В Небесный Иерусалим: история одного побега
Содержание
Биографическое исследование посвящено необычной судьбе епископа, юродивого, автора аскетических и агиографических произведений, деятеля церковного Сопротивления в Советской России Варнавы (Беляева) 1887–1963).
По излюбленной дороге русских странников – ведущей в Небесный Иерусалим – однажды отправился и гимназист Николай Беляев, будущий епископ Варнава (1887–1963). Странствие его длилось более полувека. Епископ Варнава принадлежал к тому поколению молодых церковных деятелей России, которое вступило в пору своего расцвета накануне революции и было почти полностью уничтожено. Епископу одному из немногих – выпало уцелеть и физически, и духовно. Описанию его жизненного пути – Христа ради юродивого и подпольного писателя, аскета и старца, летописца и «светописца» эпохи – посвящена эта книга. На ее страницах появляются Патриарх Тихон, старцы Зосимовской пустыни, священник П. Флоренский и философ А. Лосев, писатель Б. Садовской и другие известные люди, с которыми пересеклась судьба епископа. Книга обращена к широким читательским кругам, заинтересованным в узнавании правды о истории своей родины и о судьбах Русской Православной Церкви в период гонений на веру.
Предисловие
Впервые услышав о «дяде Коле» (под этим именем скрывался от «официального» мира епископ Варнава), я испытал чувство человека, сделавшего научное открытие. Картина окружающего мира дополнилась важными штрихами. Не то чтобы он стал принципиально другим, но в нем проступили черты, до тех пор скрытые, хотя подспудно и исподволь угадываемые. Черты, помогавшие найти – и поразительно точно – ответы на мучительные вопросы о судьбах Церкви и ее верных детей в этом кровавом и предательском веке. Мрачное начало восьмидесятых годов. Атмосфера иссушающего обязательного атеизма, понурой идеологической бдительности и всеохватывающего партийного бюрократизма. Среди полумертвого от страха и равнодушного ко всему, что не касается материальной выгоды, общества возникали то тут, то там группки молодых людей, затосковавших о духовном преемстве и стремившихся восстановить личную связь с Традицией. В храмах служили неразговорчивые священники, и раздраженные старухи внимательно следили за тем, с той ли («правильной») стороны передаешь свечу к иконе полюбившегося тебе святого.
К тому времени я уже поездил немного по России, повидал некоторые ее сокровенные уголки – ее святые места, оберегавшиеся от народа карательными органами и зоркими глазами тайных соглядатаев. Уже появились знакомые среди уцелевших остатков тех церковных общин, которые встретили девятый вал разбушевавшегося революционного насилия. Но, глядя на какой-нибудь полустанок в бывшей Нижегородской (или, к примеру, Вятской) губернии, на фигуру бредущего по платформе высокого худого старика, одетого в длинный брезентовый плащ (он приехал сюда издалека, почтить могилу подвижника, скончавшегося лет тридцать назад), на обломок чудной и, конечно, чудотворной иконы в крестьянской избе, на непонятным образом сохранившийся дивный храм в лесу, я спрашивая себя: где же прозорливцы, видевшие насквозь душу человеческую, знавшие прошлое и будущее приходивших к ним? где они, в эти страшные годы как будто исчезнувшие, испарившиеся с нашей земли? Неужели они не оставили нам, одиноким среди земного «рая», свой опыт, свои подсказки о том, как избежать коварных ловушек на предстоящем пути?
Обнаруженный «дядя Коля» помогал восполнить этот зияющий, как открытая рана, пробел. Кого из нас не окружали в детстве многочисленные дяди и тети, совсем не родственники, но родственные по добродушному отношению друг к другу, по свойскому пониманию твоих младенческих проблем? Такова была не истребленная еще в России атмосфера общения, сродства старших с младшими: по-соседски, по-семейному. И вот среди этого, по сути своей древнего, отеческого (и отцами вымоленного), быта скрывался «бывший человек» дядя Коля, в холщовой рубашке, широких брюках бродивший по городу, выезжавший в пригородный лес, вооруженный фотоаппаратом и записными книжками. Он был епископ, жил в хибаре, в пролетарском районе, среди простого, подчас грубого и пьяненького, народа. Но он недаром скрывал свое епископство – и не только потому, что это было опасно в те годы: созерцая мир вокруг себя, он молил за него Бога. А для этого нужно было самоуничижение, умаление и полная нищета. Подвиг старчества не может совершаться иначе.
Краешком наши жизни пересеклись на земле матери городов русских. Гуляя с родителями по Крещатику, играя возле роскошных киевских фонтанов или собирая каштаны на Владимирской горке, я вполне мог встретить его взгляд или – что почти вероятно (особенно если учесть тонкое восприятие ребенка) – ощутить его молитву.
В августе 1983 года раскрылся передо мной большой красный сундук с его рукописями. Началась – в сложнейших личных и общественных обстоятельствах – напряженная работа. Времени на раздумья не хватало, надо было спасать наследие одного из тех, кого десятилетиями выжигала из российской жизни советская власть. Разбирая по ночам (в свободное от казенной работы время) архив, я наталкивался на сложные проблемы, в частности, на вековую проблематику российской церковной действительности. Ход событий, впрочем, поставил дело исследования творчества и жизни «дяди Коли» в наилучшие лабораторные условия. Вскоре последовал арест, а затем и предательство со стороны лжебратии, кража архива со стороны тех же мнимых друзей, прикрытые фарисейским высокопарным слогом и братскими лобзаниями. Потом наступила полусвобода, переходный период, именуемый демократией и рынком, в который так трудно – хотя и неизмеримо легче, чем в недавние подсоветские годы, реализовывать дело культуры, писать и издавать книги. Но сами подчас детективные обстоятельства, сопутствовавшие работе, оказались созвучными задачам церковной культуры.
Поэтому надо помнить, что биография епископа, старца, аскета, писателя, как и всякого российского человека нынешней эпохи, связана с болезненными и трагическими сторонами нашего прошлого, с историей человеческой души, насильно загоняемой в рай, озлобляемой и замучиваемой вождями, грехами, страстями (и, конечно, бесами). И пытающейся прорасти к небу плодами, достойными любви. Не будем бояться этих проблем, будем помнить, что правда способствует трезвению, а последнее, с помощью благодати Божией, только одно и способно исцелить закоренелые болезни и вывести к Свету.
В небесный иерусалим история одного побега биография епископа варнавы беляева
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Биограф юродивого епископа Варнавы: он пошел босиком по улице
— Вы являетесь автором научного труда «В Небесный Иерусалим. История одного побега», посвященного исследованию биографии епископа Варнавы. Почему Ваше внимание привлекла личность этого юродивого?
— Это еще в брежневскую эпоху было… Я жил в Киеве, интересовался историей Церкви. Когда мне исполнилось лет двадцать, начал сознательно ходить в храм. Возник вопрос… Как выйти из состояния уныния, отчаяния? В этом состоянии пребывали многие культурные люди того времени, в том числе люди верующие. Что делать? Я решил идти сложным путем: посильно участвовать в независимой общественной жизни, собирать исторические и церковные предания – устные, письменные. Случайно выяснилось, что был такой тайный епископ. Но никто о нем толком ничего не знал, шепотом передавались разные красивые легенды, впоследствии, как это часто происходит, оказавшиеся просто сказками. Наконец одна женщина дала мне адрес келейницы епископа Варнавы. Шел август 83-го года. Той весной, как раз на Светлой неделе, я получил предупреждение в киевском КГБ. Мол, мое поведение несовместимо с «должностью» советского человека. Подъезжаю к дому в микрорайоне Нивки, нахожу квартиру, звоню – дверь открывает старушка, сухопарая, подтянутая. Лариса Семеновна Озерницкая. Она всю жизнь проработала врачом скорой помощи, познакомилась с епископом Варнавой уже в послевоенные годы. Но мне, оказывается, нужна была не она. Лариса Семеновна приютила у себя инокиню Серафиму, келейницу владыки, которая давно ждала кого-нибудь, кто мог бы рассказать миру о ее духовном отце и помочь с публикацией его наследия. Она родилась в 1904 году. Ей уже было без одного года восемьдесят. В тот день я не дождался ее, приехал еще раз. Поговорив со мной, матушка Серафима подвела меня к большому сундуку и нескольким чемоданам, принадлежавшим епископу Варнаве. Внутри находилось огромное количество рукописей: я такого раньше никогда не видел. С этого все и началось.
— Как вы писали книгу? С какими трудностями столкнулись?
— За мной тогда негласно присматривали «органы»: по-видимому, на чердаке девятиэтажного дома, над квартирой, в которой я жил, стояла прослушка. Было ясно, что действовать нужно очень осторожно. И я стал потихоньку разбирать рукописи. Инокиня Серафима к тому моменту более-менее привела их в порядок, что-то переписала. Но все равно – предстояло проделать колоссальную работу. Я почти все свободное от службы в библиотеке время корпел над архивом епископа Варнавы (мне помогала жена Ирина). С одной стороны, анализ источников, сверка списков, с другой – сбор информации о владыке. Я встречался с теми, кто его знал, ездил вместе с матушкой Серафимой в Дивеево, в Нижний Новгород. В библиотеках проводил много времени… Когда в 86-м году меня арестовали, все рукописи и мои черновики были изъяты – несколько мешков. Я расстался с ними на несколько лет. Правда, после обращения в созданный незадолго до этого Советский фонд культуры (к академику Лихачеву и Раисе Горбачевой) большую часть материалов вернули моей жене. Но я продолжил работу над книгой уже после освобождения, в Киеве. Впрочем, изъятие рукописей – это только полбеды… Очень сложно было в тех условиях получить доступ к документам, которые могли помочь восстановить картину церковно-общественной жизни первой половины XX века. В общем-то, эта проблема существует до сих пор… Я в первую очередь пытался определить, в чем заключалось историческое призвание епископа Варнавы и людей его круга. Мне кажется, без этого мы не сможем понять то время, не унаследуем опыт, который приобрела наша страна и Церковь. И вот… В 99-м году вышло, наконец, первое издание моей книги «В Небесный Иерусалим. История одного побега».
— Вписывается ли юродство епископа Варнавы в общецерковную традицию? Была ли в нем какая-то особенность, новизна?
— Скажем так… Все необходимые жесты он сделал: состриг бороду, пошел босиком по улице, стал городить какие-то, казалось бы, несуразные вещи. В советской газете тут же появился фельетон: епископ отправился в Небесный Иерусалим. Вот, мол, до чего фанатизм доводит… Владыка изучал древний опыт. У него дома была дореволюционная книжка Ковалевского «Юродство о Христе и Христа ради юродивые Восточной и Русской Церкви». Там на каждой странице – карандашные пометы. А особенность… Что-то новое… Новый язык! Епископ Варнава говорил, что статус юродивого в наше время не требует совершения экзотических поступков. Веди себя по-христиански, свидетельствуй о божественной истине – и тебя назовут блаженным. При этом можно оставаться в стороне, быть как бы одним из всех, но внутри, в сердце, стремиться к небу.
— Одна из спорных страниц биографии Варнавы (Беляева) – история с подписанием обновленческой декларации. В чем суть конфликта?
— Да, это очень важный момент. Во-первых, декларацию подписало большинство служителей Церкви. Будущий патриарх Сергий подписал. А Варнаву (он тогда был викарным архиереем) сделать это вынудил его непосредственный начальник – епископ Нижегородский Евдоким (Мещерский). Во-вторых, владыка лично даже не ставил своей подписи. Он только сказал, что не выступит против служения на русском языке, если законный православный Собор сочтет такой шаг необходимым. Епископ Варнава позже подчеркивал, что его обманули. Однако он винил прежде всего самого себя. Его ум был традиционно настроен на послушание. Между тем настали времена, подобные раннехристианским, требовалось как раз проявить «святое непослушание». Именно после этого он поехал на покаяние в Зосимову пустынь и принял подвиг юродства.
— При вашем участии был подготовлен и напечатан шеститомник «Основы искусства святости». Каноничен ли труд епископа Варнавы?
— Абсолютно. Он весь построен на цитатах из святых отцов. Другое дело, что после публикации этого сочинения в 90-х годах некоторые неофиты ужаснулись тому, что владыка Варнава не признал патриарха Сергия. Критика «Основ искусства святости» беспочвенна и ужасно безграмотна. Она оскорбляет Церковь, искажает современную церковную историю. Есть такой мифологический текст, который размещен в электронном журнале «Самиздат»… Его автор – некто Сергей Юрьевич Юшкин. Якобы это дипломная работа, защищенная в Свято-Тихоновском университете в 2005 году. Я сотрудничаю с этим вузом. Мне там сообщили, что никто такой работы не защищал, такого студента у них не было. Этот виртуальный Юшкин критикует букву, не понимая духа. Сегодня Русская Церковь выработала цельную позицию в отношении трагических событий прошлого века. Ведь среди новомучеников есть и тихоновцы, и те, кто пошел за Сергием (Страгородским). Все они святы.
— Исследование «В Небесный Иерусалим. История одного побега» можно назвать исчерпывающим? Или есть еще «белые пятна», загадки?
— Это, как говорится, капитальная работа, вводящая в научный оборот большой объем новой информации, исторические и культурологические описания. Конечно, всегда остаются некоторые детали, нуждающиеся в уточнении. Необходимо, к примеру, съездить в Томск и на месте проверить ряд фактов, связанных с фотолетописью владыки времен Великой Отечественной войны. Я хотел бы подготовить исправленное и дополненное издание биографии Варнавы (Беляева).
Глава 8 Последний этап. 1963
Последний этап
Состояние здоровья, сильно пошатнувшегося у епископа еще в заключении, постепенно ухудшалось. Его мучили приступы грудной жабы, удушье, холодели руки; из-за тромбофлебита постоянно болела нога. По его собственному признанию (1954 г.), во время ходьбы, после десяти-двадцати шагов, нужно отдыхать. А в целях экономии порой приходилось идти пешком, трешка на трамвай не всегда имелась. Возвращаясь из города, с трудом и долго поднимался к себе в гору. Иногда падал. (Как-то нес квас, стало плохо, упал. ) Горка вырастала в неодолимое препятствие. Однажды зимой на работе Веру позвали к телефону, дядя Коля передавал (сам он никогда не звонил, в крайних случаях просил кого-нибудь из прохожих), что ему плохо и он находится в центре города, на такой-то улице. Он ждал ее в продовольственном магазине, грея руки у отопительной батареи. Она наняла такси, но на горку шофер отказался въезжать. «А я не выйду», – сказал дядя Коля. Тогда таксист обратился к милиционеру, проходившему мимо.
– Укатали Сивку крутые горки, – говорил владыка.
К врачам обращался в исключительных случаях (но весной 1952 года согласился на операцию глаза, которую успешно провела ассистент академика Филатова, окулист Холина) 736 и лекарств почти не принимал. Только уступив просьбам близких, побывал на приеме у знаменитого гомеопата, профессора Попова. «Какой тяжелый больной», – сказал тот. Когда сердце прихватывало особенно сильно, дядя Коля брал под язык одну крупинку гомеопатического лекарства.
В том же году составил список вещей, необходимых в предстоящей дороге, – он все собирался “ехать”, – и напротив графы “молитвослов” сделал характерную приписку: «Молитвенник читать не как «правило», в определенные часы, а вместо Иисусовой молитвы («память Божия»), без определения времени, весь день, во время занятий, еды и прочего (как при изучении греческого языка). И все же это как-то походит на монашеское правило: «Аще убо ясте, аше ли пиете, вся во славу Божию творите», и книжка всегда пред глазами на столе».
Переживал из-за того, что многое не доделано:
– Мы должны подражать жизни своих святых, – говорил епископ. – Путь Христа ради юродивого Николая я прошел, а апостола Варнавы не окончил.
Но голос свыше («Logos») утешил: “Наследники будут строить”.
Закрыта Киево-Печерская лавра, взорвана ночью Троицкая церковь, в которой работала Зина Петруневич. Волна новых гонений на Церковь доставляла его душе тяжкие страдания. Ему было сказано (29 июля 1961 г.) о духе сталинизма: «He верьте – он жив». И тогда же: «Приобретай дом в собственность». Вновь и вновь он сознавал, что только малая Церковь, только малое стадо («дом») может выдержать испытание временем.
В мае 1962 года епископ занес на бумагу знаменательные слова: “При таком положении (здоровья), по сути дела, я делать ничего не могу. (Выходит, что же, на сломку?)» Озерницкой, на вопрос о самочувствии, ответил: “Другие постарше и работают. При запрокидывании головы – головокружение. Очень ослабел. Стал не такой быстрый”. 738
В августе того же года последовала новая запись, взятая им в рамку: “Второй раз предупреждение о внезапной смерти. Плохо запомнил, но «сказано» понятно и кратко”. 739
В город владыка выходил все реже и реже и только с палочкой – из-за боли в ногах: синюшных, отечных, с язвами на голенях. Перестал выходить и в сад, под любимую вишенку. В зиму 1962–1963 годов уже и вовсе на улицу не показывался, сидел в сенях и, приоткрыв дверь, дышал в образовавшуюся щель. Ел все меньше и меньше, спал также очень мало. В это время сильно исхудал и говорил Вере: «Ты думаешь – худеют от пищи. Нет, не от недостаточной еды худеют, а от страха смерти».
Но вот у Ларисы Семеновны не получилось заговеться перед Великим постом. Узнав об этом, епископ пригласил ее в гости в четверг на второй неделе (7 марта н. ст.). «Когда я пришла, – вспоминает Озерницкая, – на столе у владыки стоят оладьи, кетовая икра, рыбные котлеты (все то, что владыка обычно постом не ест). Владыка:
– Не заговлялась ведь.
– Все, что поставлено на столе, всем можно есть. Разве ты не знаешь?» 740
«Вдруг, – пишет мемуаристка, – без всякой видимой причины, на пятой седмице Великого поста (с двенадцатого по восемнадцатое марта старого стиля 1963 года) и, как выяснилось позже, за сорок дней до своей смерти владыка все оставил, то есть перестал читать, перестал писать свои труды, ушел в себя, говорил о своей смерти и, заботясь о келейнице, отвечал на ее вопросы: как поступать в том или другом случае без него».
Главный завет его был простым:
– Я тебя об одном прошу, – говорил он Вере, – не надейся на людей, а надейся только на Бога.
(За несколько лет до этого она однажды удивилась вслух: у людей столько страданий и тягот, а я такая счастливая. На это владыка заметил: подожди, придут такие скорби, что и не понесешь.) Двадцать первого марта (н. ст.)
«С первых чисел апреля, – продолжает Л. С. Озерницкая, – боли в груди участились, усилились, особенно по ночам. Владыка не лечился, а только клал грелки на сердце и левую руку и принимал по полтаблетки валидола (это, можно сказать, гомеопатическая доза в аллопатии). Появилась одышка и изредка головокружения, но владыка в постели не лежал. В ночь под Благовещение ему стало «очень плохо». Ежедневно состояние больного постепенно ухудшается. Выписанные лекарства больной почти не принимает: от них ему хуже.
На первый день Пасхи (Пасха в этом году пришлась на 1/14 апреля) владыка обычно приглашал к себе духовных детей, а в этом году. только на четвертый день пригласил их к себе».
На первый взгляд, казалось, все, как обычно: привычный разговор за чашкой чая. Но на сей раз это была – «прощальная беседа».
«После благословения владыки все сели за стол. Владыка сел в свое самодельное кресло и сказал:
– На первый день Пасхи я так себя плохо чувствовал, что думал, не смогу вас вообще принять, а вот и смог.
После короткой паузы, владыка вдруг согнулся несколько над столом, как бы желая спрятаться, повернул личико влево (так он всегда делал), как бы смущаясь оттого, что надо говорить о себе. Лицо его засияло, глаза засветились неземным благодатным светом. и он сказал:
– Домой пора, домой! Слышу голос. Не хочется. Держат дела. Многое надо окончить.
И, вновь помолчав, добавил:
– Лучше этого времени не будет».
Тут Зина Петруневич, говорившая обычно без умолку при посещениях владыки, перебила его. Он замолк, лицо стало грустным, задумчивым, и весь вечер среди бесконечных рассказов Зины (о знакомых и о родных) не проронил больше ни слова. Только вставил две фразы, относившиеся к поднятым ею темам. Одна касалась умиравшего в те дни опального священника Гавриила Вишневского (у которого епископ в первые дни по приезде в Киев останавливался):
– Умирает о. Гавриил. Многому можно поучиться.
И другая фраза была тоже о смерти:
– Страшно умирать, надо готовиться к смерти.
«С 15 (28 н. ст.) апреля владыка лежать не может (появляется одышка), а сидит днем и ночью в своем кресле, опершись предплечьями рук о бедра и склонив голову к коленям. Глаза закрыты, лицо бледное, сознание ясное, на вопросы отвечает, но сам в окружающей жизни не участвует, почти ничего не ест и не пьет. Ноги сильно отекли. Пульс – сто в минуту, ритмичный, слабого наполнения, дыханий двадцать восемь-тридцать в минуту, температура нормальная. С благословения владыки я пригласила на 16 (29) апреля профессора-медика, Анатолия Петровича Полещука. С профессором владыка разговаривал, рассказал кратко анамнез болезни, жалобы. Отвечал на все вопросы профессора и даже улыбнулся своей милой улыбкой и что-то тихо сказал, когда профессор начал уверять, что здоровье его поправится от лечения. Профессор назначил лекарства и советовал лучше делать уколы камфары, чем принимать ее внутрь. Назначил анализ мочи, крови и ЭКГ, сказав, что у больного инфаркт или глубокий склероз, состояние тяжелое (просил, когда будут готовы анализы, пригласить его снова).
17 (30) апреля владыка принял лекарства один-два раза и отказался их принимать, так как появилась тошнота. Перестал есть и пить. Днем и ночью сидел неподвижно в кресле, не вставая. От уколов, назначенных профессором, отказывался и только после настойчивых просьб келейницы в течение нескольких дней наконец второго мая согласился, и духовная дочь-фельдшерица сделала укол камфары.
3 мая. Владыка продолжал сидеть в кресле с закрытыми глазами и в той же позе. На все вопросы отвечал, поднимая голову, а потом снова отключался от всех и от всего, закрывая глаза, сидя неподвижно днем и ночью. Вечером та же духовная дочь сделала второй укол камфары, но надо сказать, что уколы никакого эффекта не давали: пульс, дыхание без изменений, только нарастает физическая слабость.
С четвертого мая владыка уже не входил в контакт с окружающими.
Была вызвана машина городской скорой помощи: фактически для регистрации врачом факта болезни (так как владыка нигде и никогда не лечился), чтобы можно было оформить справку о смерти без вскрытия».
Приехавшая врач подошла к больному и спросила: «Папаша, что с вами?» Он ничего не ответил. Не глядя больше на больного, она записала: склероз. Давала еще какие-то медицинские советы Ларисе Семеновне, но последней было и так ясно, что «владыка уходит с земли по повелению Божию и ничто из медикаментов помочь не может. Уколы и все лекарства оставили».
Последние две недели (кроме трех заключительных дней перед смертью) епископ сидел, согнувшись, на раскладушке. “Я боялась, – вспоминает инокиня Серафима, – что он упадет, раскладушка низкая.
– Владыка, вы же можете задремать и упасть на пол! Он только говорил:
– Ничего, потерпеть надо. Надо потерпеть – в этом наше спасение.
Я хотела его поднять. Но он сказал:
– Тебе же тяжело. Не надо.
(Жалость к ней переполняла его. «Пойди, купи себе из еды, чего хочешь», – сказал он.)
С раскладушки – по просьбе окружающих – он перешел за стол. Три дня владыка медленно умирал, сидя за ним.
«Владыка еще больше согнулся, – пишет Л. С. Озерницкая, – голова его почти касалась колен. Для облегчения положения умирающего духовные дочери. пододвинули к нему стол, положили на него подушку, на нее – согнутую в локте правую руку владыки и на руку – его голову, повернутую влево: к образам. Левая рука владыки лежала на коленях. В такой позе, с закрытыми глазами, безмолвно и не двигаясь, владыка сидел в кресле * (* Инокиня Серафима помнит, что сидел он не в кресле (кресло было также сделано им самим из досок), а на самодельном табурете. – Ярки. Я. Я.) до смерти. Казалось, что он без сознания, но когда Зина Петруневич начала громко взывать к нему: «Приехала Анна из Москвы» (Зина вызвала ее телеграммой без ведома старца), то владыка приподнял голову, открыл глаза, взглянул в ее сторону и снова ушел от всех, продолжая сидеть неподвижно.
За четыре-пять дней до смерти владыка поручил Зине взять на себя заботы о погребении и похоронить его «в твоем городке” (так он шутливо называл участок земли, который она всеми правдами и неправдами заблаговременно приобрела на Байковом кладбище). Незадолго до этого Зинаида Саввишна проводила в последний путь о. Гавриила и знала, как все оформлять и как “добиваться” разрешения на захоронение. Тогда же епископ попросил, чтобы она сообщила о его кончине митрополиту Киевскому Иоанну: возможно, тот даст какое-либо облачение, хотя бы иерейское. Но Петруневич отказалась выполнить это поручение, а все необходимое удалось своими силами сшить вовремя. Вера, присутствовавшая при разговоре, огорчилась:
– Вас же, владыка, тогда заберут во Владимирский собор.
– Как же ты гордо думаешь, – заметил он. – Скажут: с собаками зарыть. Да еще придут и обыск сделают.
Мария Федоровна с сестрой вспомнили, что дома не закрыли форточку, а Лариса Семеновна отправилась за черным платьем, так что рядом с владыкой остались только трое духовных детей: Вера (инокиня Серафима), Зина Петруневич и Анна Емельяновна, приехавшая из Москвы.
Келейница не успела прилечь отдохнуть, как ее позвала Зинаида Саввишна. Владыка уходил навсегда.
«За время, пока уложили покойного владыку на скамейки, на которых он при жизни отдыхал днем, лицо его совершенно изменилось. С лица исчезла тень скорби, оно помолодело, засветилось». (Казалось, замечает Л. С. Озерницкая, сейчас епископ встанет и сбудет совершать Божественную литургию”.)
Теперь надо было решить, как проводить наставника в последний путь. К митрополиту Вера и Зина не пошли (Зина хорошо знала, как тот всего боится). С 1955 года опять существовали жесткие инструкции, по которым приносить покойного в храм запрещалось. Духовенству также не разрешалось, под угрозой больших неприятностей (вначале выносилось административное предупреждение, присуждался штраф, а в следующий раз могли возбудить уголовное дело), сопровождать усопшего к могиле, служить на кладбище или на дому. Расцвела в огромных масштабах неслыханная ранее практика “заочных отпеваний”. Подавляющее большинство священства не смело нарушать требования светской власти.
Посоветовавшись с Мастридией и Таисией, согласно пришли к мнению, что единственный, кому можно довериться и открыть о смерти владыки, – это о. Алексей Глаголев. Решение замечательно точное, так как о. Алексея можно назвать тем редким христианином, в котором не было страха, в личности и в жизни которого главенствовала любовь ко Христу.
Вера и Зина поняли, что именно этот пастырь сделает все должным образом, поймет масштаб события и их собственное горе.
Петруневич отправилась к о. Алексею и попросила: “Прошу вас именем моего отца: отпойте одного умершего в затворе владыку”. Выслушав ее рассказ, о. Алексей тут же, собрав все необходимое, отправился на Никопольскую улицу. Он, между прочим, одобрил решение духовных дочерей епископа не обращаться к экзарху. «Вы поступили правильно, – заметил он, – потому что владыка Варнава не знал современного положения вещей в Церкви». Итак, в тот же день, шестого мая, в день памяти великомученика Георгия, священник переступил порог “Богом данного” дома. Епископ еще лежал на скамьях, и о. Алексей, приподняв воздух, поразился неземной красоте лица почившего подвижника. Долго и сосредоточенно вглядывался в черты усопшего, затем сказал:
– Да, это лицо настоящего святителя. Как жаль, что я его раньше не знал.
Священник облачил владыку и помазал все его тело маслом, привезенным из Святой Земли (нашлось у Ларисы Семеновны). Началось отпевание.
До погребения на третий день у гроба круглосуточно читалось Евангелие (по благословению о. Алексея).
Старое Байковое кладбище (участок № 1-а). От ворот до могилы гроб несли на руках.
По стечению обстоятельств, могила находится у западной стены Покровского храма, когда-то бывшего на этом месте. (Теперь рядом, неподалеку отсюда, погребены о. Гавриил Вишневский, 3. С. Петруневич, О. С. Петруневич, Л. С. Озерницкая.)
Кто-то, посочувствовав дяде Коле, посоветовал хорошее средство от повышенного давления: корейский народный рецепт, куда должны входить лимон и молоко. Но выдержать курс в тридцать дней не получилось: не хватило денег на покупку лимонов.
Еще один раз поневоле попал в больницу, доставленный туда скорой помощью. Причиной послужила дорожная авария. Владыка шел по улице Свердлова (ныне вновь Прорезная), легковая машинана летела на фонарь, разбитые стекла которого осыпали его лицо. В больнице наложили швы.
Варнава (Беляев), еп. Записная книжка № 8, 28
Варнава (Беляев), еп Первый концентр. 10.06.1959.
