотворения Александра Пушкина» (СПб., 1829). В. Ф. Одоевский посвятил ему специальное рассуждение в статье «Новый демон» (Мнемозина. 1824. Ч. 1). Статья эта, а также, быть может, устные споры вокруг стихотворения, по мнению Ю. Г. Оксмана, вызвали пушкинский набросок статьи (См.: Пушкин А. С. Собр. соч. В 10 т. М., 1976. Т. 6. С. 453). Отсылка к «Демону» имела глубокий смысл: стихотворение, написанное в момент творческого перелома, создало первую у П концепцию его собственного духовного развития. Сам П резюмировал ее так: «В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души» (XI, 30). Таким образом, история души автора рисовалась как смена первоначальной наивной ясности периодом острых сомнений, за которым последует спокойное, но глубокое охлаждение. В творчестве П имелась и другая, хотя и близкая концепция его эволюции. Уже в 1819 г. П написал стихотворение под выразительным названием «Возрождение», где намечена триада: «первоначальные, чистые дни» — «заблужденья» — «возрождение». Мысль о возврате к чистому истоку душевного развития: Душе настало пробужденье (II, 406) — Я мню и о тебе, исподняя одежда, Что и тебе спастись худа была надежда! А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи, Когда для пирогов она у ней топилась; И тем подобною Дидоне учинилась. А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песок И весь седалища в нем образ напечатал. И сказывали те, что ходят в тот кабак, Что виден и поднесь в песке сей самый знак — все это уморительно» (XIII, 64). То, что «Золотой осел» и «Елисей» противопоставлены чтению Цицерона как равнозначные, обнаруживает и природу их истолкования. 6 — Весной, при кликах лебединых. — реминисценция стиха Державина: «При гласе лебедей» («Прогулка в Царском Селе». — Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 172). Современный П читатель легко улавливал эту отсылку. Пейзаж Царского Села был для П связан с образами XVIII в., и это делало естественными державинские ассоциации. Однако для читателя последующих эпох, утратившего связь с воспоминаниями поэзии Державина, стихи эти стали восприниматься как типично пушкинские и определили цепь отсылок и реминисценций в последующей русской поэзии (И. Ф. Анненский, А. А. Ахматова и др.). См.: Д. С. «Сады Лицея» // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9. 9 — Моя студенческая келья. — Студенческая келья — сознательная отсылка к лицейской лирике, в которой образ «кельи» исключительно устойчив. Ср. картину посещения «кельи» Музой: На слабом утре дней златых Венком из миртов молодых И, горним светом озарясь, Влетала в скромну келью. (I, 124—125) В беловой рукописи восьмая (девятая, по первоначальному счету) глава содержала развернутую концепцию поэтической эволюции П : В те дни — во мгле дубравных сводов Близ вод текущих в тишине В углах Лицейских переходов Являться Муза стала мне Моя студенческая келья Доселе чуждая веселья Вдруг озарилась — Муза в ней Открыла пир своих затей; Простите игры первых лет! Я изменился, я поэт В душе моей едины звуки В размеры сладкие бегут. Везде со мной, неутомима ( Amorem canat aetas prima ) Все про любовь да про любовь Я вторил ей — младые други, В освобожденные досуги, Они пристрастною душой Ревнуя к братскому союзу Мне первый поднесли венец Чтоб им украсил их певец О торжество невинных дней! Твой сладок сон души моей. И свет ее с улыбкой встретил Успех нас первый окрылил И в гроб сходя благословил И Дмитрев не был наш хулитель И быта русского хранитель Скрижаль оставя, нам внимал И ты, глубоко вдохновенный Всего прекрасного певец, Ты, идол девственных сердец, Не ты ль, пристрастьем увлеченный И к славе чистой призывал (VI, 620—621). Первоначальный вариант имел отчетливо полемический смысл: развиваясь на фоне обострившейся в критике 1829—1830 гг. дискуссии о литературной аристократии и резких нападок Полевого на карамзинскую традицию, концепция П тенденциозно акцентировала близость его к карамзинизму. Литературными учителями и крестными отцами музы были названы не только Державин, но и Карамзин («быта русского хранитель»), Жуковский («идол девственных сердец») и даже Дмитриев. П сознательно преподносил читателю стилизованную и тенденциозную картину. Он прекрасно помнил, что отношение к его литературному дебюту со стороны признанных авторитетов карамзинизма было далеким от безусловного признания. Еще познакомясь лишь с журнальными (неполными) публикациями «Руслана и Людмилы», Дмитриев прислал Карамзину резкий отзыв о поэме, содержание которого нам известно из пересказа в письме последнего. Карамзин отвечал Дмитриеву: Пусть молодежь воспевает любовь, пожилые — сраженья Прежде я милую пел, войны теперь воспеваю В издании «Стихотворения Александра Пушкина» (СПб., 1826) поэт поставит этот стих (в его втором, неискаженном варианте) эпиграфом. Издание 1826 г. было задумано как итог всего сделанного П в поэзии — издатели в предисловии предлагали читателям исторически взглянуть на творчество поэта: «Любопытно, даже поучительно будет для занимающихся словесностью, сравнить четырнадцатилетнего Пушкина с автором Руслана и Людмилы и других поэм. Мы желаем, чтобы на собрание наше смотрели, как на историю поэтических его досугов в первое десятилетие авторской жизни» (С. XI). Таким образом, включение этого стиха в обзор поэтического пути в начале восьмой главы возвращало к моменту творческого рубежа, отмеченного первым сборником. Однако цитата имела для П и другой смысл: выход издания 1826 г. совпал с первыми неделями после 14 декабря — декларация поэта о переходе от воспевания любви к поэзии битв неожиданно получила новый смысл. Карамзин, прочитав эпиграф, пришел в ужас и воскликнул: «Что вы это сделали? Зачем губит себя молодой человек!» (свидетельство Бартенева со слов Плетнева, бывшего свидетелем разговора, — Русский архив. 1870. № 7. Стб. 1366). У Карамзина не вызвало никаких сомнений, что «tumultus» относится к событиям 14 декабря. Очевидно, так восприняли и читатели. Это было существенно для П «Грозы полуночных дозоров»), высказал предположение: «Вероятно, у Пушкина было: полночных заговоров » (Русский архив. 1887. № 12. С. 577). Предположение Вяземского не подтверждается наличными рукописями, но вполне соответствует духу третьей строфы. Итак, этапы эволюции рисуются в следующем виде: Лицей — поэзия любви; Петербург — поэзия «буйных споров» и «безумных пиров». Естественным был переход в следующей строфе к ссылке.  В жизни всегда есть моменты, когда нам приходится принимать  В учебной среде, где знания и информация становятся |
