Вам может нравиться или не нравится мой образ жизни но мне
Вронский с Анною три месяца уже путешествовали вместе по Европе. Они объездили Венецию, Рим, Неаполь и только что приехали в небольшой итальянский город, где хотели поселиться на некоторое время.
Красавец обер-кельнер с начинавшимся от шеи пробором в густых напомаженных волосах, во фраке и с широкою белою батистовою грудью рубашки, со связкой брелок над округленным брюшком, заложив руки в карманы, презрительно прищурившись, строго отвечал что-то остановившемуся господину. Услыхав с другой стороны подъезда шаги, всходившие на лестницу, обер-кельнер обернулся и, увидав русского графа, занимавшего у них лучшие комнаты, почтительно вынул руки из карманов и, наклонившись, объяснил, что курьер был и что дело с наймом палаццо состоялось. Главный управляющий готов подписать условие.
— А! Я очень рад, — сказал Вронский. — А госпожа дома или нет?
— Они выходили гулять, но теперь вернулись, — отвечал кельнер.
Вронский снял с своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину. И, взглянув рассеянно на стоявшего еще и приглядывающегося к нему господина, он хотел пройти.
— Господин этот русский и спрашивал про вас, — сказал обер-кельнер.
Со смешанным чувством досады, что никуда не уйдешь от знакомых, и желания найти хоть какое-нибудь развлечение от однообразия своей жизни, Вронский еще раз оглянулся на отошедшего и остановившегося господина; и в одно и то же время у обоих просветлели глаза.
Действительно, это был Голенищев, товарищ Вронского по Пажескому корпусу. Голенищев в корпусе принадлежал к либеральной партии, из корпуса вышел гражданским чином и нигде не служил. Товарищи совсем разошлись по выходе из корпуса и встретились после только один раз.
При этой встрече Вронский понял, что Голенищев избрал какую-то высокоумную либеральную деятельность и вследствие этого хотел презирать деятельность и звание Вронского. Поэтому Вронский при встрече с Голенищевым дал ему тот холодный и гордый отпор, которые он умел давать людям и смысл которого был таков: «Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать». Голенищев же был презрительно равнодушен к тону Вронского. Эта встреча, казалось бы, еще более должна была разобщить их. Теперь же они просияли и вскрикнули от радости, узнав друг друга. Вронский никак не ожидал, что он так обрадуется Голенищеву, но, вероятно, он сам не знал, как ему было скучно. Он забыл неприятное впечатление последней встречи и с открытым радостным лицом протянул руку бывшему товарищу. Такое же выражение радости заменило прежнее тревожное выражение лица Голенищева.
— Как я рад тебя встретить! — сказал Вронский, выставляя дружелюбною улыбкой свои крепкие белые зубы.
— А я слышу: Вронский, но который — не знал. Очень, очень рад!
— Войдем же. Ну, что ты делаешь?
— Я уже второй год живу здесь. Работаю.
— А! — с участием сказал Вронский. — Войдем же.
И по обычной привычке русских, вместо того чтоб именно по-русски сказать то, что он хотел скрыть от слуг, заговорил по-французски.
— Ты знаком с Карениной? Мы вместе путешествуем. Я к ней иду, — по-французски сказал он, внимательно вглядываясь в лицо Голенищева.
— А! Я и не знал (хотя он и знал), — равнодушно отвечал Голенищев. — Ты давно приехал? — прибавил он.
— Я? Четвертый день, — ответил Вронский, еще раз внимательно вглядываясь в лицо товарища.
«Да, он порядочный человек и смотрит на дело как должно, — сказал себе Вронский, поняв значение выражения лица Голенищева и перемены разговора. — Можно познакомить его с Анной, он смотрит как должно».
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в чем состояло это понимание, и он и они были бы в большом затруднении.
В сущности, понимавшие, по мнению Вронского, «как должно» никак не понимали этого, а держали себя вообще, как держат себя благовоспитанные люди относительно всех сложных и неразрешимых вопросов, со всех сторон окружающих жизнь, — держали себя прилично, избегая намеков и неприятных вопросов. Они делали вид, что вполне понимают значение и смысл положения, признают и даже одобряют его, но считают неуместным и лишним объяснять все это.
Вронский сейчас же догадался, что Голенищев был один из таких, и потому вдвойне был рад ему. Действительно, Голенищев держал себя с Карениной, когда был введен к ней, так, как только Вронский мог желать этого. Он, очевидно, без малейшего усилия избегал всех разговоров, которые могли бы повести к неловкости.
Он не знал прежде Анну и был поражен ее красотой и еще более тою простотой, с которою она принимала свое положение. Она покраснела, когда Вронский ввел Голенищева, и эта детская краска, покрывшая ее открытое и красивое лицо, чрезвычайно понравилась ему. Но особенно понравилось ему то, что она тотчас же, как бы нарочно, чтобы не могло быть недоразумений при чужом человеке, назвала Вронского просто Алексеем и сказала, что они переезжают с ним во вновь нанятый дом, который здесь называют палаццо. Это прямое и простое отношение к своему положению понравилось Голенищеву. Глядя на добродушно-веселую энергическую манеру Анны, зная Алексея Александровича и Вронского, Голенищеву казалось, что он вполне понимает ее. Ему казалось, что он понимает то, чего она никак не понимала: именно того, как она могла, сделав несчастие мужа, бросив его и сына и потеряв добрую славу, чувствовать себя энергически-веселою и счастливою.
— Он в гиде есть, — сказал Голенищев про тот палаццо, который нанимал Вронский. — Там прекрасный Тинторетто есть. Из его последней эпохи.
— Знаете что? Погода прекрасная, пойдемте туда, еще раз взглянем, — сказал Вронский, обращаясь к Анне.
— Очень рада, я сейчас пойду надену шляпу. Вы говорите, что жарко? — сказала она, остановившись у двери и вопросительно глядя на Вронского. И опять яркая краска покрыла ее лицо.
Вронский понял по ее взгляду, что она не знала, в каких отношениях он хочет быть с Голенищевым, и что она боится, так ли она вела себя, как он бы хотел.
Он посмотрел на нее нежным, продолжительным взглядом.
— Нет, не очень, — сказал он.
И ей показалось, что она все поняла, главное то, что он доволен ею; и улыбнувшись ему, она быстрою походкой вышла из двери.
Приятели взглянули друг на друга, и в лицах обоих произошло замешательство, как будто Голенищев, очевидно любовавшийся ею, хотел что-нибудь сказать о ней и не находил что, а Вронский желал и боялся того же.
— Так вот как, — начал Вронский, чтобы начать какой-нибудь разговор. — Так ты поселился здесь? Так ты все занимаешься тем же? — продолжал он, вспоминая, что ему говорили, что Голенищев писал что-то.
— Да, я пишу вторую часть «Двух начал», — сказал Голенищев, вспыхнув от удовольствия при этом вопросе, — то есть, чтобы быть точным, я не пишу еще, но подготовляю, собираю материалы. Она будет гораздо обширнее и захватит почти все вопросы. У нас, в России, не хотят понять, что мы наследники Византии, — начал он длинное, горячее объяснение.
Вронскому было сначала неловко за то, что он не знал и первой статьи о «Двух началах», про которую ему говорил автор как про что-то известное. Но потом, когда Голенищев стал излагать свои мысли и Вронский мог следить за ним, то, и не зная «Двух начал», он не без интереса слушал его, так как Голенищев говорил хорошо. Но Вронского удивляло и огорчало то раздраженное волнение, с которым Голенищев говорил о занимавшем его предмете. Чем дальше он говорил, тем больше у него разгорались глаза, тем поспешнее он возражал мнимым противникам и тем тревожнее и оскорбительнее становилось выражение его лица. Вспоминая Голенищева худеньким, живым, добродушным и благородным мальчиком, всегда первым учеником в корпусе, Вронский никак не мог понять причины этого раздражения и не одобрял его. В особенности ему не нравилось то, что Голенищев, человек хорошего круга, становился на одну доску с какими-то писаками, которые его раздражали, и сердился на них. Стоило ли это того? Это не нравилось Вронскому, но, несмотря на то, он чувствовал, что Голенищев несчастлив, и ему жалко было его. Несчастие, почти умопомешательство, видно было в этом подвижном, довольно красивом лице в то время, как он, не замечая даже выхода Анны, продолжал торопливо и горячо высказывать свои мысли.
Когда Анна вышла в шляпе и накидке и, быстрым движением красивой руки играя зонтиком, остановилась подле него, Вронский с чувством облегчения оторвался от пристально устремленных на него жалующихся глаз Голенищева и с новою любовию взглянул на свою прелестную, полную жизни и радости подругу. Голенищев с трудом опомнился и первое время был уныл и мрачен, но Анна, ласково расположенная ко всем (какою она была это время), скоро освежила его своим простым и веселым обращением. Попытав разные предметы разговора, она навела его на живопись, о которой он говорил очень хорошо, и внимательно слушала его. Они дошли пешком до нанятого дома и осмотрели его.
— Я очень рада одному, — сказала Анна Голенищеву, когда они уже возвращались. — У Алексея будет atelier хороший. Непременно ты возьми эту комнату, — сказала она Вронскому по-русски и говоря ему ты, так как она уже поняла, что Голенищев в их уединении сделался близким человеком и что пред ним скрываться не нужно.
— Разве ты пишешь? — сказал Голенищев, быстро оборачиваясь к Вронскому.
— Да, я давно занимался и теперь немного начал, — сказал Вронский, краснея.
— У него большой талант, — сказала Анна с радостною улыбкой. — Я, разумеется, не судья! Но судьи знающие то же сказали.
Вам может нравиться или не нравится мой образ жизни но мне
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Похожие:
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Мы должны друг друга любить, это верно, но нигде не сказано, что мы должны друг другу еще и нравиться.
Мы должны друг друга любить, это верно, но нигде не сказано, что мы должны друг другу еще и нравиться.
Все, кому я отдавалась, были благодарны мне, привязывались ко мне, все любили меня, — только ты не полюбил меня, только ты, мой любимый!
Мне всё равно, что скажут обо мне!
Мне всё равно, что думают другие.
Мне важно, что я знаю о себе,
Всё прочее для меня всего лишь доводы чужие.
Все, кому я отдавалась, были благодарны мне, привязывались ко мне, все любили меня, — только ты не полюбил меня, только ты, мой любимый!
Стефан Цвейг «Письмо незнакомки»
Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже. даже если больше не любит меня.
В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует…
В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует.
Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже. даже если больше не любит меня.
Маргарет Митчелл «Унесённые ветром»
Мне всегда тяжело сделать первый шаг к примирению, или попросить прощения, но если я это делаю, то значит человек живёт у меня в сердце и много значит для меня.
Мне всегда тяжело сделать первый шаг к примирению, или попросить прощения, но если я это делаю, то значит человек живёт у меня в сердце и много значит для меня.
Красота — не потребность, а экстаз. Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать, — это образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.
Джебран Халиль Джебран
Мне совершенно все равно —
Где совершенно одинокой
Быть.
У меня нет всего, что я люблю, но я люблю все, что у меня есть.
Я хотел нравиться, а не чтобы меня любили. С любовью шутки плохи. Любовь калечит людей, любовь убивает.
Я хотел нравиться, а не чтобы меня любили. С любовью шутки плохи. Любовь калечит людей, любовь убивает.
Вы для меня не просто друг. Вы для меня значите гораздо больше. Вы для меня… Вы для меня… Вы… Вы… Вы тот, кто отвечает на мои незаданные вопросы, — да, мне одиноко и поэтому я пишу Вам!
Даниэль Глаттауэр «Лучшее средство от северного ветра»
Мне не о чем сокрушаться и утешаться. Я настолько горда, что никогда не позволю себе любить человека, который меня не любит.
Вам может нравиться или не нравится мой образ жизни но мне
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Похожие:
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Одумавшись, он понял, что никто не знает и не обязан знать его чувств.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Зачем вам быть на кого-нибудь похожей? Вы хороши, как вы есть.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Как бы я желала знать других так, как я себя знаю.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Он знал только, что сказал ей правду, что он ехал туда, где была она, что все счастье жизни, единственный смысл жизни он находит теперь в том, чтобы видеть и слышать её.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Одного боишься — это встречаться с русскими за границей.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Мы должны друг друга любить, это верно, но нигде не сказано, что мы должны друг другу еще и нравиться.
Мы должны друг друга любить, это верно, но нигде не сказано, что мы должны друг другу еще и нравиться.
Все, кому я отдавалась, были благодарны мне, привязывались ко мне, все любили меня, — только ты не полюбил меня, только ты, мой любимый!
Мне всё равно, что скажут обо мне!
Мне всё равно, что думают другие.
Мне важно, что я знаю о себе,
Всё прочее для меня всего лишь доводы чужие.
Все, кому я отдавалась, были благодарны мне, привязывались ко мне, все любили меня, — только ты не полюбил меня, только ты, мой любимый!
Стефан Цвейг «Письмо незнакомки»
Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже. даже если больше не любит меня.
В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует…
В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует.
Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже. даже если больше не любит меня.
Маргарет Митчелл «Унесённые ветром»
И чем дальше, тем больше я люблю её.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Счастье бывает только в себе самом.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Сколько сердец, столько и видов любви.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Вам может нравиться или не нравится мой образ жизни но мне
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Похожие:
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать.
Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Одумавшись, он понял, что никто не знает и не обязан знать его чувств.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Зачем вам быть на кого-нибудь похожей? Вы хороши, как вы есть.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Как бы я желала знать других так, как я себя знаю.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Он знал только, что сказал ей правду, что он ехал туда, где была она, что все счастье жизни, единственный смысл жизни он находит теперь в том, чтобы видеть и слышать её.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Одного боишься — это встречаться с русскими за границей.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Мы должны друг друга любить, это верно, но нигде не сказано, что мы должны друг другу еще и нравиться.
Мы должны друг друга любить, это верно, но нигде не сказано, что мы должны друг другу еще и нравиться.
Все, кому я отдавалась, были благодарны мне, привязывались ко мне, все любили меня, — только ты не полюбил меня, только ты, мой любимый!
Мне всё равно, что скажут обо мне!
Мне всё равно, что думают другие.
Мне важно, что я знаю о себе,
Всё прочее для меня всего лишь доводы чужие.
Все, кому я отдавалась, были благодарны мне, привязывались ко мне, все любили меня, — только ты не полюбил меня, только ты, мой любимый!
Стефан Цвейг «Письмо незнакомки»
Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже. даже если больше не любит меня.
В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует…
В моей жизни бывало так, что меня обижали, как мне кажется, напрасно, незаслуженно. А у меня такая воля, что, если человек меня обидел, я его исключу из своей жизни, я могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует.
Я не должна рыдать, я не должна просить. Я не должна делать ничего такого, что может вызвать его презрение. Он должен меня уважать, даже. даже если больше не любит меня.
Маргарет Митчелл «Унесённые ветром»
И чем дальше, тем больше я люблю её.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Счастье бывает только в себе самом.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Сколько сердец, столько и видов любви.
Лев Толстой «Анна Каренина»
Вам может нравиться или не нравится мой образ жизни но мне
Нет, это не очередной призыв сменить работу на ту, что получше. И не мотивирующая статья о силе мыслей. Просто небольшое напоминание, как классно делать то, что по душе. Из книги художницы Винди Чьен, которая работала в Apple, а сейчас занимается вязанием узлов. Среди клиентов Чьен IBM, The Four Seasons и National Geographic Society.
То, что вы любите, не случайно
Вместо того чтобы слушать голоса извне, советующие, чем вам заняться, копайте глубже и находите то, что по-настоящему вас интересует, что вы любите. Оно уже существует. То, что вы любите, не случайно. Вы — связующее звено. Иногда важность вещей в вашей жизни становится очевидной лишь некоторое время спустя.
Опыт, пережитый в детстве
То, что меня привлекли именно дерево и веревки, было абсолютно логичным: это материалы, которые выбрали мои родители. Мой отец был плотником-любителем, а мама учила плести макраме в эпоху хиппи. Но я смогла провести эти параллели только через несколько месяцев после того, как начала заниматься этими ремеслами. Неудивительно, что они нашли во мне такой отклик! Тот ранний опыт, знакомые образы и звуки, ощущения вида и текстуры дерева и веревки дремали во мне годами, а ожили только тогда, когда я посвятила себя собственному творчеству.
Опыт, пережитый в детстве, глубоко в вас резонирует, даже если остается неосознанным до тех пор, пока не придет время.
Начните с настоящего
Стив Джобс рассказал про рдин случай в своей речи на выпускной церемонии Стэнфорда в 2005 году. Когда он ушел из Ридколледжа, не видя смысла в получении степени, он продолжал приходить на занятия, в которых был по-настоящему заинтересован. Направляемый любопытством и интуицией, он неожиданно записался на занятия по каллиграфии. Там он узнал о пропорциональных и серифных шрифтах. Он совсем не ожидал, что однажды ему пригодятся эти знания, но десять лет спустя вспомнил о них. Привлекательная шрифтовая графика была вписана в первую операционную систему Mac и задала стандарт для персональных компьютеров.
Стив подытожил историю так: «Нельзя соединить точки, смотря вперед; это можно сделать, только оглядываясь назад. Поэтому нужно верить, что точки так или иначе соединятся в вашем будущем. Нужно довериться чему-то: своей интуиции, судьбе, жизни, карме, чему угодно. Такой подход ни разу меня не подвел, скорее наоборот — изменил всю мою жизнь к лучшему».
Начните с настоящего. Начинать никогда не поздно; у вас уже есть все необходимое. Будьте уверены, что ваша эстетика — это ваш уникальный почерк, и продолжайте искать способы его выражения.
Ценить моменты
Мне нравится создавать возможности, которые помогут больше ценить обычные моменты и предметы. Так же как деревянная ложка, вырезанная вручную, облагораживает мой утренний кофе, а плетеная лампа освещает дом, подобное позитивное отношение к предметам, созданным вручную, может улучшить качество жизни любого человека. Как отмечает эссеистка Ребекка Солнит: «Задача художников — понять, как говорят материалы и образы, пробудить немой материальный мир к жизни… Слова из золота, краски, бархата, стали, говорящие формы и знаки, которые мы учимся читать, освобожденный интеллект объектов… научит нас, что все вещи общаются, ложка может рассказать что-то о ценностях, как и полка для обуви или красивая декоративная клумба тюльпанов или фрезий».
Если вам что-то не нравится, не делайте этого
Когда вам нравится что-то делать, стоит это продолжать. А если нет, остановитесь. Это не стоит вашего времени. Зачем проходить через что-то, если это не приносит удовольствия? Путь важен не меньше пункта назначения. Я использую это правило как барометр, чтобы решать, когда браться за что-то по-настоящему.
Когда я проектирую и создаю огромные веревочные инсталляции, мне нравится каждый этап проекта. Я люблю экспериментировать в поисках правильного узла для работы, люблю ощущение веревки в руках: мягкость хлопка, тяжесть манильской пеньки. Мне нравятся первые волнительные разговоры с клиентами о пространстве, в котором поселится работа, и об их надеждах на произведение; мне нравится обсуждать лучшие ракурсы съемки с профессиональными фотографами; и мне особенно приятно нанимать самых бойких ассистенток в каждом новом городе, где я устанавливаю работы, и сотрудничать с ними.
В этой жизни важно всё
На каком бы этапе жизни вы ни находились, советую рассматривать весь свой опыт как часть того, что составляет вашу уникальную точку зрения, которая отлично пригодится на вашем творческом пути.
Я годами оттачивала свой вкус, рассматривая, продвигая чужую работу и восхищаясь ей, и была рада обнаружить, что все это пошло мне на пользу, когда начала сама заниматься искусством. Сегодня я могу очень быстро добраться до сути того, что мне нравится (или не нравится) в своих работах, и решить, куда двигаться дальше. Я уверена, что годы, потраченные на творчество других людей, дали мне ясность и возможность быстро оформить мое собственное.
Больше чем просто один день
Приверженность своему ремеслу дает возможность ежедневно переживать целую гамму эмоций: радость, веселье, благодарность… но и страх, неуверенность и сомнение. Мое настроение качалось, подобно маятнику, делая каждый день не похожим на другие. В лучшие дни я была полна энергии и счастливого любопытства, гадая, чему меня научит новый узел, и предвосхищая глубокое удовлетворение от его освоения. Но в неудачные дни я боялась, что мой проект слишком заурядный, простой или эгоистичный. Как я смею называть это искусством?
История вашей работы — больше чем просто один день или отдельное произведение искусства. Именно широкий контекст вашего путешествия придает ей резонанс. Отдельное произведение — не главное, и неважно, «хорошее» оно или «плохое».
