7 афоризмов для Дарьи Дезомбре
Романы Дарьи Дезомбре — тот случай, когда читатель, ломая голову над предложенной автором загадкой, параллельно узнает много нового и вместе с детективным сюжетом проглатывает целую лекцию то о творчестве Энгра, то о истории Москвы, то о евгенике. По нашей просьбе писательница, комментируя афоризмы великих, рассказала о том, как рождаются образы персонажей, и поделилась своими мыслями о творчестве, совершенстве и границах дозволенного.
«Творчество — это загадка, которую художник задает сам себе»
Творчество — это процесс, который ты пытаешься контролировать (в конце концов, ведь именно ты пишешь/рисуешь/сочиняешь музыку — нужное подчеркнуть!). Но чем талантливей автор, чем больше он предан работе, тем больше вероятность, что на этом пути с ним произойдет что-то неожиданное. Он — ррраз! — и уйдет в сторону от первоначального плана (и правильно сделает) или вдруг прыгнет «выше своей головы», создав нечто гениальное. Наверное, именно эту, «непредсказуемую», часть творчества Ежи Лец и называл загадкой, которую мы задаем сами себе.
«В сущности, искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь».
Так оно и есть. Кому есть дело до реальности? Да и где ее взять: каждый смотрит на мир через призму своего опыта. Мы всегда отражаем только себя, свое отношение к той или иной проблеме, которая иногда так разрастается, что заслоняет собой целое. И напротив, не замечаем того, что нам неприятно или неинтересно, — и оно оказывается за пределами нашего взгляда. Взгляда — как отражения нашей Вселенной.
«Какого бы персонажа ты ни выдумал, так или иначе он будет выращен из твоего опыта и твоей памяти».
Опыт и память — важная часть творческой составляющей. Но персонажи иногда прорастают из других литературных героев, а то и из героев, подсмотренных на картинах или в кино. И даже так: родной дядя Коля наделяется внешностью с полотна Модильяни и любовной историей, где переплетаются его собственный брак с тетей Люсей и трагедия Расина. Все, все накопленное — и реально пережитое, и придуманное тысячью авторов до тебя — идет в топку: на розжиг творческого огня.
«Совершенствоваться — значит меняться, быть совершенным — значит меняться часто».
Мы можем возразить: Давид Микеланджело — совершенен, а не меняется уже лет пятьсот. На что сэр Уинстон бы нам ответил, что так долго смотреть даже на идеально красивое — скучно. А разве скучное может быть совершенным? Совершенная женщина начала 20-го века — идеальная хозяйка, внимательная мать и добрая прихожанка. Совершенная женщина, наша современница, — это уже нечто совсем другое. Более того, в пределах одной жизни модифицируются представления о совершенстве: то, что мы находим достойным подражания (совершенным) в 17 лет и в 60, — есть большая разница. Так мы вынуждены меняться в погоне за новым совершенством. Вопрос в том, хотите ли вы быть в этом забеге в арьергарде или среди первых? Если второе, то стоит прислушаться к Черчиллю и «меняться часто». А именно — быть любопытным, без конца пробовать раздвигать границы собственных возможностей, а раздвигая их — трансформироваться. Это единственный способ приблизиться к совершенству.
«Надо воспитать женщину так, чтобы она умела сознавать свои ошибки, а то, по ее мнению, она всегда права».
По нынешним временам крайне мизогинное высказывание. Человеку, вне зависимости от пола, слишком часто свойственно считать себя правым. Сомнения — уже признак интеллекта, а им обладает не каждый. Следовательно, если «женщина, по ее мнению, всегда права», значит, Антон Палыч отказывает нам в уме. Грустный вывод.
«Хороший вкус — главный враг творчества».
Главный враг творчества, с моей точки зрения, — элементарная человеческая лень. Но бешеному трудяге Пикассо она была, похоже, не ведома. Это правда, что хороший вкус часто устанавливает нам границы дозволенного. Дозволенного эстетически. Дозволенного этически. Но любые границы, в свою очередь, останавливают поступательное движение вперед, свойственное творчеству. С этой точки зрения Пикассо был абсолютно безвкусен и абсолютно бесстрашен. И гениален, что уж греха таить.
«В искусстве нужна истина, но не искренность».
Загадочное высказывание. Ведь, провозглашая истину, мы искренни, разве нет? Истина — понятие абсолютное. Искренность — соотносится с человеком. В искусстве, в отличие от науки, истины нет, ибо все относительно. И самым важным становится именно самовыражение, честность художника («Я художник, я так вижу»). Искренность.
В сущности искусство зеркало отражающее того кто в него смотрится а вовсе не жизнь
Портрет Дориана Грея. Падение дома Ашеров
© Гальперина Р., перевод на русский язык. Наследник, 2017
© Гурова И., перевод на русский язык. Наследник, 2017
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
Портрет Дориана Грея
Художник – тот, кто создает прекрасное. Раскрыть людям себя и скрыть художника – вот к чему стремится искусство.
Критик – это тот, кто способен в новой форме или новыми средствами передать свое впечатление от прекрасного.
Высшая, как и низшая, форма критики – один из видов автобиографии.
Те, кто в прекрасном находят дурное, – люди испорченные, и притом испорченность не делает их привлекательными. Это большой грех.
Те, кто способен узреть в прекрасном его высокий смысл, – люди культурные. Они не безнадежны. Но избранник – тот, кто в прекрасном видит лишь одно: Красоту.
Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и все.
Ненависть девятнадцатого века к Реализму – это ярость Калибана, увидевшего себя в зеркале. Ненависть девятнадцатого века к Романтизму – это ярость Калибана, не находящего в зеркале своего отражения.
Для художника нравственная жизнь человека – лишь одна из тем его творчества.
Этика же искусства – в совершенном применении несовершенных средств.
Художник не стремится что-то доказывать. Доказать можно даже неоспоримые истины. Художник не моралист. Подобная склонность художника дает непростительную манерность стиля. Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все.
Мысль и Слово для художника – средства Искусства. Порок и Добродетель – материал для его творчества. Если говорить о форме – прообразом всех искусств является искусство музыканта. Если говорить о чувстве – искусство актера.
Во всяком искусстве есть то, что лежит на поверхности, и символ. Кто пытается проникнуть глубже поверхности, тот идет на риск.
И кто раскрывает символ, идет на риск. В сущности, Искусство – зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь. Если произведение искусства вызывает споры – значит, в нем есть нечто новое, сложное и значительное.
Пусть критики расходятся во мнениях – художник остается верен себе.
Можно простить человеку, который делает нечто полезное, если только он этим не восторгается. Тому же, кто создает бесполезное, единственным оправданием служит лишь страстная любовь к своему творению.
Всякое искусство совершенно бесполезно.
Густой аромат роз наполнял мастерскую художника, а когда в саду поднимался летний ветерок, он, влетая в открытую дверь, приносил с собой то пьянящий запах сирени, то нежное благоухание алых цветов боярышника.
С покрытого персидскими чепраками дивана, на котором лежал лорд Генри Уоттон, куря, как всегда, одну за другой бесчисленные папиросы, был виден только куст ракитника – его золотые и душистые, как мед, цветы жарко пылали на солнце, а трепещущие ветви, казалось, едва выдерживали тяжесть этого сверкающего великолепия; по временам на длинных шелковых занавесях громадного окна мелькали причудливые тени пролетавших мимо птиц, создавая на миг подобие японских рисунков, – и тогда лорд Генри думал о желтолицых художниках далекого Токио, стремившихся передать движение и порыв средствами искусства, по природе своей статичного. Сердитое жужжание пчел, пробиравшихся в нескошенной высокой траве или однообразно и настойчиво круживших над осыпанной золотой пылью кудрявой жимолостью, казалось, делало тишину еще более гнетущей. Глухой шум Лондона доносился сюда, как гудение далекого органа.
Посреди комнаты стоял на мольберте портрет молодого человека необыкновенной красоты, а перед мольбертом, немного поодаль, сидел и художник, тот самый Бэзил Холлуорд, чье внезапное исчезновение несколько лет назад так взволновало лондонское общество и вызвало столько самых фантастических предположений.
Художник смотрел на прекрасного юношу, с таким искусством отображенного им на портрете, и довольная улыбка не сходила с его лица. Но вдруг он вскочил и, закрыв глаза, прижал пальцы к векам, словно желая удержать в памяти какой-то удивительный сон и боясь проснуться.
– Это лучшая твоя работа, Бэзил, лучшее из всего того, что тобой написано, – лениво промолвил лорд Генри. – Непременно надо в будущем году послать ее на выставку в Гровенор. В Академию не стоит. Академия слишком обширна и общедоступна. Когда ни придешь, встречаешь там столько людей, что не видишь картин, или столько картин, что не удается людей посмотреть. Первое очень неприятно, второе еще хуже. Нет, единственное подходящее место – это Гровенор.
– А я вообще не собираюсь выставлять этот портрет, – отозвался художник, откинув голову, по своей характерной привычке, над которой, бывало, подтрунивали его товарищи в Оксфордском университете. – Нет, никуда я его не пошлю.
Удивленно подняв брови, лорд Генри посмотрел на Бэзила сквозь голубой дым, причудливыми кольцами поднимавшийся от его пропитанной опиумом папиросы.
– Никуда не пошлешь? Это почему же? По какой такой причине, мой милый? Чудаки, право, эти художники! Из кожи лезут, чтобы добиться известности, а когда слава приходит, они как будто тяготятся ею. Как это глупо! Если неприятно, когда о тебе много говорят, то еще хуже, когда о тебе совсем не говорят. Этот портрет вознес бы тебя, Бэзил, много выше всех молодых художников Англии, а старым внушил бы сильную зависть, если старики вообще еще способны испытывать какие-либо чувства.
– Знаю, ты будешь надо мною смеяться, – возразил художник, – но я, право, не могу выставить напоказ этот портрет… Я вложил в него слишком много самого себя.
Лорд Генри расхохотался, поудобнее устраиваясь на диване.
– Ну вот, я так и знал, что тебе это покажется смешным. Тем не менее это истинная правда.
– Слишком много самого себя? Ей-богу, Бэзил, я не подозревал в тебе такого самомнения. Не вижу ни малейшего сходства между тобой, мой черноволосый, суроволицый друг, и этим юным Адонисом, словно созданным из слоновой кости и розовых лепестков. Пойми, Бэзил, он – Нарцисс, а ты… Ну, конечно, лицо у тебя одухотворенное и все такое. Но красота, подлинная красота, исчезает там, где появляется одухотворенность. Высокоразвитый интеллект уже сам по себе некоторая аномалия, он нарушает гармонию лица. Как только человек начнет мыслить, у него непропорционально вытягивается нос, или увеличивается лоб, или что-нибудь другое портит его лицо. Посмотри на выдающихся деятелей любой ученой профессии – как они уродливы! Исключение составляют, конечно, наши духовные пастыри, – но эти ведь не утруждают своих мозгов. Епископ в восемьдесят лет продолжает твердить то, что ему внушали, когда он был восемнадцатилетним юнцом, – естественно, что лицо его сохраняет красоту и благообразие. Судя по портрету, твой таинственный молодой приятель, чье имя ты упорно не хочешь назвать, очарователен, – значит, он никогда ни о чем не думает. Я в этом совершенно убежден. Наверное, он – безмозглое и прелестное божье создание, которое нам следовало бы всегда иметь перед собой: зимой, когда нет цветов, – чтобы радовать глаза, а летом – чтобы освежать разгоряченный мозг. Нет, Бэзил, не льсти себе: ты ничуть на него не похож.
– Ты меня не понял, Гарри, – сказал художник. – Разумеется, между мною и этим мальчиком нет никакого сходства. Я это отлично знаю. Да я бы и не хотел быть таким, как он. Ты пожимаешь плечами, не веришь? А между тем я говорю вполне искренне. В судьбе людей, физически или духовно совершенных, есть что-то роковое – точно такой же рок на протяжении всей истории как будто направлял неверные шаги королей. Гораздо безопаснее ничем не отличаться от других. В этом мире всегда остаются в барыше глупцы и уроды. Они могут сидеть спокойно и смотреть на борьбу других. Им не дано узнать торжество побед, но зато они избавлены от горечи поражений. Они живут так, как следовало бы жить всем нам, – без всяких треволнений, безмятежно, ко всему равнодушные. Они никого не губят и сами не гибнут от вражеской руки… Ты знатен и богат, Гарри, у меня есть интеллект и талант, как бы он ни был мал, у Дориана Грея – его красота. И за все эти дары богов мы расплатимся когда-нибудь, заплатим тяжкими страданиями.
Портрет Дориана Грея и Оскара Уайлда
Противостояние: Оскар Уайлд- лорд Генри Уоттон и Оскар Уайлд-Дориан Грей
Те, кто в прекрасном находит дурное, – люди испорченные, и притом испорченность не делает их привлекательными. Это большой грех.
Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и все.
Для художника нравственная жизнь человека – лишь одна из тем его творчества. Этика же искусства – в совершенном применении несовершенных средств.
Художник не стремится что то доказывать. Доказать можно даже неоспоримые истины.
Художник не моралист. Подобная склонность художника рождает непростительную манерность стиля.
Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все.
Мысль и Слово для художника – средства Искусства.
Порок и Добродетель – материал для его творчества.
Во всяком искусстве есть то, что лежит на поверхности, и символ.
Кто пытается проникнуть глубже поверхности, тот идет на риск.
И кто раскрывает символ, идет на риск.
В сущности, Искусство – зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.
Если произведение искусства вызывает споры – значит, в нем есть нечто новое, сложное и значительное.
Всякое искусство совершенно бесполезно.
В Портрете сэр Генри декларирует принципы, впитанные и осуществленные Дорианом Греем: «Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление – это путь к очищению. После этого остаются лишь воспоминания о наслаждении или сладострастие раскаяния. Единственный способ отделаться от искушения – уступить ему.»
Дориан Грей символом жизни избрал полное подчинение своим природным инстинктам, эгоистичным желаниям, порочным наклонностям. В Портрете все это символизирует освобождение личности от оков общепринятой морали.
Думаю, что из этих отрывков очевидно переплетение и сплетение философии Уайлда и Маркиза де Сада. Можно ли говорить о философии Оскара Уайлда? Не могу брать на себя ответственность делать подобные выводы, но все-таки, имея некоторый опыт чтения философской литературы, был бы сдержан в подобных оценках.
Потрет – больше морализирующее произведение, чем философствующее. Цитаты сэра Генри не являются какой-либо системой, это остроумные и противоречивые высказывания, цель которых – встряхнуть и удивить слушателя.
Уайлд безусловно интеллектуал и был знаком с работами Маркиза де Сада. Он читал и произведения психологов, недаром в Портрете он употребляет выражение «психологическая школа».
Читатель, на бытовом уровне воспринимая Портрет Дориана Грея как реальную картинку чьей-то жизни, не в состоянии подняться над текстом и героями книги, воспринимая все описанное буквально.
В книге присутствует еле уловимая горькость (надо понимать – горечь) от переживаний главного героя, что придает яркую и более глубокую атмосферу книги.
…произведение скучноватое.
Оскар Уайльд славится меткими, ироничными, удивительно тонкими высказываниями, которые растащили на цитаты. Я сама встречала несколько его невероятно метких слов, которые буквально приводили меня в восторг.
Есть книги, в которых любишь абсолютно всё, закрывая глаза на недостатки. Есть книги, в которых абсолютно всё бесит. А есть книги, к которым не знаешь, как относится. Так вот, для меня «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда как раз из последней оперы.
Слог автора не пришелся мне по душе, поэтому читать было тяжко, благо, книга небольшая.
На душе остался какой-то неприятный осадок. Вроде бы произведение интересное, оно необычное, и мне было так жалко, что я не оценила эту историю.
В жанровом отношении — смесь романа воспитания с моральной притчей.
Книга откровенно слабая. Больше чем половина книги читается просто ужасно, она насыщена какими-то совершенно безумными диалогами. Логично, что моё мнение будет оспорено со всех сторон тем, что это же бессмертная классика и что я не понимаю глубины всех глубин, но я настаиваю: скучища смертная, вот прям жалею о потраченных времени.
Книга поразила меня своей откровенностью. Читаешь и удивляешься, как низко может пасть человек, будучи поддавшись всем смертным грехам. А ведь сделать это проще простого. Это одно из тех произведений, который должен прочитать каждый.
Этот неподражаемый стиль, за него можно простить многое из того, что читать совсем неприятно. Мастер слова и как он ими играет, словно камушки драгоценные перебирает из той же коллекции Дориана. Что-что, а стиль описания весьма завораживающий, вызывающий восхищение, но и нередко заставляющий перечитывать фразы, спрашивая, а всё ли верно понято?
… все слишком тягомотно, уж извините, поклонники романа.»»»
Среди восторженных откликов и осуждения автора за скучный и назидательный роман прослеживается симпатия к Дориану Грею. И эта симпатия порождена подсознательным желанием читателя побыть в роли зловеще привлекательного и порочно-очаровательного Дориана Грея. Это и есть то неосуществленное подсознательное желание, которым опять же подсознательно страдает читатель. Ведь он бы хотел, хотел все попробовать, испытать, все эти не названные, а только обозначенные легкими мазками порочные увлечения Дориана Грея, он бы хотел, и часто с благоговейным ужасом допускает мысль о тех жутких сексуальных утехах героев Маркиза де Сада, он бы все это хотел бы испытать при одном условии – ЧТОБЫ ЗА ЭТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО!
И это цель и результат талантливейшей литературы. Разбудить подсознание и сознание и познать самого себя, а Уайлд, как, впрочем, и Маркиз де Сад, утверждает именно это – люди боятся познать себя.
Сэр Генри говорит: «Цель жизни – самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность – вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих себя. Они забыли, что высший долг – это долг перед самим собой. Разумеется, они милосердны. Они накормят голодного, оденут нищего. Но их собственные души наги и умирают с голоду. Мы утратили мужество. А может быть, его у нас никогда и не было. Боязнь общественного мнения, эта основа морали, и страх перед богом, страх, на котором держится религия, – вот что властвует над нами».
Что можно возразить словам, сказанным 130 лет назад?
Парадоксальное мышление Оскара Уайлда – это результат его размышлений о противоречиях собственной жизни, о своих эмоциях, привязанностях, переживаниях, разочарованиях.
Выросший в эмоциональной среде, чувственный и ранимый, впитавший, как мне кажется, рациональное мышление отца, Уайлд всю жизнь находился на острии противоречий чувственного и логичного, бессознательного и осознанного собственного «Я».
Сейчас мне личность Уайлда выглядит очень трагичной и скорее – несчастной и одинокой. Он не нашел понимания среди близких людей и среди тогдашних литераторов. Ушел из жизни от случайного заболевания в достаточно молодом возрасте.
Его роман нельзя оценивать с позиций литературы современности – быстрых детективов и почти журналистских текстов, его нельзя читать, прочитав такую безвкусно-примитивную книгу как 50 оттенков, его сложно сравнивать с другими великими авторами. Читается роман легко и 130 лет не состарили его текст. Это роман о трагедии индивидуума и такой личности как Уайлд.
И позволю еще раз почитать те цитаты из Портрета, которые мне понравились и уверен, что вам понравятся и дадут возможность еще раз убедиться в интеллекте и остром уме Оскара Уайлда.:
Но красота, подлинная красота, исчезает там, где появляется одухотворенность. Высокоразвитый интеллект уже сам по себе некоторая аномалия, он нарушает гармонию лица.
В этом мире всегда остаются в барыше глупцы и уроды.
…я человек женатый, а в том и состоит единственная прелесть брака, что обеим сторонам неизбежно приходится изощряться во лжи.
Твой цинизм – только поза.
– Знаю, что быть естественным – это поза, и самая ненавистная людям поза!
Всякий портрет, написанный с любовью, – это, в сущности, портрет самого художника, а не того, кто ему позировал. Не его, а самого себя раскрывает на полотне художник.
– Совесть и трусость, в сущности, одно и то же, Бэзил. «Совесть» – официальное название трусости, вот и все.
Я далеко не одинаково отношусь к людям. В близкие друзья выбираю себе людей красивых, в приятели – людей с хорошей репутацией, врагов завожу только умных. Тщательнее всего следует выбирать врагов. Среди моих недругов нет ни единого глупца. Все они – люди мыслящие, достаточно интеллигентные, и потому умеют меня ценить.
…я действительно не терплю свою родню. Это потому, должно быть, что мы не выносим людей с теми же недостатками, что у нас.
Как это ни печально, Гений, несомненно, долговечнее Красоты. Потому то мы так и стремимся сверх всякой меры развивать свой ум. Высокообразованный, сведущий человек – вот современный идеал. А мозг такого высокообразованного человека – это нечто страшное! Он подобен лавке антиквария, набитой всяким пыльным старьем, где каждая вещь оценена гораздо выше своей настоящей стоимости…
Тем, кто верен в любви, доступна лишь ее банальная сущность. Трагедию же любви познают лишь те, кто изменяет.
– Хорошего влияния не существует, мистер Грей. Всякое влияние уже само по себе безнравственно – безнравственно с научной точки зрения.
– Почему же?
– Потому что влиять на другого человека – это значит передать ему свою душу. Он начнет думать не своими мыслями, пылать не своими страстями. И добродетели у него будут не свои, и грехи, – если предположить, что таковые вообще существуют, – будут заимствованные. Он станет отголоском чужой мелодии, актером, выступающим в роли, которая не для него написана. Цель жизни – самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность – вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих себя. Они забыли, что высший долг – это долг перед самим собой. Разумеется, они милосердны. Они накормят голодного, оденут нищего. Но их собственные души наги и умирают с голоду. Мы утратили мужество. А может быть, его у нас никогда и не было. Боязнь общественного мнения, эта основа морали, и страх перед богом, страх, на котором держится религия, – вот что властвует над нами
Всякое желание, которое мы стараемся подавить, бродит в нашей душе и отравляет нас. А согрешив, человек избавляется от влечения к греху, ибо осуществление – это путь к очищению. После этого остаются лишь воспоминания о наслаждении или сладострастие раскаяния. Единственный способ отделаться от искушения – уступить ему. А если вздумаешь бороться с ним, душу будет томить влечение к запретному и тебя измучают желания, которые чудовищный закон, тобой же созданный, признал порочными и преступными.
Так пользуйтесь же своей молодостью, пока она не ушла. Не тратьте понапрасну золотые дни, слушая нудных святош, не пытайтесь исправлять то, что неисправимо, не отдавайте свою жизнь невеждам, пошлякам и ничтожествам, следуя ложным идеям и нездоровым стремлениям нашей эпохи. Живите! Живите той чудесной жизнью, что скрыта в вас. Ничего не упускайте, вечно ищите все новых ощущений! Ничего не бойтесь! Новый гедонизм – вот что нужно нашему поколению.
Интересно, кто это выдумал, что человек – разумное животное? Что за скороспелое суждение! У человека есть что угодно, только не разум. И в сущности, это очень хорошо.
А как это увлекательно – проверять силу своего влияния на другого человека! Ничто не может с этим сравниться.
– Я сочувствую всему, кроме людского горя. Ему я сочувствовать не могу. Оно слишком безобразно, слишком ужасно и угнетает нас. Во всеобщем сочувствии к страданиям есть нечто в высшей степени нездоровое. Сочувствовать надо красоте, ярким краскам и радостям жизни. И как можно меньше говорить о темных ее сторонах.
– Человечество преувеличивает свою роль на земле. Это его первородный грех. Если бы пещерные люди умели смеяться, история пошла бы по другому пути.
Ах, лорд Генри, хоть бы вы мне посоветовали, как снова стать молодой!
Лорд Генри подумал с минуту.
– Можете вы, герцогиня, припомнить какую нибудь большую ошибку вашей молодости? – спросил он, наклонясь к ней через стол.
– Увы, и не одну!
– Тогда совершите их все снова, – сказал он серьезно. – Чтобы вернуть молодость, стоит только повторить все ее безумства.
В наши дни большинство людей умирает от ползучей формы рабского благоразумия, и все слишком поздно спохватываются, что единственное, о чем никогда не пожалеешь, это наши ошибки и заблуждения.
– Да и вообще лучше не женитесь, Дориан. Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства. И тем и другим брак приносит разочарование.
…женщины не бывают гениями. Они – декоративный пол. Им нечего сказать миру, но они говорят – и говорят премило. Женщина – это воплощение торжествующей над духом материи, мужчина же олицетворяет собой торжество мысли над моралью.
. Я изучаю женщин, как же мне не знать! И, надо сказать, не такой уж это трудный для изучения предмет. Я пришел к выводу, что в основном женщины делятся на две категории: ненакрашенные и накрашенные. Первые нам очень полезны. Если хотите приобрести репутацию почтенного человека, вам стоит только пригласить такую женщину поужинать с вами. Женщины второй категории очаровательны. Но они совершают одну ошибку: красятся лишь для того, чтобы казаться моложе.
… поверхностными людьми я считаю как раз тех, кто любит только раз в жизни. Их так называемая верность, постоянство – лишь летаргия привычки или отсутствие воображения. Верность в любви, как и последовательность и неизменность мыслей, – это попросту доказательство бессилия…
Душа и тело, тело и душа — какая это загадка! В душе таятся животные инстинкты, а телу дано испытать минуты одухотворяющие. Чувственные порывы способны стать утонченными, а интеллект — отупеть.
Расставание души с телом — такая же непостижимая загадка, как их слияние.
— Все мы готовы верить в других по той простой причине, что боимся за себя. В основе оптимизма лежит чистейший страх. Мы приписываем нашим ближним те добродетели, из которых можем извлечь выгоду для себя, и воображаем, что делаем это из великодушия.
…есть иные, более интересные формы близости между мужчиной и женщиной. И я неизменно поощряю их…
Женщины в высшей степени практичный народ. Они много практичнее нас. Мужчина в такие моменты частенько забывает поговорить о браке, а женщина всегда напомнит ему об этом…
Быть хорошим — значит, жить в согласии с самим собой. А кто принужден жить в согласии с другими, тот бывает в разладе с самим собой.
Красивые грехи, как и красивые вещи, — привилегия богатых.
…культурный человек никогда не раскаивается в том, что предавался наслаждениям, а человек некультурный не знает, что такое наслаждение.
…женщины вдохновляют нас на великие дела, но вечно мешают нам их творить.
Секрет сохранения молодости в том, чтобы избегать волнений, от которых дурнеешь.
В страданиях тех, кого разлюбили, всегда есть что-то смешное.
Благие намерения — попросту бесплодные попытки идти против природы. Порождены они бывают всегда чистейшим самомнением, и ничего ровно из этих попыток не выходит.
Ах, эта ужасающая женская память, что за наказание! И какую косность, какой душевный застой она обличает! Человек должен вбирать в себя краски жизни, но никогда не помнить деталей. Детали всегда банальны.
Ведь вся прелесть прошлого в том, что оно — прошлое. А женщины никогда не замечают, что занавес опустился. Им непременно подавай шестой акт! Они желают продолжать спектакль, когда всякий интерес к нему уже пропал. Если бы дать им волю, каждая комедия имела бы трагическую развязку, а каждая трагедия перешла бы в фарс. Женщины в жизни — прекрасные актрисы, но у них нет никакого артистического чутья.
Пожалуй, жестокость, откровенная жестокость женщинам милее всего: в них удивительно сильны первобытные инстинкты. Мы им дали свободу, а они все равно остались рабынями, ищущими себе господина. Они любят покоряться…
Разве притворство — такой уж великий грех? Вряд ли. Оно — только способ придать многообразие человеческой личности.
Мужей очень красивых женщин я отношу к разряду преступников.
Вы никогда больше не выйдете замуж, леди Нарборо. Потому что вы были счастливы в браке. Женщина выходит замуж вторично только в том случае, если первый муж был ей противен. А мужчина женится опять только потому, что очень любил первую жену. Женщины ищут в браке счастья, мужчины ставят свое на карту.
Женщины любят нас за наши недостатки. Если этих недостатков изрядное количество, они готовы все нам простить, даже ум…
Сколько ерунды у нас говорится о счастливых браках! — возмутился лорд Генри. — Мужчина может быть счастлив с какой угодно женщиной, если только он ее не любит.
Воздержание — в высшей степени пагубная привычка. Умеренность — это все равно что обыкновенный скучный обед, а неумеренность — праздничный пир.
я считаю, что лучше быть красивым, чем добродетельным. Но, с другой стороны, я первый готов согласиться, что лучше уж быть добродетельным, чем безобразным.
— А как же искусство? — спросила Глэдис.
— Оно — болезнь.
— А любовь?
— Иллюзия.
— А религия?
— Распространенный суррогат веры.
— Вы скептик.
— Ничуть! Ведь скептицизм — начало веры.
Любовь питается повторением, и только повторение превращает простое вожделение в искусство. Притом каждый раз, когда влюбляешься, любишь впервые. Предмет страсти меняется, а страсть всегда остается единственной и неповторимой. Перемена только усиливает ее. Жизнь дарит человеку в лучшем случае лишь одно великое мгновение, и секрет счастья в том, чтобы это великое мгновение переживать как можно чаще.
Как женщины любят делать рискованные вещи!
Знание пагубно для любви. Только неизвестность пленяет нас. В тумане все кажется необыкновенным.
Всякое преступление вульгарно, точно так же, как всякая вульгарность — преступление. … убийство — всегда промах. Никогда не следует делать того, о чем нельзя поболтать с людьми после обеда…
