Четвертый англоязычный роман Владимира Набокова, жизнеописание профессора-эмигранта из России Тимофея Павловича Пнина, преподающего в американском университете русский язык, но комическим образом не ладящего с английским, что вкупе с его забавной наружностью, рассеянностью и неловкостью в обращении с вещами превращает его в курьезную местную достопримечательность. Заглавный герой книги — незадачливый, чудаковатый, трогательно нелепый — своеобразный Дон-Кихот университетского городка Вэйндель — постепенно раскрывается перед читателем как сложная, многогранная личность, в чьей судьбе соединились мгновения высшего счастья и моменты подлинного трагизма, чья жизнь, подобно любой человеческой жизни, образует причудливую смесь несказанного очарования и неизбывной грусти…
Принеся извинения за «небрежность туалета», Пнин продемонстрировал этот фильм у себя в группе — и Кэти Кис, аспирантка, записанная в семинар сравнительного литературоведения, в котором Пнин выступал как ассистент доктора Гагена, объявила, что Тимофей Павлович был там вылитый Будда, которого ей довелось видеть однажды в каком-то восточном фильме на азиатском отделении. Эта Кэти Кис, пухленькая и по-матерински заботливая девушка, вступившая, вероятно, в двадцать девятую весну своей жизни, при всей своей мягкости была как бы занозой в стареющей плоти Пнина. Лет десять тому назад ее возлюбленным был красивый проходимец, который бросил ее ради маленькой побродяжки, а поздней она оказалась втянутой в какую-то безвылазно сложную, скорей чеховскую, чем достоевскую, любовную историю с инвалидом, который был теперь женат на своей миловидной и ничтожной сиделке. Бедный Пнин колебался. В принципе он не исключал брак. Осиянный своей новою зубопротезной славой, он зашел на одном из семинаров так далеко, что после ухода всех прочих студентов, положив Кэтину руку себе на ладонь, стал поглаживать ее, сидя напротив Кэти за столом и обсуждая с ней стихотворение в прозе Тургенева «Как хороши, как свежи были розы». Кэти едва смогла дочитать до конца, грудь ее распирали вздохи, а рука дрожала на его ладони. «Тургенев, — сказал Пнин, положив ее руку обратно на стол, — был заставляем этой страшной, но им обожаемой певицей Полин Виардо ломать идиота в шарадах и всяких tableaux vivants,[6] а мадам Пушкина произносила: „Ты надоедаешь мне своими стихами, Пушкин“, — а в пожилом возрасте — подумать только! — жена глыбы и колосса, колосса Толстого, гораздо лучше, чем его, любила глупый музыкант с красным ноузом!»
Пнин ничего не имел против мисс Кис. Пытаясь представить себе свою спокойную дряхлость, он со вполне допустимой ясностью видел, как она подает ему плед или наполняет чернилами ручку. Она вполне ему нравилась — но сердце его принадлежало другой женщине.
Кота, как говаривал Пнин, не можно утаить в мешке. И для того чтобы объяснить то унизительное волнение, которое охватило моего бедного друга как-то вечером в середине семестра — когда он получил некую телеграмму и потом добрых сорок минут мерял шагами свою комнату, — следует признать, что Пнин не всегда был холост. Клементсы играли в китайские шашки в отблесках уютного камина в то время, как Пнин, прогрохотав вниз по лестнице, поскользнулся и чуть не повалился им в ноги, как ходатай в каком-нибудь средневековом городе, стонущем от кривды, однако сумел все же удержать равновесие, но для того только, чтоб наскочить на кочергу и каминные щипцы.
— Я пришел, — сказал он, с трудом переводя дух, — чтобы вас извещать или, выражаясь с большей правильностью, спросить вас, может ли ко мне в субботу приходить с визитом женщина — в дневное время, конечно. Это моя бывшая жена, а ныне доктор Лиза Финт — может быть, вы услышали в психиатрических кругах.
Брак почти не изменил их образа жизни, если не считать того, что она переехала в его унылую квартирку. Он продолжал свои штудии в области славистики, она — свои, в области психодрамы и лирического стиховодства, с редкой яйценоскостью, наподобие пасхального кролика, начиненного яйцами, откладывая свои детища по всей квартире, все эти зеленые и розоватолиловые опусы — про дитя, что она хотела бы зачать, про любовников, которых хотела иметь, и про Санкт-Петербург (дань Анне Ахматовой) — каждая интонация, каждый образ и каждое сравнение в них уже были опробованы раньше другими рифмующими кроликами. Один из ее поклонников, банкир и бесцеремонный покровитель искусств, выбрал среди русских парижан влиятельного литературного критика Жоржика Уранского<21>, и за обед с шампанским в кабаре «Уголок» старина Уранский подрядился свой следующий feuilleton[7] в одной из русскоязычных газет посвятить воспеванию Лизиной музы, на чьи каштановые кудряшки он преспокойно возложил поэтическую корону Анны Ахматовой, от чего Лиза разразилась счастливыми рыданьями — точь-в-точь как рыдает какая-нибудь крошка Мисс Мичиган или Королева Орегонской Розы после объявления результатов конкурса. Пнин, которому не все подробности были известны, носил в своем честном бумажнике газетную вырезку с этими бессовестными восторгами и с простодушием зачитывал отрывки из нее то одному, то другому немало над этим потешавшемуся приятелю до тех пор, пока вырезка не стала вовсе уж истрепанной и грязной. Ничего не известно ему было и о более серьезных ее увлечениях, так что он как раз сидел дома и вклеивал обрывки газетной статьи в альбом, когда Лиза позвонила ему из Медона в тот декабрьский день 1938 года и сообщила, что она уезжает в Монпелье с человеком, который понимает ее «органическое я», а именно с доктором Эриком Финтом, и что он, Тимофей, больше никогда ее не увидит. Какая-то незнакомая рыжеволосая француженка зашла к нему, чтобы забрать Лизины вещи, и сказала, ну что, конторская крыса, нет у тебя больше бедной девочки, чтоб ее taper dessus,[8] — а еще месяц-два спустя добралось до него письмо доктора Финта из Германии, выражавшее сочувствие, приносившее ему извинения и заверявшее lieber Herr Pnin,[9] что он, доктор Финт, жаждет сочетаться браком с «женщиной, которая ушла из вашей жизни в мою».
А ну-ка, покажи язык!
Однако на русский язык в 10-м и 11-м классах отведено лишь по одному часу в неделю. Как подготовиться к ЕГЭ по русскому? На что стоит обратить внимание в первую очередь? Об этом c учителем лицея «Воробьевы горы» Евгенией Абелюк беседует обозреватель Наталья Иванова-Гладильщикова.
«Учим не тому, что им придется сдавать»
вопрос: Идея проведения ЕГЭ по русскому языку много раз подвергалась критике специалистов. Как вы считаете, поможет ли этот ЕГЭ преодолеть многие недостатки школьного обучения. языку?
ответ: Мы в школе не учим очень многим вещам. Иногда важнейшим, краеугольным. Не учим слушать других, запоминать свою мысль по ходу разговора, что помогает участвовать в дискуссиях. Тесты ЕГЭ по русскому языку (в основном последнее творческое задание «С», связанное с анализом текста) показали, что многие ученики выпускного класса не умеют выделить в тексте главное, не могут понять, как развивается мысль автора. Главная причина в том, что они не воспринимают текст как авторское высказывание.
о: Именно. Точно так же, не чувствуя движения мысли от параграфа к параграфу, не понимая логики развития курса и по математике, физике, школьники просто читали тексты в учебниках. Просто «делали уроки».
в: Поэтому у них ничего в голове после школы и не остается.
о: Конечно. И творческое задание по ЕГЭ показало, что мы ничему этому не учим. Самые сильные дети с трудом сдают ЕГЭ.
в: Что все-таки посоветовать 11-классникам, узнавшим, что им предстоит сдавать ЕГЭ по русскому?
о: Сейчас продается множество книг для подготовки к ЕГЭ. Мне больше нравятся сборники заданий, выпущенные издательствами «Просвещение» вместе с «Эксмо» (серия ЕГЭ), «Айрис-пресс», «Интеллект-центр». Анализ текста в них предлагается выполнять не сразу. Авторы пошагово подводят к этому, дают алгоритм разбора. Скажем, сначала даются задания, помогающие увидеть основную мысль текста, а затем предлагается найти микротемы. Выполняя эту работу, дети лучше поймут, как автор приходит к главной мысли, как эта мысль развивается.
в: В части «С» выпускникам нужно написать небольшое сочинение по предложенному тексту: аргументированно согласиться или не согласиться с тем, о чем в нем говорится. Чаще это законченные фрагменты публицистических или научно-популярных текстов.
о: Потом ребенку предлагают определить стиль текста (художественный, научный, научно-популярный), то есть ответить на вопрос, с какой целью текст создавался. Опасность в том, что задания настолько формализованы, что и ребенок может отвечать на вопросы только формально. Например: нужно выделить 23 особенности выразительных языковых средств в отрывке. При этом не требуется объяснить, как эти особенности связываются с задачей автора. То есть ученик может формально перечислить: здесь используются однородные члены, эпитеты, метафоры и все.
в: Вы говорили о недостатках контрольно-измерительных материалов.
о: Да. Они существуют. Я могу рассказать еще и о неточно сформулированных вопросах или о неудачных текстах, предлагаемых для анализа. Вот пример такого текста:
(2) Какие бы ни были на самом деле глаза у Лизы, они лишь тогда представали в своей водно-алмазной сущности, если вы вызывали их в памяти.
(3) И тогда этот плоский, невидимый, влажный аквамариновый блеск становился вдруг пристальным и трепещущим, точно капельки солнца и моря попали вам между ресницами.
(4) В жизни глаза ее были прозрачные и светло-синие, оттененные чернотою ресниц, с белками, розовевшими в уголках, и они удлинялись к вискам, где от них по-кошачьему хищно, веерами расходились морщинки».
.. И знаете, на какой вопрос должен ответить ребенок? «Какие качества любимых глаз, описанных автором, позволяют им воздействовать не напрямую?» Нужно указать номер предложения, в котором об этом говорится, и приводятся варианты ответа: 1, 2, 3, 4.
Сам по себе этот набоковский текст очень хорош. Но для экзамена он, конечно, не годится. Можно сломать голову, выполняя это задание.
Еще я хотела бы дать совет составителям экзаменационных материалов: для того, чтобы избежать при выполнении задания формального подхода, ребенку нужно предоставлять больше информации о тексте, который ему предстоит анализировать. Ведь он может не знать, кто такой Лихачев или Олеша. Так вот, «ключи» к заданиям в книжечках для подготовки к ЕГЭ должны сопровождаться культурно-исторической информацией об авторе фрагмента, об этом произведении. Тогда анализ текста станет более осознанным, повысится культура восприятия текста.
Такие задания учат понимать, что за словами стоит мысль, в словах выражается позиция. Многие из нас не умеют за высказыванием говорящего увидеть позицию, вписать чьи-то слова в контекст. До сих пор школа этому не учила.
Если ошибаются редакторы, что же требовать от школьников?
Доцент факультета лингвистики РГГУ Елена Муравенко считает, что единый экзамен слишком сложен для негуманитариев и элементарен для тех, кто собирается поступать на филологические факультеты. Для факультетов лингвистики, например, ЕГЭ катастрофа: они не смогут, например, дать абитуриенту задание по теории языка.
Единый экзамен должен быть дифференцированным. Ведь в гуманитарных классах русский язык изучают гораздо глубже, чем в естественнонаучных. То же самое можно сказать о математике в матклассах. А ведь не за горами переход к профильной школе.
Кроме того, Елена Муравенко считает, что обилие ошибок в контрольно-измерительных материалах делает невозможным получение высшего балла по ЕГЭ. Множество опечаток и неточностей и в книге тренировочных заданий по ЕГЭ: «В каждом варианте есть 34 некорректных задания, на которые невозможно дать ответ. Конечно, в этом пособии опубликованы не те варианты, которые реально будут предложены выпускникам на экзамене, а лишь тренировочные задания. Но за них отвечают три автора, а также ответственный редактор и четверо ответственных за выпуск. И если эти тренировочные задания, изданные тиражом 50 тыс. экземпляров, столь некорректны, то где же гарантия, что задания на предстоящем экзамене будут более корректными?»
Они не сдавали ЕГЭ, но выбились в люди
В столичном Новинском пассаже прошла фотовыставка «Школьные годы чудесные»
Детские снимки известных персон вынесло на всеобщее обозрение агентство Barkstel. Старые фото из семейных альбомов увеличились в объемах и перекочевали на огромные тетрадные листы с кляксами и корабликами. Узнать в этих детских личиках знаменитостей пыталась наш корреспондент Катерина Мигулина.
Спускаясь по лестнице, я чуть было не столкнулась с Андрисом Лиепой он забежал в Новинский пассаж по своим важным делам. Даже не взглянул на себя на одном из стендов. А здесь он улыбчивый беззаботный мальчишка в обнимку с сестрой Илзе. Рядом снимок, где Илзе делает ласточку, опершись рукой об ограждение веранды где-то на даче. Звоню балерине на мобильник. Илзе отвечает: «Извините, говорить не могу, я не в Москве, сейчас начнется спектакль. » Вот она взрослая жизнь ни минуты покоя!
На соседнем стенде юный Борис Немцов, глаза прищурены, сразу видно парень себе на уме, далеко пойдет. А его колоритное фото в стоге сена просто шедевр фототворчества.
Перед организаторами выставки стояла непростая задача многим знаменитостям пришлось днем с огнем искать пожелтевшие снимки. Тем более что детство многих проходило не в Москве. Певица Алена Свиридова отыскала только одну черно-белую фотокарточку, где она, 14-летняя хохотушка, сидит на лавочке с подругой.
Это я с Катей из станицы Отрадная Краснодарского края. Каждое лето я гостила у своей прабабушки Матрены Тимофеевны и знала в этой чудесной станице каждый камушек. Самое счастливое время в моей жизни мы бегали на речку, лазали по деревьям. А цветастый сарафан я вместе с мамой шила, погрузилась в воспоминания Алена.
«Красная Шапочка» Яна Поплавская не захотела говорить о детстве. Видимо, потому, что много в юные годы работала.
Антон Табаков, ныне известный ресторатор, тоже начал сниматься в кино с шести лет, и его ощущения детства связаны с поездками по просторам бывшего СССР. А «школьные годы чудесные» завершились для него в школе рабочей молодежи № 127, где он «освободился от бремени среднего образования».
Большинство снимков стандартные с белыми бантами, в пионерских галстуках, с букетами гладиолусов: будто все из одного инкубатора, из одного класса. Так было принято. Как из «одинаковых» детей в галстуках и фартучках выросли такие яркие личности вот вопрос. Боже мой, эта девчушка с хвостиками и наивными глазенками телезвезда Лолита Милявская. А у Гоши Куценко, Сергея Бондарчука и Игоря Верника в детстве были шикарные шевелюры!
Задумчивый мальчик в кепке Сережа Гинзбург на фото грызет яблоко. «Это меня папа сфотографировал. Выбрал эти снимки потому, что в них есть настроение, поделился режиссер. Идея выставки замечательная. Только грустно, что уже утрачены все иллюзии, которые были в детстве».
Пнин (перевод Б. Носика)
Глава 2
ГЛАВА 2
Утренний перезвон знаменитых уэйндельских университетских колоколов был в самом разгаре.
Лоренс Дж. Клементс, уэйндельский ученый, чьим единственным популярным курсом был курс философии жеста, и его супруга Джоун (урожденная Пенделтон, выпуск 1930 г.), недавно разлучились со своей дочерью, лучшей студенткой отца: Изабел еще первокурсницей вышла замуж за инженера, который, окончив Уэйндел, получил работу в далеком западном штате.
— Кто-то требовал миссис Фойер или Фэйер. Послушай, если ты будешь сознательно пренебрегать всем, что Джордж. (Доктор О. Дж. Курс, семейный врач Клементсов.)
Он хотел. Мог ли бы он прийти для осмотра приблизительно через полчаса? Да, она будет дома. Она безжалостно швырнула трубку.
Он свирепо продолжал топать вверх по лестнице. Она крикнула ему вслед:
Последнее означало «Эволюция здравого смысла», самый знаменитый из его курсов (записалось двенадцать студентов, ни один из которых не имел и малейшего сходства с апостолом), начинавшийся и завершавший ся фразой, которой суждено когда-нибудь стать крылатой: «Эволюция смысла представляет собой в каком-то смысле эволюцию бессмыслицы».
Полчаса спустя Джоун взглянула в окно балконной двери поверх усыхающих кактусов и увидела какого-то мужчину в дождевом плаще, с непокрытой головой, похожей на полированный медный шар. Он с большим энтузиазмом звонил у парадной двери красивого кирпичного дома по соседству. Старый пес, стоявший подле него, имел вид столь же простодушный, что и сам звонивший незнакомец. Мисс Динглдон вышла со шваброй, впустила в дом нерасторопного, важно ступавшего пса и направила Пнина к дощатой резиденции Клементсов.
Родился в Санкт-Петербурге в 1898-м. Родители умерли от тифа в 1917-м. Уехал в Киев в 1918-м. Пять месяцев находился в Белой армии, сперва в качестве «полевого телефониста», потом в военной разведке. После вторжения красных в 1919-м бежал из Крыма в Константинополь. Завершил университетское образование.
«Как говорят по-английски, намного короче говоря: населялся в Париже от 1925, покидал Францию от начала гитлеровской войны. Есть теперь здесь. Есть американский гражданин. Преподаю русского и другие такие предметы в Вандальском университете. От Гагена, главы германского отделения, доступны все рекомендации. Или от Университетского дома холостых вандальских преподавателей».
А что, там ему было неудобно?
Пнин заглянул в розовостенную, всю в белых оборочках комнату Изабел. Хотя небо было из чистой платины, вдруг пошел снег, и его медленный, сверкающий обвал отражался в безмолвном зеркале. Пнин скрупулезно исследовал «Девочку с котенком» Хекера, висевшую над кроватью, а также «Козленка, отставшего от стада» Ханта над книжной полкой. Потом подержал руку на некотором расстоянии от окна.
Джоун метнулась к батарее.
— Увидим. Что там еще не в порядке?
Гости начали разъезжаться. Пнин вскарабкался к себе наверх, сжимая в руке чистый стакан. Энтсвистл и хозяин дома последними вышли на крыльцо. Мокрый снег падал в черноту ночи.
В молчании, с искаженным лицом, все еще не снимая ладонь с мокрой стойки бара, Пнин стал неуклюже сползать с неудобного грибообразного стула, но Финт положил все пять своих длинных чувствительных пальцев ему на рукав.
Это, должно быть, ужасные люди.
— У меня есть аспирин.
Он отвернулся, когда она начала снимать туфли, они шлепнулись об пол, и этот звук напомнил ему давно ушедшие времена.
все еще во власти своего безудержного, сладострастного веселья.
Ya nadela tyomnoe plat’e, (Я надела темное платье, I monashenki ya skromney; И монашенки я скромней; lz slonovoy kosti raspyat’e Из слоновой кости распятье Nad holodnoy postel’yu moey, Над холодной постелью моей.
А водный отец продолжал между тем свой путь и, дойдя до конца аллеи, свернул на боковую улочку, где в бревенчатой избушке с рубиновыми стеклами в створчатых переплетах окон размещался небольшой бар.
Он вышел из кладовки, густо покраснев, взгляд его дико блуждал, и Джоун со смятеньем обнаружила, что лицо его исполосовано невытертыми слезами.
Джоун присела рядом с ним за стол и открыла один из купленных ею журналов.
— Давай, Тимофей, поглядим картинки.
— Не хочу, Джоун. Ты же знаешь, я не могу понять, что есть реклама и что не есть реклама.
— Да ты сиди себе гляди, Тимофей, а я все объясню.
— И все-таки он существует.
— Да, но. Право, так нечестно, Тимофей. Ты сам отлично помнишь, как ты согласился с Лором, что мир разума основан на компромиссе с логикой.
— Согласна, но боюсь, мы отвлеклись от смешной картинки. Вот смотри. Это моряк, это кошечка, а это довольно грустная русалка, которая над ними парит, а теперь взгляни на эти пузыри, над моряком и над кошкой.
чтоб он уходил; левой она указала ему на конверт с радужной рамочкой, лежавший поверх ее пакетов. Заговорщицкая улыбка, которой блеснуло ее лицо, была как бы кратким излoжeниeм письма Изабел; он сграбастал его и вышел, снова на цыпочках, теперь уж не ради шутки.
Бесполезно могутные плечи Пнина продолжали содрогаться. Джоун закрыла журнал и с минуту разглядывала обложку: кукольно-яркие малыши-школьники, Изабел и малышка Гагенов, неупотребительная пока тень деревьев белый шпиль, колокола Уэйндела.
Пнин, не поднимая головы, стал бить по столу вялым кулаком.
(*1) неведомая страна (лат.)
(*3) меблированного пространства (фр.).
(*4) Живые картины (фр.).
(*7) дорогой господин Пнин (нем.).
(*8) эмигрантский, эмигрант (фр.).
(*11) прошу прощения (нем.).
(*12) Оставьте меня, оставьте меня (нем.).
(*13) Ах, нет, нет, нет (нем.).
«кошмар», которому Пнин придает немецкое окончание.
В жизни глаза ее были прозрачные и светло синие и они удлинялись к вискам
— Вы станете просто другим человеком, как я! — кричал ему Пнин.
К чести и Джоун, и Лоренса, они по прошествии весьма недолгого времени научились ценить Пнина в его совершенно уникальном пнинском качестве, несмотря на то что он играл у них в доме скорее роль домового, чем постояльца. Он учинил что-то непоправимое над своим новым обогревателем и при этом угрюмо сказал, что это неважно, так как все равно скоро придет весна. У него была неприятная привычка, стоя на верхней площадке, каждое божье утро не меньше пяти минут старательно чистить одежду, звякая щеткой о пуговицы. И у него завязалась поистине страстная интрига со стиральной машиной Джоун. Хотя ему было запрещено приближаться к машине, снова и снова он попадался на том, что нарушал этот запрет. Отбросив в сторону приличия и осторожность, он совал ей в утробу все, что ему попадалось под руку, — носовой платок, кухонное полотенце, целую гору трусов и рубашек, тайком принесенных из комнаты, — и все лишь ради удовольствия наблюдать через окошечко это зрелище, похожее на бесконечное круженье дельфинов, страдающих от вертячки. Както в воскресенье, убедившись, что рядом никого нет, он не удержался от соблазна, рожденного исключительно жаждой научного познания, и скормил этой мощной машине пару своих парусиновых туфель на резиновой подошве, заляпанных глиной и обзелененных травою: туфли ушли в машину с ужасающим аритмическим звуком, похожим на топот армейского подразделения, переходящего мост, и снова появились на свет, хотя уже и без подошвы, в тот самый момент, когда Джоун вышла из маленькой гостиной за чуланом и сказала с тоской: «Опять, Тимофей?» Однако она простила его, и ей нравилось сидеть с ним за кухонным столом — они грызли орехи или попивали чаек. Дездемона, старая негритянка, которая приходила делать уборку по пятницам и с которой одно время сам Господь Бог каждый день разговаривал запросто («Дездемона, — говорит мне Господь, — этот твой Джордж нехороший человек»), видела однажды, как Пнин в одних плавках, в темных очках, с великолепным православным крестом на широкой груди нежится в таинственном фиолетовом свете своей кварцевой лампы, и с тех пор утверждала, что он святой. Лоренс, поднявшись как-то в свой кабинет, в свое святая святых, в свое тайное логово, хитроумно выкроенное в чердаке, пришел в бешенство, обнаружив там сперва мягкий свет включенной лампы, а потом жирный затылок Пнина, который, укрепившись на своих тоненьких ножках, безмятежно перелистывал в уголке его книги. «Извините, просто тут я немножко пасусь», — вежливо заметил (английский его обогащался не по дням, а по часам) непрошеный гость, взглянув на хозяина через то плечо, которое у него было выше; однако в тот же самый вечер случайная ссылка на редкого автора, беглый намек, молчаливо узнанный даже при малом приближении идеи, этот мятежный парус, маячащий на горизонте как-то незаметно для обоих привели к нежному умственному согласию между двумя мужчинами, которые оба себя чувствовали по-настоящему дома только в их собственном, близком им мире настоящей учености. Человеческие существа бывают земными, рациональными, но бывают также иррациональными, так вот, и Клементс и Пнин принадлежали к этой второй разновидности. После того случая они часто «умствовали», столкнувшись и остановившись в дверях, или на лестничной площадке, или на разных ступеньках лестницы (время от времени меняя позицию и снова поворачиваясь лицом друг к другу), или вышагивая навстречу друг другу взад и вперед по комнате, которая существовала для них в этот момент лишь в качестве, пользуясь пнинским термином, espace meublé.[5] Скоро обнаружилось, что Тимофей представлял собой истинную энциклопедию русских кивков и пожиманий плечами, и помаваний, что он даже занимался их классификацией и мог кое-чем пополнить Лоренсовову картотеку философской интерпретации изобразительных и неизобразительных, национальных и географически обусловленных жестов. Они являли собой приятное зрелище, эти двое, когда начинали рассуждать об эпосе и религии, и Тимофей возносился наподобие амфоры, а Лоренс рубил воздух резким взмахом руки. Лоренс даже снял на кинопленку те жесты, которые Тимофей считал наиболее важными для русской «карпалистики»<18>, то бишь кистевой жестикуляции, и в этом фильме Пнин, обтянутый спортивной рубашкой, с улыбкой Джоконды на губах демонстрировал движения, обозначаемые такими русскими глаголами, как mahnut, vsplesnut, razvesti: свободный взмах одной руки сверху вниз в знак усталой уступки; драматический всплеск сразу обеих рук в знак изумленья и горя; и «разводящее» движение — руки разводятся по сторонам в знак бессилья, резиньяции, сдачи на милость. В заключение Пнин очень медленно демонстрировал, как международный жест помавания пальцем при помощи едва заметного, вроде движения кисти руки при фехтовании, полуповорота превращается из русского набожного символа — «Судья Небесный все видит!» в немецкую палочную пантомиму — «ну, ты дождешься!». «Однако, — добавлял объективный Пнин, — русская метафизическая полиция тоже неплохо умеет ломать физические кости».
Принеся извинения за «небрежность туалета», Пнин продемонстрировал этот фильм у себя в группе — и Кэти Кис, аспирантка, записанная в семинар сравнительного литературоведения, в котором Пнин выступал как ассистент доктора Гагена, объявила, что Тимофей Павлович был там вылитый Будда, которого ей довелось видеть однажды в каком-то восточном фильме на азиатском отделении. Эта Кэти Кис, пухленькая и по-матерински заботливая девушка, вступившая, вероятно, в двадцать девятую весну своей жизни, при всей своей мягкости была как бы занозой в стареющей плоти Пнина. Лет десять тому назад ее возлюбленным был красивый проходимец, который бросил ее ради маленькой побродяжки, а поздней она оказалась втянутой в какую-то безвылазно сложную, скорей чеховскую, чем достоевскую, любовную историю с инвалидом, который был теперь женат на своей миловидной и ничтожной сиделке. Бедный Пнин колебался. В принципе он не исключал брак. Осиянный своей новою зубопротезной славой, он зашел на одном из семинаров так далеко, что после ухода всех прочих студентов, положив Кэтину руку себе на ладонь, стал поглаживать ее, сидя напротив Кэти за столом и обсуждая с ней стихотворение в прозе Тургенева «Как хороши, как свежи были розы». Кэти едва смогла дочитать до конца, грудь ее распирали вздохи, а рука дрожала на его ладони. «Тургенев, — сказал Пнин, положив ее руку обратно на стол, — был заставляем этой страшной, но им обожаемой певицей Полин Виардо ломать идиота в шарадах и всяких tableaux vivants,[6] а мадам Пушкина произносила: „Ты надоедаешь мне своими стихами, Пушкин“, — а в пожилом возрасте — подумать только! — жена глыбы и колосса, колосса Толстого, гораздо лучше, чем его, любила глупый музыкант с красным ноузом!»
Пнин ничего не имел против мисс Кис. Пытаясь представить себе свою спокойную дряхлость, он со вполне допустимой ясностью видел, как она подает ему плед или наполняет чернилами ручку. Она вполне ему нравилась — но сердце его принадлежало другой женщине.
Кота, как говаривал Пнин, не можно утаить в мешке. И для того чтобы объяснить то унизительное волнение, которое охватило моего бедного друга как-то вечером в середине семестра — когда он получил некую телеграмму и потом добрых сорок минут мерял шагами свою комнату, — следует признать, что Пнин не всегда был холост. Клементсы играли в китайские шашки в отблесках уютного камина в то время, как Пнин, прогрохотав вниз по лестнице, поскользнулся и чуть не повалился им в ноги, как ходатай в каком-нибудь средневековом городе, стонущем от кривды, однако сумел все же удержать равновесие, но для того только, чтоб наскочить на кочергу и каминные щипцы.
— Я пришел, — сказал он, с трудом переводя дух, — чтобы вас извещать или, выражаясь с большей правильностью, спросить вас, может ли ко мне в субботу приходить с визитом женщина — в дневное время, конечно. Это моя бывшая жена, а ныне доктор Лиза Финт — может быть, вы услышали в психиатрических кругах.
