Валлери радо жизнь пастера
Сокращенный перевод с последнего французского издания ( 1941 г. ) А.М. Калитеевской
Москва, Издатинлит, 1950 Глава IV
Основанный на средства города университет помещался на улице Цветов. Во вступительной речи на торжественном открытии университета молодой декан дрожащим от волнения голосом выразил свое восхищение по поводу государственного декрета от 22 августа, согласно которому в университетах вводятся два новых правила: во-первых, учащиеся, внося ежегодно незначительную сумму, приобретают право посещать лаборатории для повторения основных опытов пройденного курса; во-вторых, учреждается новый диплом, вручаемый после двух лет теоретических и практических занятий, на основании которого юноши, избравшие промышленную карьеру, получают право занять должность помощника мастера или начальника цеха. Радуясь возможности сделать что-то полезное для этого края и привлечь многочисленных слушателей на новый факультет, Пастер говорил, пытаясь возбудить наиболее апатичные умы:
И поверьте, господа, подобные опыты забываются редко или не забываются вовсе. Это примерно то же самое, как если бы для изучения географии какой-либо страны ученика отправляли путешествовать по этой стране. Такая география запечатлеется в его памяти, потому что он сам видел и знал эти места. Так и ваши сыновья не забудут, что находится в воздухе, который мы вдыхаем, после того как они подвергнут его анализу, когда их руками и на их глазах будут доказаны чудесные свойства элементов, его составляющих».
Вскоре министр писал ректору г-ну Гюйемен, что он счастлив успехами университета в Лилле, «который уже теперь, благодаря блестящему и серьезному преподаванию этого умелого профессора, может конкурировать с наиболее процветающими университетами». Но наряду с этим министр счел необходимым добавить:
«Пусть все же г-н Пастер воздержится от чрезмерного увлечения своей любовью к науке и не упускает из виду, что преподавание в университете, оставаясь на высоте научных теорий, должно для обеспечения полезных результатов и распространения своего благотворного влияния знакомить со всеми практическими применениями этих теорий, которые могут быть использованы в промышленности того района, где находится данный университет».
В июле 1856 года он организует для этих же учеников экскурсию в Бельгию. Он заставляет их посещать фабрики, доменные печи, металлургические цеха, забрасывает их со свойственной ему ненасытной любознательностью вопросами, счастливый возможностью вызвать у этих юношей желание научиться большему. Из этих экскурсий все ученики возвращались с еще большим рвением к работе: в некоторых разгорался тот священный огонь стремления к знаниям, зажечь который так стремился Пастер.
Фраза из его речи в Лилле: «В области наблюдений счастливая случайность выпадает лишь на долю подготовленных умов», может быть полностью применена к нему самому. Летом 1856 года лилльский фабрикант Биго, подобно многим другим, испытал большие затруднения при изготовлении спирта из свеклы. Он обратился за советом к молодому декану. Возможность оказать услугу, сообщить результат своих опытов многочисленным слушателям, собравшимся в тесной университетской аудитории, еще раз наблюдать явления процесса брожения, так сильно интересовавшего его, заставила Пастера согласиться на эту просьбу.
Почти каждый день он проводил долгие часы на фабрике. Вернувшись в лабораторию, где в его распоряжении имелся в то время лишь один студенческий микроскоп и очень небольшая сушильная печь, отапливаемая коксом, он изучал шарики в бродильном соку, сравнивал фильтрованный свекловичный сок с нефильтрованным, увлекался приходившими ему на ум гипотезами, чтобы отбросить их, как только появлялась новая. На заметках, сделанных им всего несколько дней назад, он писал относительно неоправдавшегося предположения: «Ошибка! Неправильно! Нет!» Он был неумолимым противником самого себя, пылкое воображение уживалось в нем бок о бок с огромным терпением, и он попеременно переходил от горячности к спокойствию.
Сын Биго, работавший в лаборатории Пастера, в одном из своих писем кратко описал, как эти производственные затруднения послужили отправным пунктом для работ Пастера по брожению и, в частности, по спиртовому брожению.
«Пастер констатировал под микроскопом, что шарики были круглые, когда брожение шло нормально, что они удлинялись по мере того, как оно начинало изменяться, и становились совсем продолговатыми, когда брожение из спиртового переходило в молочнокислое. Этот чрезвычайно простой метод позволил нам контролировать производственные процессы и тем самым устранить неудачи, которые так часто наблюдались прежде. На мою долю выпало счастье неоднократно бывать поверенным восторгов и разочарований этого великого ученого».
Пастер был на пути к открытию, последствиям которого суждено было потрясти основы химии. Много месяцев посвятил он тому, чтобы окончательно убедиться не является ли он жертвой ошибки.
Чтобы суметь оценить всю важность идей, которые распространились из этой маленькой лаборатории по всему миру, и отдать себе отчет в тех огромных усилиях, какие пришлось употребить, чтобы восторжествовала эта теория, следует припомнить понятие о процессе брожения, существовавшее в то время. Мрак, окутывавший этот процесс, еще не был рассеян. В 1836 году его на мгновенье прорезал тонкий луч света: физик Каньяр-Латур, изучая в чанах с пивным суслом ферментацию дрожжей, заметил, что эти дрожжи состоят из клеток, «способных размножаться посредством почкования и влияющих на сахар, по всей вероятности, лишь благодаря какому-то процессу роста»; почти одновременно аналогичные наблюдения сделал и немецкий ученый Шванн. Однако, поскольку этот факт казался единичным и нигде больше ничего подобного не наблюдалось, замечание Каньяр-Латура вошло в историю изучения процесса брожения лишь как интересное предположение. И хотя некоторые ученые, например Дюма, говорили, что следовало бы, быть может, развить это предположение Каньяр-Латура, но они высказывали эту мысль так робко, что в книге об инфекции, вышедшей в 1853 году, известный автор Англада выразился так:
«Г-н Дюма, являющийся знатоком этого вопроса, считает процесс брожения странным и неясным. Этот акт, по его словам, обусловливает явления, о которых мы в настоящее время скорее догадываемся, нежели знаем. Не должно ли столь авторитетное утверждение обескуражить тех, кто пытается разъяснить процесс заражения путем сравнительного изучения процесса брожения? Что можно выиграть от объяснения одного процесса другим, если оба они являются загадкой?»
Эти принятые всеми и широко распространенные теории приводились во всех руководствах по химии.
Открывшаяся вакансия в Академии наук на время оторвала Пастера от его исследований и заставила его поехать в Париж. Био, Дюма, Балар, Сенармон настаивали на том, чтобы он выставил свою кандидатуру по секции минералогии. Сам он считал себя мало подходящим для роли кандидата в члены Академии. Несколько он был уверен в себе, когда нужно было убедить собеседника или заинтересовать аудиторию своими работами по кристаллографии, за которые Королевским обществом в Лондоне он был награжден большой медалью Румфорда, настолько же он был неспособен ко всяким заботам и хлопотам о себе. За время беготни (которую он называл «отвратительным занятием») по этим делам у него выдался только один счастливый день: 5 февраля 1857 года он присутствовал на торжественном приеме Био во Французскую академию.
Выборы приближались. 11 марта Пастер писал: «Дорогой отец, мой провал обеспечен». Он не рассчитывал больше, чем на 20-23 голоса, а их требовалось не менее 30. С философским спокойствием он относился к своей участи.
В своем выступлении при обсуждении кандидатур Сенармон сказал:
«Г-н Пастер проводил сперва длительные и кропотливые экспериментальные исследования по кристаллографии, которые дали ему возможность точно описать совершенно своеобразные и до того времени не известные факты, устанавливающие зависимость между измеримыми оптическими свойствами, способностью молекул к вращению, а следовательно, и внутренней структурой тел, и геометрическими особенностями их кристаллических оболочек.
Овладев двойным методом исследования, вскрывающим эту зависимость, и установив ее закономерности, он констатировал совершенно неожиданный факт существования ряда тел, химически идентичных и в то же время различных, так как их оптические и кристаллографические свойства свидетельствуют о симметрически противоположном молекулярном строении.
Путем логического анализа он, на основании самого существования таких тел, пришел к заключению, что во всех этих явлениях можно различать чисто химическую сторону, зависящую от природы молекул. Химические свойства молекулы одинаковы с обеих сторон и не изменяются от направления вращения. Чисто механическая сторона явления зависит, наоборот, от расположения молекул в пространстве. Следовательно, с точки зрения механической, левая и правая молекулы противоположны.
С помощью того же логического построения он смог предсказать и заранее определить, с какими специфическими веществами он должен соединить эти тела, существование которых он доказал, для того чтобы сохранить одновременно и химическую идентичность противоположно расположенных молекул и характерные для них оптические и геометрические особенности пли же пол ностью изменить все их свойства, касающиеся как химического состава, так и внутренней структуры.
Эта система фактов, предвиденных и осуществленных, сегодня является уже доктриной, в которой теоретические рассуждения и эксперименты идут рука об руку, взаимно подкрепляя друг друга; доктриной, которая обладает первым характернейшим признаком подлинной физической теории, поскольку она учит каждого экспериментатора предвидеть, заранее сопоставлять, на основании некоторых кристаллографических признаков, особенности тех явлений, которые он воспроизводит, и создавать по своей воле заранее предусмотренные подобия и различия между химически идентичными телами».
По возвращении в Лилль он с еще большим рвением принимается за работу. Возобновив свои опыты по изучению процесса брожения, и, в частности, брожения прокисшего молока, так называемого молочнокислого брожения, он день за днем записывает результаты своих опытов; он изучает под микроскопом и зарисовывает в тетрадь маленькие шарики, маленькие, очень короткие тельца, которые подчас образовывали целый слой в сером веществе. Эти шарики, гораздо более мелкие, чем шарики, обнаруженные в пивных дрожжах, ускользали от внимания химиков и естествоиспытателей потому, что их трудно было отличить от других продуктов молочнокислого брожения. Отделив, а затем высеяв в жидкость следы этого серого вещества, Пастер мог наблюдать наиболее характерные черты молочнокислого брожения. Это организованное вещество и было ферментом.
В то время как все химики вслед за Либихом и Берцелиусом утверждали, что организация и жизнь не оказывают никакого влияния на процесс брожения, Пастер усматривал в них явление, обусловливаемое жизнью. Пастер наблюдал, как эти особые молочнокислые дрожжи почковались, делились, причем весь процесс размножения ничем не отличался от процесса размножения пивных дрожжей.
Первую статью о молочнокислом брожении получила не Академия наук, как это обычно считают. В августе 1857 года Пастер со свойственным ему тактом доложил свою работу в Научном обществе в Лилле, а Академия наук узнала о ней лишь три месяца спустя.
На заседании, посвященном открытию университета после каникул, ректор Лилльского университета в следующих словах известил собравшихся об отъезде декана: «Наш университет теряет первоклассного преподавателя и ученого. Вы сами, господа, имели возможность неоднократно оценить силу и ясность этого ума, его необычайную работоспособность и исключительную склонность к наукам».
Био ошибался. Слов de minimis non curat (мелочи не заботят) не существовало для Пастера. На одном из листков его записной книжки, наряду с расписанием занятий, мы находим следующие записи: «Пищевой режим; узнать в «Эколь Политехник», сколько граммов мяса положено на одного учащегося». Далее идут заметки: «Посыпать песком двор, проветривать зал, переделать дверь в столовой». Малейшая мелочь имела в его глазах значение, если речь шла о здоровье учащихся.
Из докладов Академии наук за 1858 год видно, каким образом Пастер открыл сложные явления в спиртовом брожении. В то время как химики считали достаточным сказать: столько-то сахара дает столько-то спирта и столько-то углекислоты, Пастер говорил больше и лучше. В июне он писал Шапюи:
«Я установил, что спиртовое брожение неизменно сопровождается образованием глицерина. Это очень любопытный факт. Таким образом, в литре вина содержится значительное количество этого вещества, о чем никогда еще не подозревали».
В сентябре он потерял свою старшую дочь. Она умерла у деда в Арбуа от брюшного тифа. 30 декабря Пастер пишет своему отцу:
«Я не могу думать о моей бедной крошке, такой доброй, полной жизни, которую отнял у нас этот роковой год. Прошло бы еще немного времени, и она стала бы другом для своей матери, для меня, для всех нас. Я прошу простить меня, мой дорогой отец, что я снова вызываю эти грустные воспоминания. Будем думать о тех, кто остался, и постараемся, поскольку это в нашей власти, защитить их от горечи жизни».
Пастер писал Шапюи:
«Я очень занят своими исследованиями по брожению, которые особенно интересны в связи с нераскрытой тайной жизни и смерти. Надеюсь в скором времени сделать решительный шаг к разрешению этой тайны, внеся полную ясность в знаменитый вопрос о самозарождении. Я мог бы уже сейчас заняться этим, но решил еще несколько продолжить мои опыты. В этом вопросе столько темных мест, что необходимо ясное, математически точное доказательство, чтобы мои выводы были достаточно убедительны и для моих противников. Надеюсь, что мне удастся добиться неоспоримых результатов».
Взволнованный, раздраженный, Био требовал от Пастера формального обещания, что он, по крайней мере, не будет упорствовать в случае неудачи этих опытов, от которых, повидимому, его уже нельзя отговорить.
Дюма, которому Пастер рассказал об этих увещаниях Био, отнимающих у него всякую энергию, поспешил спрятаться за следующей осторожной фразой: «Я никому не посоветовал бы чересчур долго задерживаться на этой теме». Только Сенармон, веря в гений Пастера, который с исключительной терпеливостью умел проникать в тайны природы, говорил, что надо предоставить ему свободу действий.
Очень жаль, что Био, у которого страсть к чтению была настолько ненасытной, что он всегда жаловался на недостаток книг в библиотеке Института, не взял на себя подготовку общего доклада по истории вопроса о самозарождении. Он мог бы начать с Аристотеля, привести выдержки из Лукреция, Виргилия, Овидия, Плиния Старшего. Все они, философы, поэты, натуралисты, верили в самозарождение. В XVII веке Ван Гельмонт предложил «знаменитый» рецепт самозарождения мышей из грязного белья, положенного в горшок с зернами пшеницы или с кусочком сыра. Спустя некоторое время итальянец Буонани сделал не менее фантастическое сообщение. На некоторых сортах деревьев, утверждал он, после того как они сгниют, появляются черви, которые затем превращаются в бабочек, а эти бабочки превращаются в птиц.
Другой, менее наивный итальянец, поэт и медик Франческо Реди, член научного общества, которое называлось Экспериментальной академией, решил тщательно исследовать одно из проявлений подобного мнимого самозарождения. Для того чтобы доказать, что черви, появляющиеся в гнилом мясе, не зарождаются самопроизвольно, он покрыл кусок мяса обыкновенной марлей. Привлеченные запахом мяса мухи отложили на этой марле яйца. Черви развились из этих яиц, а не самопроизвольно зародились в самом мясе. Этот чрезвычайно простой и наглядный опыт вызвал определенный сдвиг в умах ученых. Позднее другой итальянец, профессор медицины в Падуе, Валисньери, доказал, что черви в плодах растений, например в яблоках, происходят также из яиц, откладываемых насекомыми в цветы до того, как из них начнут развиваться плоды.
Теория самозарождения все больше и больше теряла под собой почву и, казалось, была уже совершенно побеждена, когда открытие микроскопа в конце XVII века подкрепило ее новыми доводами. Откуда берутся эти тысячи существ, которые можно разглядеть только на предметном столике микроскопа? Эти бесконечно маленькие существа появлялись в воде и во всех экстрактах из органических веществ, как только они соприкасались с воздухом. Чем, как не самозарождением, объяснить появление этих существ, которые за 48 часов способны дать миллионы потомков?
Спалланцани любил, вооружившись микроскопом, изучать эти бесконечно малые существа; он старался различить их форму и проследить образ их жизни. Нидхэм утверждал, что, положив в сосуды гниющую материю и поставив эти сосуды в горячую золу, он затем, по охлаждении, находил в сосудах эти мельчайшие существа. Спалланцани сначала заподозрил, что Нидхэм подогревал эти сосуды недостаточно, чтобы погибли все содержавшиеся в них зародыши, а затем высказал предположение, что зародыши могли проникнуть в сосуды и там дать жизнь этим мельчайшим существам, так как Нидхэм закрывал сосуды обычными очень пористыми пробками, сквозь которые мог проходить воздух, а с ним и зародыши.
Так была разрушена, с точки зрения Спалланцани, странная теория Нидхэма о загадочной растительной, или продуктивной, силе. Но Нидхэм не считал себя пораженным. Он возразил, что Спалланцани резко ослабил, а возможно, и совершенно уничтожил растительную силу экстрагированных веществ тем, что целый час держал сосуды в кипящей воде. Он советовал ему применять не столь сильное нагревание.
20 декабря 1858 года член-корреспондент Академии наук, директор Музея естественной истории в Руане Пуше направил в Академию наук статью: «Заметка о простейших растительного и животного происхождения, самопроизвольно зарождающихся в изолированном воздухе и кислороде». Заметка эта начиналась следующими словами:
«В тот момент, когда, основываясь на достижениях науки, некоторые естествоиспытатели пытались или ограничить область возможного самозарождения, или совершенно опровергнуть эту возможность, я предпринял серию опытов с целью пролить свет на этот столь спорный вопрос».
«мельчайших животных и растений в среде, совершенно изолированной от атмосферного воздуха, в которую, следовательно, не может быть занесено никаких зародышей организованных существ».
В новом павильоне во дворе «Эколь Нормаль» Пастеру были предоставлены пять маленьких комнаток, расположенных в двух этажах. Он превратил их в лабораторию. В лестничной клетке он устроил сушильную печь. Правда, ему приходилось сгибаться вдвое, чтобы залезть в это душное помещение, но он чувствовал себя счастливым, имея хотя бы такое убежище для опытов. Его ожидал еще один сюрприз: ему дали препаратора.
Еще год назад Пастер писал Пуше, что выводы, к которым пришел этот ученый, не основаны на неоспоримо точных фактах.
«Я считаю, что Вы неправы не в том, что верите в самопроизвольное зарождение (в вопросе такого рода трудно не иметь предвзятого мнения), но в том, что подтверждаете возможность самопроизвольного зарождения. В экспериментальной науке всегда неправ тот,. кто перестает сомневаться в то время, когда факты еще не вынуждают его отказаться от своих сомнений. По моему мнению, эта проблема все еще остается девственной, ввиду отсутствия неоспоримых доказательств. Что именно в воде вызывает возникновение организованных существ? Зародыши? Плотное тело? Газ? Жидкость? Или нечто’ подобное озону? Все это остается неизвестным и требует исследования».
«Газ, жидкости, электричество, магнетизм, озон, известные и оставшиеся таинственными вещества, возможно, содержащиеся в воздухе, не могут явиться источником жизни. Единственным источником жизни является зародыш».
Пуше выдвигал все новые и новые возражения против Пастера, которому приходилось их опровергать. Пастер старался сузить круг обсуждаемых вопросов. Мысль взять пыль, скопившуюся на ватном фильтре, поместить ее в жидкость, а затем определить изменения, происшедшие в этой жидкости, была, несомненно, очень остроумной, но оставалась возможность возразить, что причиной изменений могла быть вата, которая также представляет собой органическое вещество. Пастер заменил вату асбестом, веществом минерального происхождения. Он изготовил небольшие шаровидные стеклянные сосуды с длинной изогнутой шейкой и наполнил их легко загнивающей жидкостью, из которой предварительно кипячением удалил все зародыши. В эти сосуды через их длинные изогнутые шейки свободно проникал внешний воздух, но зародыши, поступавшие с воздухом, отлагаются в изгибе шейки сосудов, не достигая жидкости. Для того чтобы вызвать изменение жидкости, надо было наклонить сосуд так, чтобы жидкость смыла пыль, которая осела на шейке сосуда, и смешалась с ней.
Пуше возражал: «По-Вашему, количество зародышей в воздухе настолько велико, что они развиваются в любом органическом экстракте? При подобном скоплении воздух был бы плотным, как туман, твердым, как железо». Из всех возникавших осложнений это последнее казалось Пастеру наиболее трудно разрешимым. Не зависит ли, думал он, степень распространения зародышей от местных условий? Но в таком случае, восклицали приверженцы теории самозарождения, должны существовать стерильные зоны и плодородные зоны! И они высмеивали эту гипотезу. Пастер предоставлял им насмехаться, подготовляя все новые партии шаровидных сосудов для задуманных опытов. Если существует самопроизвольное зарождение, то оно неизменно должно проявиться во всех его сосудах, наполненных одинаковой жидкостью.
По утверждению Пастера, «всегда возможно взять в определенном месте значительный, но ограниченный объем обычного воздуха, не подвергавшегося ни физическим, ни химическим воздействиям, который все же не сможет вызвать никаких изменений в жидкости, определенно способной подвергаться гниению» ; он решил доказать, что нет ничего легче, как произвольно увеличить или уменьшить либо количество сосудов, в которых жидкость изменяется, либо, наоборот, количество сосудов, в которых она остается неизменной.
В серию шарообразных стеклянных сосудов емкостью в 250 кубических сантиметров он сначала наливал такую легко изменяющуюся жидкость, как пивные дрожжи, затем кипятил каждый сосуд, шейка которого была вытянута в вертикальном направлении. В то время как жидкость еще продолжала кипеть, он запаивал отверстие шейки, из которого вырывались водяные пары, увлекая за собой и воздух, содержавшийся в сосуде. Шейка сосуда отламывалась в определенном месте и в него сильной струей врывался воздух вместе со всей взвешенной в нем пылью. Сосуд немедленно запаивался на пламени горелки, и затем Пастер помещал его в шкаф, где поддерживалась температура в 25-30 градусов, оптимальная для развития зародышей, грибков и плесени.
В письме к отцу от 6 июня 1860 года Пастер пишет:
«Судя по твоему письму, боюсь, что ты не сможешь поехать в Альпы в этом году. Не говоря уже об удовольствии иметь тебя своим проводником, у меня было намерение, зная твою любовь к науке, использовать тебя также в качестве препаратора. Этими исследованиями воздуха на больших высотах, далеких от жилья и лишенных растительности, я намереваюсь закончить свою работу по так называемому самопроизвольному зарождению, которую я уже начал редактировать. Я считаю, что я достаточно сделал для того, чтобы удовлетворить наиболее предубежденные и взыскательные умы. Для меня главный интерес этих исследований заключается в их связи с изучением брожения, к чему я собираюсь вернуться».
Пастер приехал в Сален. Этот город вправе требовать свое место в истории исследований по самозарождению, учитывая эксперименты, которые провел Мастер на горе Пупэ. Он поднялся на эту гору, возвышающуюся на 850 метров над уровнем моря. Из вскрытых здесь 20 сосудов изменение жидкости было отмечено лишь в пяти. Пастер хотел подняться на аэростате, чтобы доказать, что чем выше поднимаешься, тем меньше зародышей содержит воздух, и что существуют совершенно стерильные зоны, где воздух не содержит ни одного зародыша.
Приехав в Шамони 20 сентября, он начал искать проводника, чтобы подняться на гору Монтанвер. На другой день рано утром маленький караван этих своеобразных туристов пустился в путь. На спине мула покачивался чемодан с 33 сосудами, а рядом шел Пастер, зорко охраняя свой драгоценный багаж.
При проведении первого опыта произошла неудача. Пастеру не удалось запаять сосуды на ветру, там, где он брал пробы, и ему пришлось доставить сосуды незакрытыми в маленькую гостиницу, в комнату, где он провел предыдущую ночь. Таким образом, 13 открытых сосудов оказались в условиях возможного попадания в них пыли. Эта «возможность» была, очевидно, довольно значительной, так как почти во всех сосудах наблюдалось изменение жидкости. Пришлось переделывать спиртовую лампу, на которой он запаивал сосуды, и повторить опыт.
На другой день 20 сосудов, которые с того времени стали знаменитыми в мире биологов-экспериментаторов, были принесены на ледники. Пастер с особой предосторожностью взял пробы воздуха. Он любил рассказывать про эти детали тем, кто считал, что все это не представляет никаких трудностей. Наметив на стекле напильником черточку и тщательно избегая пыли, могущей явиться источником ошибок, он начинал с того, что довольно сильно нагревал шейку и заостренный конец сосуда на пламени маленькой спиртовой лампочки. Подняв затем сосуд над головой в сторону, противоположную направлению ветра, он отламывал кончик шейки стальными щипцами, длинные лапки которых предварительно также прокаливались, чтобы сжечь ту пыль, которая могла оказаться на их поверхности и попасть внутрь сосуда. Затем сосуды быстро запаивались. Из этих 20 моментально закрытых сосудов изменение жидкости наблюдалось только в одном.
В то время как Пастер переезжал из подвалов обсерватории в горные ледники, Пуше брал пробы воздуха в долинах Сицилии, проводил опыты на Этне и на море. Везде он находил «воздух, одинаково подходящий для зарождения организмов, независимо от того, брались ли образцы в густо населенных городах, где воздух сильно засорен, или же на вершине горы, или на море, где он особенно чист. Я утверждаю, что из одного кубического дециметра воздуха, взятого в любом месте, можно всегда получить легионы микроорганизмов и плесеней».
И все сторонники самозарождения в один голос утверждали, что «везде, буквально везде, воздух всегда плодороден». Почти все, кто следил за этими дебатами, склонялись на сторону Пуше.
И все же многие противники Пастера не могли не поражаться энергии этого человека, который упорно продолжал итти вперед, устанавливая новые истины, но в то же время изыскивая всевозможные доводы против своих собственных гипотез, и каждый раз возвращаясь назад, чтобы проверить то, что казалось ему слабо обоснованным. В ноябре 1860 года он возобновил свои исследования по брожению вообще и по молочнокислому брожению в частности. Пытаясь выявить живую природу молочнокислого фермента и уяснить себе, какая среда необходима для того, чтобы развивался исключительно этот фермент, он столкнулся на первых же порах с такой трудностью: как сохранить культуру в чистом виде и как обеспечить ее развитие. Затем он заметил, что вслед за молочнокислым брожением начиналось брожение другого рода, так называемое маслянокислое. Сначала ему не удавалось обнаружить причину появления масляной кислоты, которая придает культуре запах прогорклого масла. Затем его поразило постоянное совпадение между появлением инфузорий, как их тогда называли, и образованием этой кислоты.
Био, в то время еще не сознававший всех последствий этих опытов, в дальнейшем признался, что вначале он отнесся к ним с чрезмерным скептицизмом, но потом для него стало несомненным, что эти исследования по так называемому самопроизвольному зарождению поведут к важнейшим открытиям в области биологии. Поэтому он хотел до своей смерти увидеть своего друга, который в то время был на 48 лет моложе него, не только лауреатом премии Джеккера, единодушно присужденной Пастеру в 1861 году секцией химии, но также и членом Академии наук.
В начале 1861 года освободилось место действительного члена ботанической секции. Био использовал трехлетние исследования Пастера по жизни и питанию низших растений, чтобы настаивать на внесении его в список кандидатов.
«Я готов к неизбежным возражениям: «Он химик, физик, но не ботаник по своей специальности. » Но в его пользу говорит именно разнообразие его способностей, всегда активных и дающих хорошие результаты. Будем судить людей по их делам, а не по той широкой или узкой специальности, которую они себе избрали. Первая работа, представленная Пастером Академии в 1848 году, касалась вопроса о превращении рацемической кислоты в две составляющие ее левую и правую кислоты. В то время ему было 26 лет. Мы все помним, какую сенсацию вызвало это открытие. За те 12 лет, которые прошли с тех пор, он предложил вашему вниманию 21 работу, из которых 10 последних трактуют о физиологии растений. Все они полны новых данных, часто совершенно неожиданных, причем многие из них имеют огромное значение. Ни разу его данные не были опровергнуты или признаны ошибочными самыми компетентными судьями. Если сегодня вы отдадите свои голоса г-ну Пастеру с той же уверенностью, с какой вы могли бы отдать их Теодору де Соссюру или Ингенхаузу, то ботаническая секция Академии получит исследователя того же порядка, как оба эти ученые. Мне кажется, я ясно доказал, что это избрание будет правильным с точки зрения как интересов науки, так и ваших личных интересов».
Пастер, доказавший, что причины, которыми ранее объяснялись процессы, происходящие при получении уксуса, совершенно неправильны и что фактически все эти процессы сводятся к деятельности микроскопического растения, не переставал размышлять о громадном значении этих исключительно малых существ. Грибки, говорил он, могут переносить сжигающее действие кислорода на большое количество органических веществ. И, предугадывая великие открытия, он пишет:
«Если бы микроскопические существа исчезли с земного шара, поверхность земли была бы завалена мертвым органическим веществом и трупами разного рода (животных и растений). Они-то и сообщают кислороду его сжигающие свойства. Без них жизнь стала бы невозможной, так как умирание было бы неполным».
Доклад его был ясным и пылким: «Если вы знакомы с этим вопросом, то где же ваша добросовестность? Если же вы с ним не знакомы, то зачем вы с него вмешиваетесь?» Затем с внезапным спокойствием и свойственной ему задушевностью он добавил: «Это все, в сущности говоря, просто один из тех инцидентов, которые неизбежны в нашей деятельности. Он не оставит никакого горького осадка. Все развеется, как по ветру, перед лицом тех разнообразных и многочисленных тайн, над открытием которых мы все работаем, каждый в своей области. «
В декабре 1862 года Пастер был избран членом Академии наук. Из шестидесяти голосов он получил тридцать шесть.
Интерес Академии наук к этим дебатам все возрастал. В ноябре 1863 года Жоли и Мюссе выразили пожелание, чтобы Академия назначила особую комиссию, в присутствии которой были бы вновь повторены основные опыты Пастера и его противников. По этому поводу г-н Флуран сделал очень продуманное заявление, несколько торжественная форма которого вполне соответствует его содержанию:
Однако Пастер просил для прекращения бесконечных споров вновь назначить комиссию, которой требовали Жоли и Мюссе. Членами комиссии были назначены Флуран, Дюма, Брюньяр, Мильн-Эдвардс и Балар. Пастер хотел, чтобы опыты и их обсуждение были назначены возможно раньше. Их назначили на первую половину марта 1864 года. Однако Пуше, Жоли и Мюссе потребовали отсрочки. Они ссылались на холода.
Я помещаю часть этой настойки из органического вещества в сосуд с длинным горлышком. Предположим, что я сначала кипячу этот сосуд, а затем остужаю его. Через несколько дней в этой жидкости появится плесень или инфузории. Прокипятив эту жидкость, я уничтожаю зародыши, которые, возможно, находились в жидкости или на поверхности стенок сосуда. Однако как только эта настойка приходит в соприкосновение с воздухом, она немедленно изменяется, подобно всем настойкам.
Теперь предположите, что я повторяю этот опыт, но, прежде чем кипятить жидкость, при помощи паяльной лампы вытягиваю шейку сосуда, не запаивая ее отверстия. Затем я довожу жидкость в сосуде до кипения и охлаждаю ее. Жидкость в этом сосуде останется неизмененной не только в течение двух, трех, четырех дней, одного месяца или года, но в течение трех и четырех лет, так как вот уже четыре года, как у меня поставлен опыт такого рода, и жидкость до сих пор остается прозрачной. В чем же разница между этими двумя сосудами? Оба содержат одну и ту же жидкость, оба содержат воздух, оба открыты. Почему же в одном сосуде жидкость изменяется, а в другом не изменяется? Между этими двумя сосудами имеется только одно различие, а именно: в одном из них пыль, взвешенная в воздухе, и содержащиеся в ней зародыши проходят через горлышко сосуда и приходят в соприкосновение с жидкостью, в которой они находят пищу, обеспечивающую их развитие. Отсюда и появление микроскопических существ. В опыте же с другим сосудом, наоборот, невозможно или, во всяком случае, очень трудно, чтобы пыль, заключающая в себе зародыши, попала внутрь сосуда.
Куда же она попадает? Она скапливается в изгибе шейки. Когда воздух по законам диффузии и вследствие разницы в температуре попадает в сосуд, то, если эта разница не особенно велика, он входит в сосуд достаточно медленно для того, чтобы содержащаяся в нем пыль и все плотные частицы, попадая в шейку сосуда, задерживались в месте изгиба.
«Нет, в настоящее время нет оснований, которые давали бы право утверждать, что микроскопические существа появились на свет не из зародыша и без участия родителей, сходных с ними. Те, кто это утверждает, стали жертвой иллюзий, жертвой неправильно проведенных опытов, где были допущены ошибки, которых они не сумели избегнуть».
Идея сохранения связи между учениками и профессорами после трехлетней совместной жизни в школе натолкнула Пастера на мысль подать в 1859 году рапорт, в котором он доказывал полезность издания сборника под названием «Ежегодник Эколь Нормаль». Он собирался помещать в этом журнале работы своих бывших учеников. Министр благосклонно отнесся к этому проекту. В июне 1864 года Пастер передал Академии наук первый выпуск этого журнала.
В том же месяце сторонники теории самозарождения, желавшие принудить Пастера дать последнее сражение, предоставили себя в распоряжение Академии, которая и предложила им предстать перед комиссией, собравшейся в Музее естественной истории, в лаборатории Шевреля. Пастер был уже там.
И все-таки Жоли писал в Академию:
«Если хоть в одном из наших сосудов жидкость останется неизмененной, мы честно признаем свое поражение».
«Я утверждаю, что где бы я ни взял один кубический сантиметр воздуха, если я позволю ему прийти в соприкосновение с налитой в герметический сосуд жидкостью, подверженной гниению, в сосуде неизбежно появятся живые организмы».
«Несомненно, что сторонники теории самозарождения сами признали свое дело безнадежным, какую бы окраску они ни старались придать своему отступлению. Если бы они были вполне уверены в приводимых ими фактах, неоспоримость которых они торжественно берутся доказать, они никогда не уклонились бы от доказательства, так как в этом случае их теория восторжествовала бы».
«Не вызываются ли болезни вина организованными ферментами, микроскопическими существами, зародыши которых развиваются, если соответствующие температурные условия, атмосферные колебания и доступ воздуха обеспечивают их развитие или создают им возможность проникнуть в вино. Я пришел к заключению, что изменения, происходящие в вине, зависят от присутствия и размножения подобных микроскопических растений»
После нескольких неудачных попыток уничтожить жизнеспособность этих возбудителей ему удалось установить, что для этого достаточно в течение определенного времени продержать вино при температуре 50-60 градусов.
