Экспромты, эпиграммы А. С. Пушкина
Мне изюм
Нейдет на ум,
Цуккерброд
Не лезет в рот,
Пастила нехороша
Без тебя, моя душа.
************************
За ужином объелся я,
А Яков запер дверь оплошно —
Так было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно, и тошно.
*************************
27 МАЯ 1819
1820
Сатира на Александра I.
Граф Хвостов Дмитрий Иванович (1757 — 1835) — плодовитый поэт, ветеран бранного поля пушкинских эпиграмм почти со времен войны 1812 года.
Великим быть желаю,
Люблю России честь,
Я много обещаю —
Исполню ли? Бог весть!
**************************
«Князь Г. со мною не знаком. ».
Адресат эпиграммы неизвестнен.
***
Князь Г. со мною не знаком.
Я не видал такой негодной смеси;
Составлен он из подлости и спеси,
Но подлости побольше спеси в нем.
В сраженьи трус, в трактире он бурлак,
В передней он подлец, в гостиной он дурак
***********************
ХРИСТОС ВОСКРЕС
Христос воскрес, моя Реввека!
Сегодня следуя душой
Закону бога-человека,
С тобой целуюсь, ангел мой.
А завтра к вере Моисея
За поцелуй я, не робея,
Готов, еврейка, приступить —
И даже то тебе вручить,
Чем можно верного еврея
От православных отличить.
***********************
1819
— Что ж нового? «Ей-богу, ничего».
— Эй, не хитри: ты верно что-то знаешь.
Не стыдно ли, от друга своего,
Как от врага, ты вечно все скрываешь.
Иль ты сердит: помилуй, брат, за что?
Не будь упрям: скажи ты мне хоть слово.
«Ох! отвяжись, я знаю только то,
Что ты дурак, да это уж не ново»
********************************
В АЛЬБОМ СОСНИЦКОЙ
Вы съединить могли с холодностью сердечной
Чудесный жар пленительных очей.
Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;
Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.
************************
ЭПИГРАММА
(ПОДРАЖАНИЕ ФРАНЦУЗСКОМУ).
Супругою твоей я так пленился,
Что если б три в удел достались мне,
Подобные во всем твоей жене,
То даром двух я б отдал сатане,
Чтоб третью лишь принять он согласился.
************************
У Кларисы денег мало,
Ты богат — иди к венцу:
И богатство ей пристало,
И рога тебе к лицу.
********************************
1813-1822 гг
А. С. Пушкин.
Экспромты А. Пушкина
Здесь был Пушкин
Во время пребывания Пушкина в Оренбурге, в 1833 году, один из местных помещиков приставал к нему, чтобы он написал ему стихи в альбом. Поэт отказывался. Помещик придумал, как выманить у него несколько строк: имея хорошую баню, предложил ее к услугам дорогого гостя.
Пушкин, выходя из бани, в комнате для одевания и отдыха, увидел на столе альбом, перо и чернильницу. Улыбнувшись хитрости хозяина, написал ему в альбом: «Пушкин был у Астахова в бане».
Коварные рифмы
Однажды в приятельской беседе один знакомый офицер, некий Кондыба, попросил:
— Скажи, Пушкин, рифму на рак и рыба.
— Дурак Кондыба,— беспечно бросил поэт.
Что вижу, то и пою
В кружке приятелей и людей любимых Пушкин не отказывался читать вслух свои стихи. Читал он превосходно и чтение его в противоположность тогдашнему обыкновению читать стихи нараспев и с некоторой вычурностью, отличалось, напротив, полной простотой.
Однажды вечером, перед тем как собравшимся надо было разъезжаться, его попросили прочитать стихотворение, оканчивающееся так:
. И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.
Только что окончив чтение, Пушкин заметил, что одна из слушательниц, молодая барыня по имени Варвара Алексеевна, зевнула, и мгновенно Пушкин произнес следующие четыре стиха:
Но укротился пламень гневный
Свирепых демоновских сил,
И он Варвары Алексевны
Зевоту вдруг благословил.
Ну, словно обер-прокурор.
Однажды Пушкин сидел у супруги обер-прокурора N.
Огромный кот лежал возле него на кушетке. Пушкин его гладил, кот выражал удовольствие мурлыканьем, а хозяйка пристала с просьбой сказать экспромт.
Пушкин был очень шаловливым и веселым. Как бы не слушая хозяйки, обратился к коту:
Кот-Васька плут, кот-Васька вор,
Ну, словно обер-прокурор.
Должность обер-прокурора считалась доходной, и кто получал эту должность, имел возможность поправить свои средства.
Болезнь любви неизлечима.
Перед тем, как уехать из лицея, Александр Пушкин побежал проститься с заболевшим Пущиным, который лежал в лазарете.
Пушкин знал, что Жанно влюблен в одну девушку и написал экспромт на дощечке, висящей на кровати:
Вот здесь лежит больной студент;
Его судьба неумолима.
Несите прочь медикамент
Болезнь любви неизлечима!
После окончания вечера они пристали к поэту, чтобы он написал экспромт на память об этом вечере.
И Пушкин прочел:
Веселый вечер в жизни нашей
Запомним, юные друзья.
Шампанского в стеклянной чаше
Шипела хладная струя.
Мы пили — и Венера с нами
Сидела, прея, за столом.
Когда ж вновь сядем вчетвером
С б-ми, вином и чубуками?
Когда помилует нас бог
Когда помилует нас бог,
Когда не буду я повешен,
То буду я у ваших ног,
В тени украинских черешен.
Это время, когда его таскали на допросы ежедневно к Бенкендорфу из-за стихотворения » К Андрею Шенье»
Коль ты к Смиpдину войдешь.
А. Е. Измайлов, издатель и гл.редактор журнала, посвятил книгоиздателю и книгопродавцу Смирдину такие строки:
Когда к вам не придешь,
То литераторов всегда у вас найдешь,
И в умной дружеской беседе
Забудешь иногда, ей-ей, и об обеде.
В ноябре граф Соллогуб и Пушкин забрели к Смирдину, и Соллогуб начал импровизировать:
Коль ты к Смирдину войдешь,
Ничего там не найдешь,
Ничего ты там не купишь,
Лишь Сенковского толкнешь.
А Пушкин, смеясь закончил:
Иль в Булгарина наступишь.
( И Сенковский и Булгарин были литературными врагами поэта).
Известно буди всем…
Известно буди всем, кто только ходит к нам:
Ногами не топтать парчового дивана,
Который получил мой праотец Фатам
В дар от персидского султана.
Напрасно на тебя гляжу
Мадригалы, экспромты в альбомы дам писали все, кто может сочинить хотя бы двустишие. И все дамы имели такой альбом, где они собирали стихи, посвященные им.
Елизавете Сергеевне Огаревой, красивой женщине, которой посвящали стихи также баснописец Дмитриев и поэт Вяземский, Пушкин написал:
В молчанье пред тобой сижу.
Напрасно чувствую мученье.
Напрасно на тебя гляжу:
Того уж верно не скажу,
Что говорит воображенье.
Кто любит вас, тот глуп, конечно
Вы съединить могли с холодностью сердечной
Чудесный жар пленительных очей.
Кто любит вас, тот очень глуп, конечно;
Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.
Напрасно воспевать мне ваши именины
Бакуниной Екатерине Павловне, сестре лицейского товарища, первой юношеской любови, Пушкин посвятил цикл элегий в 1816году.
А в ее альбом вписал такие строки:
Напрасно воспевать мне ваши именины
При всем усердии послушности моей;
Вы не милее в день святой Екатерины
Затем, что никогда нельзя быть вас милей.
Зачем кричишь ты, что ты дева.
Пучковой, которая напечатала в «Русском инвалиде» стихотворение, в двух строчках которого дважды написала о себе слово «дева», Пушкин отозвался следующим экспромтом:
Зачем кричишь ты, что ты дева,
На каждом девственном стихе?
О, вижу я, певица Ева,
Хлопочешь ты о женихе.
Тебя зовет на чашку чая
Однажды Раевский Николай, участник Отечественной войны 1812года, и Пушкин пришли к Жуковскому, но его не оказалось дома.
Пушкин оставил автору «Певца во стане русских воинов» такую записку:
Раевский, молоденец прежний,
А там уже отважный сын,
И Пушкин, школьник неприлежный
Парнасских девственниц-богинь,
К тебе, Жуковский, заезжали.
Но к неописанной печали
Поэта дома не нашли —
И, увенчавшись кипарисом,
С французской повестью Борисом*
Домой уныло побрели.
Какой святой, какая сводня
Сведет Жуковского со мной?
Скажи — не будешь ли сегодня
С Карамзиным, с Карамзиной?
На всякий случай — ожидаю,
Тронися просьбою моей,
Тебя зовет на чашку чаю
Раевский — слава наших дней.
(*Повесть «Борис» А. Сент-Ипполита была издана в Париже в 1819).
За ужином объелся я.
Александр Пушкин договорился встретиться на рауте с Жуковским, но, явившись туда, не нашел его нигде.
Утром прибежал к старшему другу и спросил:
— Почему ты вчера не был, я весь извертелся, ища тебя глазами.
На что Жуковский нехотя ответил:
— Да у меня с желудком что-то. Да и Кюхельбекер приходил…
Оба знали: когда Кюхельбекер приходил, он никогда вовремя не умел откланяться.
Пушкин засмеялся и выдал экспромт:
За ужином объелся я,
А Яков запер дверь оплошно —
Так было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно и тошно.
Жуковский надорвал живот от смеха:
— А при чем мой Яков-то?
Веселый вечер в жизни нашей запомним юные
А.С. Пушкин. Гравюра Е. Гейтмана. 1822 г.
Настоящее собрание сочинений А. С. Пушкина в десяти томах является облегченным вариантом большого академического издания сочинений Пушкина. За малыми исключениями, здесь воспроизведен текст произведений Пушкина, установленный в результате текстологической работы редакторов большого издания. Сюда вошли произведения Пушкина в том же составе, с той же полнотой, как и в большое издание. Сокращено лишь количество вариантов, данных в большом издании с исчерпывающей полнотой. Здесь приведены только те варианты и разночтения, которые представляют самостоятельную художественную ценность или документируют основные этапы творческой истории отдельных произведений.
Большое академическое издание, представляя собою итог длительной работы группы исследователей, является завершающим в многолетней истории изданий сочинений Пушкина и самым значительным по полноте основного текста и вариантов. От всех предшествующих оно отличается тем, что впервые дает полный текст произведений Пушкина, свободный от цензурных и многих иных искажений, которыми изобиловали в прошлом издания сочинений Пушкина. Осуществить подобное издание оказалось возможным только в результате культурной революции в нашей стране, которая сделала доступными для исследователя богатейшие архивные источники, остававшиеся закрытыми для издателей до Октябрьской социалистической революции. Успеху издания содействовала и та научная методология, которой были вооружены советские текстологи в отличие от своих предшественников.
Первое издание настоящего собрания сочинений Пушкина было приурочено к 1949 году, когда исполнилось 150 лет со дня рождения поэта.
Второе издание, выпущенное в 1956–1958 годах, отличалось от первого тем, что в нем было учтено немалое количество новых приобретений пушкинского текста, обнаруженных как в СССР, так и за границей. Это по большей части автографы поэта, находившиеся в частных собраниях и только теперь ставшие доступными изучению. Некоторые из них позволили исправить текст уже известных произведений Пушкина, печатавшихся с ошибками по неавторитетным копиям или недоработанным черновикам; были обнаружены и такие автографы, которые дают тексты, ранее вообще неизвестные. Кроме того, весь текст подвергся новой проверке по первоисточникам. Это позволило устранить из него некоторые погрешности, проникшие в академическое издание, а также установить более точные чтения отдельных сложных по содержанию черновых стихотворений Пушкина. Были пересмотрены примечания и из них устранены допущенные в них ошибки. Состав примечаний оставлен прежний: в них входят пояснения, необходимые для понимания текста и его значения в истории творческого пути Пушкина. Сведения общего характера (например, разъяснения мифологических имен или исторических фактов), которые легко найти в словарях и справочных изданиях, в комментарий не вводились.
Данное издание повторяет третье, выпущенное в 1962–1965 годах, и представляет собой перепечатку второго издания. Внесены лишь поправки, которые вызваны допущенными опечатками или недосмотрами.
Правописание и пунктуация, принятые в издании, соответствуют современным нормам. При этом, однако, сохранены некоторые характерные особенности языка Пушкина.
Произведения Пушкина распределяются по томам издания следующим образом.
Том I. Стихотворения 1813–1820 годов.
Том II. Стихотворения 1820–1826 годов.
Том III. Стихотворения 1827–1836 годов.
Том IV. Поэмы. Сказки.
Том V. Евгений Онегин. Драматические произведения.
Том VI. Художественная проза.
Том VII. Критика и публицистика.
Том VIII. Автобиографическая и историческая проза. История Пугачева. Записки Моро-де-Бразе.
Том IX. История Петра. Заметки о Камчатке.
Стихотворения лицейского периода, 1813-1817
Стихотворения 1819 года / Стихотворения
Лаиса, я люблю твой смелый, [вольный] взор,
Неутолимый жар, открытые желанья
И непрерывные лобзанья
И страсти полный разговор.
Люблю горящих уст я вызовы немые,
Восторги быстрые, живые
Воспоминаньем упоенный,
С благоговеньем и тоской
Объемлю грозный мрамор твой,
Кагула памятник надменный.
Не смелый подвиг россиян,
Не слава, дар Екатерине,
Не задунайский великан
Меня воспламеняют ныне.
.
.
Холоп венчанного солдата,
Благодари свою судьбу:
Ты стоишь лавров Герострата
И смерти немца Коцебу.
Ольга, крестница Киприды.
Ольга, чудо красоты,
Как же ласки и обиды
Расточать привыкла ты!
Поцалуем сладострастья
[Ты, тревожа сердце в нас,]
Соблазнительного счастья
Назначаешь тайный час.
Мы с горячкою любовной
Прибегаем в час условный,
В дверь стучим — но в сотый раз
Слышим твой коварный шопот
И служанки сонный ропот,
И насмешливый отказ.
Мансуров, закадышный друг,
Надень венок терновый!
Вздохни — и рюмку выпей вдруг
За здравие Крыловой.
Поверь, она верна тебе.
Как девственница Ласси,
Она покорствует судьбе
И госпоже Казасси.
Позволь душе моей открыться пред тобою
И в дружбе сладостной отраду почерпнуть.
Скучая жизнию, томимый суетою,
[Я жажду] близ тебя, друг нежный, отдохнуть.
Ты помнишь, милая, — зарею наших лет,
Младенцы, мы любить умели.
Как быстро, [быстро] улетели
В Дориде нравятся и локоны златые,
И бледное лицо, и очи голубые.
Вчера, друзей моих оставя пир ночной,
В ее объятиях я негу пил душой:
Восторги быстрые восторгами сменялись,
Желанья гасли вдруг и снова разгорались:
Я таял; но среди неверной темноты
Другие милые мне виделись черты,
И весь я полон был таинственной печали,
И имя чуждое уста мои шептали.
Я ускользнул от Эскулапа
Худой, обритый — но живой:
Его мучительная лапа
Не тяготеет надо мной.
Здоровье, легкой друг Приапа,
И сон, и сладостный покой,
Как прежде, посетили снова
Мой угол тесный и простой.
Утешь и ты полу-больного!
Он жаждет видеться с тобой,
С тобой, счастливый беззаконник,
Ленивый Пинда гражданин,
Свободы, Вакха верный сын,
Венеры набожный поклонник
И наслаждений властелин!
От суеты столицы праздной,
От хладных прелестей Невы,
От вредной сплетницы молвы,
От скуки, столь разнообразной,
Меня зовут холмы, луга,
Тенисты клены огорода,
Пустынной речки берега
И деревенская свобода.
Дай руку мне. Приеду я
В начале мрачном сентября:
С тобою пить мы будем снова,
Открытым сердцем говоря
Насчет глупца, вельможи злого,
Насчет холопа записного,
Насчет небесного царя,
А иногда насчет земного.
О ты, который сочетал
С душою пылкой, откровенной
(Хотя и русской генерал)
Любезность, разум просвещенный;
О ты, который, с каждым днем
Вставая на военну муку,
Усталым усачам верьхом
Преподаешь царей науку;
Но не бесславишь сгоряча
Свою воинственную руку
Презренной палкой палача,
Орлов, ты прав: я забываю
Свои гусарские мечты
И с Соломоном восклицаю:
Мундир и сабля — суеты!
На генерала Киселева
Не положу своих надежд,
Он очень мил, о том ни слова,
Он враг коварства и невежд;
За шумным, медленным обедом
Я рад сидеть его соседом,
До ночи слушать рад его;
Но он придворный: обещанья
Ему не стоят ничего.
Смирив немирные желанья,
Без долимана, без усов,
Сокроюсь с тайною свободой,
С цевницей, негой и природой
Под сенью дедовских лесов;
Над озером, в спокойной хате,
Или в траве густых лугов,
Или холма на злачном скате,
В бухарской шапке и в халате
Я буду петь моих богов,
И буду ждать. — Когда ж восстанет
С одра покоя бог мечей,
И брани громкой вызов грянет,
Тогда покину мир полей;
Питомец пламенный Беллоны,
У трона верный гражданин!
Орлов, я стану под знамены
Твоих воинственных дружин;
В шатрах, средь сечи, средь пожаров,
С мечом и с лирой боевой
Рубиться буду пред тобой
И славу петь твоих ударов.
Житье тому, любезный друг,
Кто страстью глупою не болен,
Кому влюбиться недосуг,
Кто занят всем и всем доволен;
Кто Надиньку, под вечерок,
За тайным ужином ласкает,
И жирный страсбургский пирог
Вином душистым запивает;
Кто, удалив заботы прочь,
Как верный сын пафосской веры
Проводит набожную ночь
С младой монашинкой Цитеры.
По утру сладко дремлет он,
Читая листик Инвалида;
Весь день веселью посвящен,
А в ночь — вновь царствует Киприда.
И мы не так ли дни ведем,
Щербинин, резвый друг забавы,
С Амуром, Шалостью, вином,
Покаместь молоды и здравы.
Но дни младые пролетят,
Веселье, нега нас покинут,
Желаньям чувства изменят,
Сердца иссохнут и остынут.
Тогда — без песен, без подруг,
Без наслаждений, без желаний,
Найдем отраду, милый друг,
В туманном сне воспоминаний!
Тогда, качая головой,
Скажу тебе у двери гроба:
«Ты помнишь Фанни, милый мой?»
И тихо улыбнемся оба.
Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,
Где льется дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья.
Я твой — я променял порочный двор Цирцей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шум дубров, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья.
Я твой — люблю сей темный сад
С его прохладой и цветами,
Сей луг, уставленный душистыми скирдами,
Где светлые ручьи в кустарниках шумят.
Везде передо мной подвижные картины:
Здесь вижу двух озер лазурные равнины,
Где парус рыбаря белеет иногда,
За ними ряд холмов и нивы полосаты,
Вдали рассыпанные хаты,
На влажных берегах бродящие стада,
Овины дымные и мельницы крилаты;
Везде следы довольства и труда.
Я здесь, от суетных оков освобожденный,
Учуся в Истине блаженство находить,
Свободною душой Закон боготворить,
Роптанью не внимать толпы непросвещенной,
Участьем отвечать застенчивой Мольбе
И не завидывать судьбе
Злодея иль глупца — в величии неправом.
Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!
В уединеньи величавом
Слышнее ваш отрадный глас.
Он гонит лени сон угрюмый,
К трудам рождает жар во мне,
И ваши творческие думы
В душевной зреют глубине.
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
Среди цветущих нив и гор
Друг человечества печально замечает
Везде Невежества убийственный Позор.
Не видя слез, не внемля стона,
На пагубу людей избранное Судьбой,
Здесь Барство дикое, без чувства, без закона,
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца.
Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,
Здесь Рабство тощее влачится по браздам
Неумолимого Владельца.
Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,
Надежд и склонностей в душе питать не смея,
Здесь девы юные цветут
Для прихоти бесчувственной злодея.
Опора милая стареющих отцов,
Младые сыновья, товарищи трудов,
Из хижины родной идут собой умножить
Дворовые толпы измученных рабов.
О, если б голос мой умел сердца тревожить!
Почто в груди моей горит бесплодный жар,
И не дан мне судьбой Витийства грозный дар?
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный
И Рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством Свободы просвещенной
Взойдет ли наконец прекрасная Заря?
Вкруг я Стурдзы хожу,
Вкруг библического,
Я на Стурдзу гляжу
Монархического. (1)
Здорово, Юрьев имянинник!
Здорово, Юрьев лейб-улан!
Сегодня для тебя пустынник
Осушит пенистый стакан.
Здорово,
Здорово, рыцари лихие
Любви, Свободы и вина!
Для нас, союзники младые,
Надежды лампа зажжена,
Здорово,
Здорово, молодость и счастье,
Застольный кубок и бордель,
Где с громким смехом сладострастье
Ведет нас пьяных на постель.
3дор
Однажды летом у порогу
Поникшей хижины своей
Анахорет молился богу.
Дубравы делались черней;
Туман над озером дымился,
И красный месяц в облаках
Тихонько по небу катился.
На воды стал глядеть Монах.
Глядит, невольно страха полный;
Не может сам себя понять.
И видит: закипели волны
И присмирели вдруг опять.
И вдруг. легка, как тень ночная,
Бела, как ранний снег холмов,
Выходит женщина нагая
И молча села у брегов.
Глядит, кивает головою,
Целует из дали шутя,
Играет, плещется волною,
Хохочет, плачет, как дитя,
Зовет Монаха, нежно стонет.
«Монах, Монах! Ко мне, ко мне. «
И вдруг в волнах прозрачных тонет;
И всё в глубокой тишине.
На третий день отшельник страстный
Близ очарованных брегов
Сидел и девы ждал прекрасной,
А тень ложилась средь дубров.
Заря прогнала тьму ночную:
Монаха не нашли нигде,
И только бороду седую
Мальчишки видели в воде.
Чья мысль восторгом угадала,
Постигла тайну красоты?
Чья кисть, о небо, означала
Сии небесные черты?
Ты, гений. Но любви страданья
Его сразили. Взор немой
Вперил он на свое созданье
И гаснет пламенной душой.
Блажен, кто в отдаленной сени,
Вдали взыскательных невежд, (2)
Дни делит меж трудов и лени,
Воспоминаний и надежд;
Кому Судьба друзей послала,
Кто скрыт, по милости Творца,
От усыпителя глупца,
От пробудителя нахала.
Я люблю вечерний пир,
Где Веселье председатель,
А Свобода, мой кумир,
За столом законодатель,
Где до утра слово пей!
Заглушает крики песен,
Где просторен круг гостей,
А кружок бутылок тесен.
Прости, счастливый сын пиров,
Балованный дитя Свободы!
Итак, от наших берегов,
От мертвой области рабов,
Капральства, прихотей и моды
Ты скачешь в мирную Москву,
Где наслажденьям знают цену,
Беспечно дремлют на яву
И в жизни любят перемену.
Разнообразной и живой
Москва пленяет пестротой,
Старинной роскошью, пирами,
Невестами, колоколами,
Забавной, легкой суетой,
Невинной прозой и стихами.
Ты там на шумных вечерах
Увидишь важное Безделье,
Жеманство в тонких кружевах
И Глупость в золотых очках,
И тяжкой Знатности веселье,
И Скуку с картами в руках.
Всего минутный наблюдатель,
Ты посмеешься под рукой;
Но вскоре, верный обожатель
Забав и лени золотой,
Держася моего совета
И волю всей душой любя,
Оставишь круг большого света
И жить решишься для себя.
Уже в приюте отдаленном
Я вижу мысленно тебя:
Кипит в бокале опененном
Аи холодная струя;
В густом дыму ленивых трубок,
В халатах, новые друзья
Шумят и пьют! — задорный кубок
Обходит их безумный круг,
И мчится в радостях Досуг:
А там египетские девы
Летают, вьются пред тобой;
Я слышу звонкие напевы,
Стон неги, вопли, дикий вой
Их исступленные движенья,
Огонь неистовых очей
И всё, мой друг, в душе твоей
Рождает трепет упоенья.
Но вспомни, милый: здесь одна,
Тебя всечасно ожидая,
Вздыхает пленница младая;
Весь день уныла и томна,
В своей задумчивости сладкой
Тихонько плачет под окном
От грозных Аргусов украдкой,
И смотрит на пустынный дом,
Где мы так часто пировали
С Кипридой, Вакхом и тобой,
Куда с надеждой и тоской
Ее желанья улетали.
О, скоро ль милого найдут
Ее потупленные взоры,
И пред любовью упадут
Замков ревнивые затворы?
А наш осиротелый круг.
Товарищ, скоро ль оживится?
Когда прискачешь, милый друг?
Душа во след тебе стремится.
Где б ни был ты, возьми венок
Из рук младого Сладострастья
И докажи, что ты знаток
В неведомой науке счастья.
Там у леска, за ближнею долиной,
Где весело теченье светлых струй,
Младой [Эдвин] прощался там с Алиной;
Я слышал их последний поцелуй.
Взошла луна — Алина там сидела,
И тягостно ее дышала грудь.
Взошла заря — Алина всё глядела
[Сквозь] белый пар на опустелый путь.
Там у ручья, под ивою прощальной,
Соседних сёл пастух ее видал,
Когда к ручью волынкою печальной
В полдневный жар он стадо созывал.
Прошли года — другой уж в половине;
И вижу я — вдали Эдвин идет.
Он шел грустя к дубраве по долине,
Где весело вод.
Глядит Эдвин — [под ивою], где с милой
Прощался он, стоит святой чернец,
Поставлен крест над новою могилой,
И на кресте завялых роз венец.
И в нем душа стеснилась вдруг от страха.
[Кто здесь сокрыт?] — читает надпись он
Главой поник. упал к ногам монаха,
И слышал я его последний стон.
Любовь и вино
Нам нужны равно;
Без них человек
Зевал бы весь век.
К ним лень еще прибавлю,
Лень с ими заодно;
[Любовь] я с нею славлю,
Она мне льет вино.
Я знаю, Лидинька, мой друг,
Кому в задумчивости сладкой
Ты посвятила свой досуг,
Кому ты жертвуешь украдкой
От подозрительных подруг.
Тебя страшит проказник милый,
Очарователь легкокрылый,
И хладной важностью своей
Тебе несносен Гименей.
Ты молишься другому богу,
Своей покорствуя Судьбе:
Восторги нежные к тебе
Нашли пустынную дорогу.
Я понял слабый жар очей,
Я понял взор полузакрытый,
И побледневшие ланиты,
И томность поступи твоей.
Твой бог не полною отрадой
Своих поклонников дарит.
Его таинственной наградой
Младая скромность дорожит.
Он любит сны воображенья,
Он терпит на дверях замок,
Он друг стыдливый наслажденья,
Он брат любви, но одинок.
Когда бессонницей унылой
Во тме ночной томишься ты,
Он оживляет тайной силой
Твои неясные мечты,
Вздыхает нежно с бедной Лидой
И гонит тихою рукой
И сны, внушенные Кипридой,
И сладкий, девственный покой.
В уединенном наслажденьи
Ты мыслишь обмануть любовь.
Напрасно! — в самом упоеньи
Вздыхаешь и томишься вновь.
Амур ужели не заглянет
В неосвященный свой приют?
Твоя краса, как роза, вянет;
Минуты юности бегут.
Ужель мольба моя напрасна?
Забудь преступные мечты,
Не вечно будешь ты прекрасна,
Не для себя прекрасна ты.
Философ ранний, ты бежишь
Пиров и наслаждений жизни,
На игры младости глядишь
С молчаньем хладным укоризны.
Ты милые забавы света
На грусть и скуку променял
И на лампаду Эпиктета
Златой Горациев фиал.
Поверь, мой друг, она придет,
Пора унылых сожалений,
Холодной истины забот
И бесполезных размышлений.
Зевес, балуя смертных чад,
Всем возрастам дает игрушки:
Над сединами не гремят
Безумства резвые гремушки.
Ах, младость не приходит вновь!
Зови же сладкое безделье
И легкокрылую любовь,
И легкокрылое похмелье!
До капли наслажденье пей,
Живи беспечен, равнодушен!
Мгновенью жизни будь послушен.
Будь молод в юности твоей!
Всё пленяет нас в Эсфири:
Упоительная речь,
Поступь важная в порфире,
Кудри черные до плеч,
Голос нежный, взор любови,
Набеленная рука,
Размалеванные брови
И огромная нога!
Художник-варвар кистью сонной
Картину гения чернит
И свой рисунок беззаконный
Над ней бессмысленно чертит.
Но краски чуждые, с летами,
Спадают ветхой чешуей;
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой.
Так исчезают заблужденья
С измученной души моей,
И возникают в ней виденья
Первоначальных, чистых дней.
Напрасно, милый друг, я мыслил утаить
Обманутой [души] холодное волненье.
Ты поняла меня — проходит упоенье,
Перестаю тебя любить.
[Исчезли навсегда часы очарованья,]
Пора прекрасная прошла,
Погасли юные желанья,
Надежда в сердце умерла.
ПОСЛАНИЕ К КН. ГОРЧАКОВУ.
Примечания
(1) дальнейший текст неизвестен
(2) в рукописном тексте: Вдали тиранов и невежд
