Мировые знаменитости, которые восхищались Достоевским и ненавидели его
Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.
Альберт Эйнштейн о Достоевском
Великий ученый отзывался о Достоевском едва ли не восторженнее, чем многие писатели. Казалось бы, знаменитый физик должен был в числе своих кумиров в первую очередь назвать предшествовавших ему ученых. Но Эйнштейн заявил: «Достоевский дал мне много, необычайно много, больше Гаусса». Работы Гаусса помогли Эйнштейну разработать математическую основу теории относительности. Возможно, философия Достоевского натолкнула физика на идеи, которые он использовал в своих работах.
Эйнштейн говорил, что ощущение высшего счастья ему дают произведения искусства. Для того, чтобы уловить это ощущение, понять величие произведения ему не нужно быть искусствоведом или литературоведом. Он признавался: «Ведь все равно все подобные исследования никогда не проникнут в ядро такого творения, как „Братья Карамазовы»». В переписке с физиком Паулем Эренфестом Эйнштейн называл «Братьев Карамазовых» «самой пронзительной книгой», которая попадала ему в руки.
Фридрих Ницше: философ, учившийся у Достоевского
Знаменитый философ говорил, что знакомство с творчеством Достоевского «принадлежит к самым счастливым открытиям» в его жизни. Он считал Достоевского гением, созвучным его мировоззрению, «единственным психологом», у которого ему было, чему научиться.
Особенно Ницше восхищался «Записками из подполья». Он писал, что при чтении этой книги в нем «сразу же заговорил инстинкт родства».
Однако, восхищаясь, Ницше свидетельствовал, что у Достоевского ему не близок «русский пессимизм» и даже называл писателя поборником «морали рабов», а многие выводы писателя – противоречащими его «потаенным инстинктам».
Франц Кафка – «кровный родственник» Достоевского
Еще один сумрачный автор, почувствовавший «родство» с Достоевским. Кафка писал любимой женщине Фелиции Бауэр, что русский писатель – один из четырех авторов в мире, с которым он чувствует «кровное родство». Правда, в письме он пытался убедить Фелицию, что не создан для семейной жизни. Ведь из четырех упомянутых им писателей (Достоевский, Клейст, Флобер, Грильпарцер) женился только Достоевский.
Отрывки из романа «Подросток» Кафка с восторгом читал другу Максу Броду. Тот в воспоминаниях отмечал, что именно пятая глава романа во многом предопределила своеобразный стиль Кафки.
Зигмунд Фрейд: спор с Достоевским
«Отец психоанализа» не ограничился упоминаниями Достоевского. Он написал о нем целую работу – «Достоевский и отцеубийство». Фрейда интересовали не столько художественные достоинства романов русского классика, сколько его идеи. Как писателя Фрейд ставил Достоевского в один ряд с Шекспиром, называя «Братьев Карамазовых» величайшим романом из написанных в мире. И шедевр в шедевре – «Легенда о Великом Инквизиторе» из этого же романа, «одно из высочайших достижений мировой литературы».
Но как моралист, Достоевский-мыслитель, по оценке Фрейда, сильно уступает Достоевскому-писателю. Фрейд подчеркивал, что Достоевский мог стать «Учителем и Освободителем» людей, но предпочел присоединиться «к их тюремщикам».
Акира Куросава: как князь Мышкин стал японцем
Выдающийся японский режиссер сделал Достоевского культовым среди японцев. Его фильм «Идиот» переносит действие романа в Японию – и демонстрирует, что поднятые Достоевским проблемы актуальны для всех народов и культур.
Куросава признавался, что Достоевского он любил с детства за то, что тот честно писал о жизни. Писатель привлекал режиссера особым состраданием к людям, участием, добротой. Куросава даже заявлял, что Достоевский превзошел «границы человеческого», и что есть в нем «черта божеская». Сам режиссер разделял взгляды писателя и из всех его героев особенно выделял Мышкина. Поэтому фильм «Идиот» он называл в числе своих самых любимых творений. Как говорил Куросава, делать этот фильм было нелегко – Достоевский как будто стоял у него за спиной.
Режиссер, отдавший своей задумке много сил, даже заболел вскоре после окончания работы. Но он ценил фильм как попытку передать «дух» Достоевского и донести его до японских зрителей. Куросаве это удалось – ни на одну работу он не получал столько откликов.
Во многом благодаря Куросаве японцы полюбили русского классика. В 1975 г. известный японский критик Кэнъити Мацумото написал, что Достоевским японцы одержимы. Сейчас в Японии – очередной «бум» Достоевского: так, в 2007 г. вышел новый перевод «Братьев Карамазовых» и немедленно стал бестселлером.
Эрнест Хемингуэй: как уважать Достоевского и не любить его книги
Перу этого писателя принадлежат едва ли не самые противоречивые оценки Достоевского. В романе «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй посвятил разговору о Достоевском целый эпизод.
Хемингуэй, как и большинство известных зарубежных деятелей, читал романы в переводе. Так, Америке «вкус к Достоевскому» привила переводчица Констанс Гарнетт. Ходила даже шутка, что американцы любят не русскую классику, а Констанс.
Герой Хемингуэя, имеющий автобиографическую основу, признавался, что даже «облагороженный» перевод не спасает стиль романов: «как может человек писать так плохо, так невероятно плохо». Но при этом идея, дух остаются – тексты невероятно сильно воздействуют на читателя.
Но перечитывать Достоевского, несмотря на сильное воздействие, Хемингуэй отказался. Он описывал некое путешествие, в котором у него с собой была книга «Преступление и наказание». Но он предпочел заниматься немецким языком, читать газеты, только бы не браться за великий роман. Однако «Братья Карамазовы» все равно вошли в список самых важных для Хемингуэя книг.
Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:
Хозяева жизни. Роман «Преступление и наказание»
Хозяева жизни. Роман «Преступление и наказание»
«Средние люди», «маленький человек», пришедшие в роман из социальных низов, гибнут под поступью капиталистической цивилизации: несчастный носитель бесхребетной и студенисто-сладкой фамилии был нещадно раздавлен на мостовой «щегольской и барской» коляской, социально раздавлена вся семья Мармеладовых, несмотря на безрезультативную жертвенность Сони. Такие люди особо остро чувствуют несправедливость отношения к ним «чистых», сытых, благополучных ровно на столько, на сколько можно не навредить себе: «. один господин в вицмундире и в шинели, солидный чиновник лет 50, с орденом на шее. приблизился и молча подал Катерине Ивановне трехрублевую зелененькую кредитку». Символическая плата за катастрофу в семье Мармеладовых является образным аналогом политических и социальных событий 1862-1863 годов.
Страшный мир продажности и жестокости не может быть объяснен без этого героя. Торжество Лужиных создает еще более ужасный фон, чем гибель Мармеладовых. Они питаются соками беззащитных и несчастных.
Лужину сорок пять, он не очень грамотен, но служит в двух местах. Путь в высшее общество он тщательно рассчитал: нужно жениться на умной, образованной, умеющей держать себя в обществе бедной дворянке. Спасшаяся от нищеты жена-дворянка должна будет вечно ему за это быть благодарной: «. не зная Дуни, он положил взять девушку честную, но без приданого, и непременно такую, которая уже испытала бедственное положение; потому, как объяснил он, что муж ничем не должен быть обязан своей жене, а гораздо лучше, если жена считает мужа за своего благодетеля».
Расчетливость Лужина замыкается в природном сквалыжничестве: невесту с матерью он отправил в Петербург по-нищенски, в городе поместил их в «подозрительных номерах», рассчитывая на безропотность беззащитных женщин. Ему не дано оценить бескорыстную честность и благородство Дуни. Он привык видеть, что в этом мире все можно продать и купить, изгнанный Дуней, он усмотрел свой промах в том, что не давал Раскольниковым денег: «Я думал их в черном теле попридержать и довести их, чтоб они на меня как на провидение смотрели, а они вон! Тьфу! Нет, если бы я выдал им за все это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки. так было бы дело почище. и покрепче!»
Лужин причислил себя к «новым людям» и хотел оправдать свою грязную практику современными теориями. В старой России с ее дворянскими нормами чести и благородства ему не было места. В новом времени он вполне мог стать преуспевающим адвокатом. У Лужина нет совести, он уверен, что идеи молодого поколения складываются для таких, как он. Лужин, приглядываясь к происходящим переменам, вел себя так, чтобы при всех поворотах колеса быть в выигрыше. Боялся он только разоблачений демократической гласности, поэтому искал безобидных связей:
«Слышал он, как и все, что существуют, особенно в Петербурге, какие-то прогрессисты, нигилисты, обличители и проч. и проч., но подобно многим, преувеличивал и искажал смысл и значение этих названий до нелепого. Пуще всего боялся он, вот уже несколько лет, обличения, и это было главнейшим основанием его постоянного, преувеличенного беспокойства. «
Лужин писал кляузным слогом, но понимал, что надо искать «идеологию» в современной науке, в политической экономии, утилитарной философии, которые каждый употреблял с позиций разменной монеты: «Наука же говорит: возлюби, прежде всего, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, но и дела свои обделаешь как следует и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твердых оснований и тем более устраивается в нем и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем. «
Но рядом стоит и другая: «N3. Иногда разговоры с Соней об хороших идеалах. Признается, что с ней было бы ему лучше. Говорит об этом Авдотье Романовне и хвалит Соню, но после, судя сам себя по бестиальным и звериным наклонностям. говорит, что я неспособен».
Свидригайлов с самого начала был задуман как человек раздвоенный, знающий цену идеалам и красоте, но погрязший в разврате. В окончательном тексте романа имя его появляется как синоним сытого и распутного франта. Скрывающиеся в нем противоречия и величина загубленных в нем сил проявляются постепенно.
Никого не настораживает, что позорящая Свидригайлова информация идет от негодяя Лужина, кроме Дуни: «А при мне он хорошо обходился с людьми, и люди его даже любили. » Она интуитивно предчувствует в судьбе Свидригайлова трагедию.
И девочка-подросток, которую родители продают Свидригайлову в жены, видит в женихе не преступное, а необычное: в ее глазах «серьезный немой вопрос», робкий и грустный.
Несмотря на дурную славу, герой на протяжении романа совершает массу добрых дел: «представил Марфе Петровне полные и очевидные доказательства всей Дунечкиной невиновности»; материально и морально обеспечил будущность своих детей: «Они богаты, а я им лично ненадобен. Да и какой я отец!»; дает Авдотье Романовне «десять тысяч рублей и таким образом облегчает разрыв с господином Лужиным»; когда Дуня отказалась от денег, он взял на себя устройство детей Мармеладовых, начиная с малолеток и заканчивая Соней.
Как активно действующее лицо Свидригайлов появляется только в IV главе третьей части. Он свеж, привлекателен, возбуждает к себе доверие, несмотря на что-то настораживающее в глазах и губах.
Реформа не нанесла ему вреда: «. нас ведь и крестьянская реформа обошла: леса да луга заливные, доход-то и не теряется». Хозяйство у него крепкое, его не тянет к сытым и самодовольным. Раскольников говорит ему: «Мне кажется, что вы очень хорошего общества или, по крайней мере, умеете при случае быть и порядочным человеком. Вы ведь то, что называется, «не без связей». Свидригайлов на это отвечает: «Не пойду я туда; и прежде надоело». Он избегает «связей»: привыкший к комфорту, живет рядом с голытьбой в полупритоне на Сенной, общается со «средними людьми», помогая им выжить.
Свидригайлов тоже из разочарованных, ему тошен Петербург, скучна Россия, противна заграница. Он понимает, что причины его пессимизма таятся в нем самом: «во всем других винишь, а себя оправдываешь». У него нет цели, к которой надо стремиться, он сочувствует Раскольникову, погнавшемуся за блуждающим огнем.
Вместо чувства долга перед отечеством он воспитал в себе чувственность. Он по-своему человек тонкий, ему Достоевский доверил некоторые свои потаенные мысли (о личике вроде Рафаэлевой Мадонны, например).
Свидригайлов разочарован во всем: он не верит ни в бога, ни в черта, ни в народ, ни в идеал. Весь мир представляется ему деревенской банькой с пауками. Он задыхается в этом «неблагообразном мире»: «. всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с. Прежде всего.»
Чтобы правильно понять Свидригайлова, необходимо разобраться в истории взаимоотношений с Дуней. Это не просто сцена обольщения молоденькой гувернантки подлецом.
Он знает о своей репутации распутника, казнит себя за цинизм, но чувствует, что впервые полюбил. Свидригайлов пытается объяснить это Раскольникову, но тот прерывает его речь фразой, которая точно характеризует положение героя:». вы противны, правы ль вы или нет, ну вот с вами и не хотят знаться. «
Дуня не любила Свидригайлова настолько, чтобы, переступив через законы гражданские и церковные, бежать из России и тем спасти его.
Прошло еще мгновение. «Вот ключ! Берите; уходите скорей!».
Вот здесь-то и открывается бездна трагедии Свидригайлова: в нем проснулся Человек, но уже растерявший все человеческое. Ему нечего было предложить Дуне, незачем жить самому.
Великолепная связующая деталь: Свидригайлов поднимает брошенный Дуней револьвер для себя, в предсмертный час перед ним возникает образ Дунечки, как символ несбывшихся надежд.
Свидригайлов не хочет смерти и боится ее. Раскольников, задавая теоретический вопрос «А вы могли бы застрелиться?», даже не подозревает, какой больной нерв он затронул у сосредоточившегося на этом решении Свидригайлова. Он отвечает «с отвращением»: «Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней».
Встает целый ряд требующих разрешения вопросов:
Что заставило Свидригайлова подавить в себе страх смерти? Почему он застрелился? В чем смысл его самоубийства? Почему он «раскусил» свою жизнь «как орех»?
В черновиках Достоевский отметил: «Ни энтузиазма, ни идеала». Прекрасно понимая, что приходит в Россию с развитием капиталистических отношений, он делает вывод: «все на свете ложь, да ведь так и должно быть». Справедливости на земле нет, все инициативы наказуемы, чувства бесплодны. Так, по усмотрению героя, устроен мир. От морального бессилия им овладело равнодушие. Вот почему он «чрезвычайно согласен и уживчив. Весьма снисходителен. Не насмешлив, всех и все извиняет, все из цинизма отрицает, все допускает». Допускает не только зло, но и добро, не только губит, но и спасает. И все от душевной пустоты, от скуки.
Равнодушное «все допустимо» звучит иначе, чем «все позволено», но результат-то один: «Всяк от себя сам промышляет, и всех веселей тот и живет, кто лучше себя сумеет надуть».
Свидригайлов развратен не по природе, он ухватился за разврат, как за якорь спасения: «Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде? Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы».
Оказалось, что и женщины, сколько бы их ни было, не могут заполнить душевную пустоту героя. Как Свидригайлов ни отдалял момент самоубийства, такой исход стал для него неизбежен. И спасения ему нет, его никто не может полюбить, потому что у него мертвая душа. Со дна цинизма и отчаяния подняться еще никому не удавалось. Ни человек, ни общество, ни человечество не могут жить без цели, без идеала. Его равнодушие сильнее страха смерти. Это и есть причина гибели Свидригайлова. В самоубийстве героя реализуется нравственно-философский замысел Достоевского.
Для понимания идейной направленности романа весьма важно значение образа Лебезятникова. До 1862 года Достоевский видел в «нигилистах» «дохленьких недоносков», обвинял их в корысти, карьеризме, придумал им кличку «хлебных свистунов». Лебезятников был задуман как пародия на нигилизм. К 1863 году он увидел, насколько тернист путь революционной демократии к реализации их идеи. Поэтому в окончательной редакции романа Лебезятников становится «нигилистом» по убеждению. Вместо сатиры на нигилизм Достоевский сбивается на карикатуру. Это сказывается уже в портретной характеристике.
Несмотря на бросающееся внешнее сходство с Базаровым, Лебезятникова, по словам Достоевского, надо причислять к породе Кукшиных. Он все знал понаслышке, с третьего голоса, то, что читал, понять не мог. Он всегда не к месту употреблял слово «протест», жалел о том, что его родители умерли, а то он бы «их огрел протестом!». Герой уверен, что всех женщин будущего ждет участь Сони Мармеладовой. Он мелок в проявлении чувств, «собственноручно» избил Катерину Ивановну, пока ее супруг лежал пьяненький.
Он придерживается принципа «сегодня полезнее всего отрицать», лебезит перед всем, что носит имя «прогресса»: «Я первый, я готов вычистить какие хотите помойные ямы! Тут просто работа, благородная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой и уж гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее! Все, что полезно обществу, то и благородно! Я понимаю только одно слово: полезное!»
Лебезятников не только глуп, но и наивен: он отказывает Мармеладову в материальной помощи не потому, что скареден, а по «науке», согласно требованиям политической экономии, советует Соне прочесть «Физиологию» Льюиса. Когда же Лужин предлагает купить любовь Сони, глупость Лебезятникова отступает на второй план, наивность отступает:
«Оно, конечно, таково ее положение, но тут другой вопрос! Вы еще не знаете, какая это натура!»
В сцене разоблачения Лужина Лебезятников теряет маску простофили и вызывает сочувствие у читателей. Катерина Ивановна называет его «голубчиком», «батюшкой». Встревоженный затеей обезумевшей матери выставить на посмешище улицы детей, он старается что-либо предпринять для предотвращения этой драмы.
Карикатуры на Лебезятникова не получилось. Он не берет взаймы без отдачи, хотя живет в «аккуратной бедности», не ворует, не обольщает девиц. Он смешон, глуп, но не принадлежит к страшному миру. По замыслу Достоевского, он становится альтернативой Раскольникову.
Автор показал этим образом, почему путь Лебезятникова неприемлем для Раскольникова и еще более сосредоточил Родиона Романовича на его собственной идее. В Лебезятникове Достоевский довел до предела абстрактное теоретизирование: «если убедить человека логически, что, в сущности, ему не о чем плакать, то он и перестанет плакать».
Во взглядах Лебезятникова, даже в их неоглупленном виде, Раскольников не находил точки опоры для преобразования мира.
Путеводитель ко Христу для не читавших Евангелия
Беседа о Достоевском с культурологом Татьяной Касаткиной
Пожалуй, мало в мировой литературе писателей, которые оказывали бы такое сильнейшее влияние на умы и вызывали бы такие диаметрально противоположные оценки – от восторженного приятия до прямой ненависти, – как Ф.М. Достоевский. «Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель» (А. Эйнштейн); «Он видел человеческую душу во всем и везде» (В. Соловьев) – и «Неоспоримо и несомненно: Достоевский – гений, но это злой гений наш» (М. Горький) и ленинское «архискверный Достоевский». Да и у многих просто читателей творчество Достоевского вызывает отторжение. О том, почему это происходит и чем важны и ценны для нас произведения писателя, почему пастыри цитируют его в проповедях, а богословы упрекают в ереси, о героях романа «Идиот» и часах Раскольникова – беседуем с Татьяной Касаткиной, доктором филологических наук, председателем Комиссии по изучению творческого наследия Ф.М. Достоевского Научного совета «История мировой культуры» РАН.
Преодолевая «насущное видимо-текущее»
– Татьяна Александровна, некоторые не любят романы Достоевского, считают его творчество чем-то болезненным. Как вы думаете, почему?
– Неприятие Достоевского не связано с тем, религиозен человек или нет, не связано с конкретной религией или конфессией. Объяснить его можно только одним: человек не готов видеть что-то дальше «насущного видимо-текущего», по определению самого Достоевского; он очень удобно устроился в этом «насущном видимо-текущем» и ничего иного знать не желает.
Кстати, именно такие читатели создали миф о «жестоком таланте», о Достоевском-истерике-параноике и прочее. И это началось еще при жизни писателя. Но заметим, что это, как правило, всё равно не равнодушные к Достоевскому люди. И даже очень не равнодушные!
– Мне доводилось встречаться с потомками священномученика Философа (Орнатского). Они свидетельствовали, что отец Философ любил Достоевского. Другой святой ХХ века – преподобный Иустин (Попович) – даже написал книгу «Философия и религия Достоевского». Получается, святые что-то находили для себя в его сочинениях?
– Не просто «что-то находили»: преподобный Иустин (Попович), например, прямо называет писателя своим учителем. Так что Достоевский – учитель святых ХХ века.
– Чему же Достоевский их учил?
– Тому же, чему Достоевский учит любого читателя: Богообщению. Тому, чтобы мы в каждом человеке видели образ Божий, видели Христа, а если речь о женщине – то Божию Матерь. Тому, чтобы мы в каждой сиюминутной сцене различали ее евангельскую первооснову, библейскую первооснову. Библию писатель устами своего персонажа старца Зосимы назвал «изваянием мира и характеров человеческих». Вот представьте себе: стоит Библия в центре мироздания как некое изваяние, а вокруг нее то, что писатель называл «насущным видимо-текущим».
Но тут можно поставить вопрос: чем такое мировидение отличается от языческого? Ведь любая языческая религия – это тоже «священная история», и каждый ее последователь в своей жизни осуществляет, оживляет и вновь дает быть сценам той, однажды бывшей «священной истории». А различие между тем радикальное.
– В чем же именно это различие?
– В языческих религиях история кончается вместе с этой «священной историей», произошедшей «в начале», а по сути – за пределами времен. То есть вообще никакой истории, кроме «священной», собственно, нет. Всё остальное – только ее воспроизведение. И человек может только дать вновь быть, явиться (лучше или хуже – в зависимости от качеств места его присутствия) тому, что уже было когда-то, потому что мир стоит только тем, что это бывшее всё время воспроизводится – такой постоянный круг времени вокруг «начала времен».
А христианская история совсем иная: это вечность, вошедшая во время, благодаря чему впервые история начинает разворачиваться во времени. История присутствия Христова в мире не повторяется, не возобновляется – она длится. И человек, который заново в своей жизни переживает евангельскую историю, не должен ее повторять – он должен ее трансформировать. Потому что слишком много ответов в евангельской истории от человека не было получено. Слишком много шагов навстречу Богу не было сделано. Вот о чем пишет Достоевский.
Итак, от нас ожидается ответ.
– Какой ответ должен дать человек?
– Старец Зосима говорит: «Жизнь есть рай». А в черновиках писателя мы встретим даже еще более радикальное: «Жизнь есть рай, ключи у нас». И в чем только не обвиняли Достоевского в связи с этими словами богословы – в том числе и в пелагианстве: якобы спасение зависит только от человека. А ведь у Достоевского совсем не об этом речь.
Христос Свой шаг навстречу человеку сделал и теперь ждет от него ответного шага – об этом всё творчество Достоевского
Старец Зосима говорит о ситуации, когда Христос уже Свой шаг навстречу человеку сделал и теперь ждет от него ответного шага. Ждет, потому что Бог никого не принуждает, никого не насилует. «Се, стою при дверех и толку: аще кто услышит глас Мой и отверзет двери, вниду к нему и вечеряю с ним» (Откр. 3: 20). Ждет, отворит ли Ему человек дверь или не отворит. А Он от этой двери не отойдет. Вот об этом всё творчество – и не только всё творчество, но – всё мировидение Достоевского.
– Не могли бы вы проиллюстрировать вашу мысль каким-то конкретным примером?
Здесь идеально выражено то, как Достоевский строит образ человека в своих романах и как он видит человека в реальности: это мгновенное соотнесение с евангельской ситуацией. И заметим, в евангельской ситуации больной так и не нашел своего человека, и ему пришлось дожидаться Христа – Бога и Человека одновременно. То есть в Евангелии с Богом никто не захотел сотрудничать для того, чтобы этого конкретного человека спасти. А здесь ситуация радикально меняется: Господу находится человек, который хочет сотрудничать с Ним для того, чтобы исцелить эту больную. Вот об этом весь Достоевский.
Отворачиваются от Достоевского те, кто не хочет видеть, как возникают евангельские точки отсчета для любого события
Поэтому отворачиваются от Достоевского те, кто не хочет видеть разверзающиеся бездны: открываются те самые «концы и начала», которые для человека в «насущном видимо-текущем», как пишет Достоевский, нечто «все еще фантастическое». Возникают совсем другие точки отсчета для любого события: оно вдруг оценивается совсем не в той перспективе, в какой человек его привык оценивать и в какой ему удобно его оценивать. Мы на всё начинаем смотреть с точки зрения вечности, а от такой перемены ракурса можно, конечно, и заболеть.
Христос – страсть жизни
– А был ли писатель православным, ведь некоторые богословы видели в его рассуждениях нечто еретическое?
Достоевский именно о насущной, живой, каждого человека затрагивающей христологии и мариологии. А по свидетельству практически всех, кто тогда занимался догматическим богословием (и по свидетельству многих из тех, кто сейчас им занимается), это живое знание в системе догматического богословия отсутствовало. Без этого живого знания Христа XIX век и стал веком позитивизма – в России тоже.
Есть замечательная книжка итальянского автора Диво Барсотти, кстати, католического священника, – «Достоевский: Христос – страсть жизни». Это очень верное название. У Достоевского Христос – страсть жизни. Бунин сказал грубо: «У Достоевского Христос каждой бочке затычка». Достоевский – страстный христианин, и он, безусловно, православный, потому что он абсолютно точен в изложении того, как строится соединение человека с Богом.
Обвиняющие Достоевского в пелагианстве не учитывают, что для него Христос – это презумпция всякого действия героев
Другое дело, что богословы, читая Достоевского, воспринимают чаще всего дискурс – а тут мы слышим голоса героев, вовсе не автора. А если не проводить различия между голосами автора и героев или не понимать, что у Достоевского мы сталкиваемся с чем-то более сложным, чем некое прямолинейное высказывание, можно прийти к ошибочным выводам. Один из самых ярких примеров – обвинение писателя в пелагианстве. Но обвиняющие не учитывают того, что для писателя Христос – это презумпция мира, и шаг, сделанный Христом, – это презумпция всякого действия героев (слово «презумпция» я употребляю в его исходном значении: лат. praesumptio – «упреждение, предвосхищение»).
– Достоевский оставался в художественном цеху до последнего росчерка пера, а писал, получается, о духовном?
– Это не единственный случай в мировой литературе. Вы можете сказать, что Данте, например, писал о чем-то другом? Хотя нам понять Данте довольно сложно: мы знаем «Божественную комедию» по переводу, а в оригинале ее текст проще по языку и в нем говорится о многом грубее, более «в лоб».
Но любой гений, собственно, почему гений? Есть два значения этого слова: одно употреблялось на рубеже XVIII–XIX и в начале XIX века, а другое – на рубеже XIX–XX веков. Пушкин говорит: «Мой гений», а И. Северянин уже стишок пишет: «Я, гений Игорь Северянин…» (1912).
– Поясните, пожалуйста, в чем разница.
– «Мой гений» – это кто-то, кто ко мне приходит, для кого я просто перо – орудие письма, кого я должен дослышать, мы творим вместе.
«Я гений» – это уже нечто совсем иное, это замкнутая на себе индивидуальность, которая ничего большего, чем весть о себе, нам дать и не может. Хотя и это интересно, как интересна весть о любом человеке, но это совсем другой уровень литературы.
Так вот, Достоевский (как любой гений) потому гений, что в нем присутствует гений: то есть мгновенно и мощно устанавливается связь между временным и вечным.
Кстати, Александр Блок написал как-то совершенно замечательную вещь – заметим: работая над исторической поэмой «Возмездие». Думая о том, как он ее будет строить, Блок записывает: «Самое главное для писателя – это установить связь между временным и вневременным».
– Достоевского чтило мыслящее, пишущее, богословствующее духовенство. Это единственный писатель, цитаты из которого мне доводилось слышать в проповедях с амвона, причем от разных священников.
– Митрополит Антоний (Храповицкий) даже считал, что в какой-то мере Алеша Карамазов списан с него.
Между прочим, Л. Толстой делает то же самое, правда, «работает» на совершенно другом уровне – он «работает» с моралью. А Достоевский «работает» именно с религией, если мы понимаем под религией буквально связь между человеком и Богом. Толстой «работает» на душевном уровне, а Достоевский – на духовном. И поскольку Достоевский себе это ставит именно целью и поскольку у Достоевского действительно основой его личности становится любовь ко Христу, которую он и транслирует через любой свой текст, то происходит удивительная вещь: в ХХ веке он становится путеводителем ко Христу для людей, которые не читали Евангелия.
Многие из поколения ныне служащего духовенства – это люди, которые пришли в Церковь благодаря Достоевскому
Вы сказали, что Достоевского цитируют в проповедях. Очень многие из поколения ныне служащего духовенства – это люди, которые пришли в Церковь благодаря Достоевскому.
В 1970-е годы, когда в храмы вдруг пришла молодежь, многие на вопрос: «Почему?» – отвечали: «Читал Достоевского». Тогда, кстати, Достоевского «разрешили». Между прочим, это была радикальная ошибка советской власти. Если она хотела сохраниться, надо было «запрещать» Достоевского дальше.
Оказывается, читая Достоевского, невозможно не прийти в Церковь. Поэтому довольно смешно слышать слова: «У нас есть Псалтирь, и нам никакой художественной литературы не надо». Текст Достоевского перенасыщен скрытыми цитатами из Библии: это тот самый двигатель, мотор каждой сцены, который трансформирует ее из «насущного видимо-текущего» в исходную евангельскую сцену. Достоевский вдруг начинает говорить с душой о том, от чего она давно уже была оторвана, и учит восстанавливать эту связь.
Зачем Бог послал идиота?
– Знаю, что на многих оказал значительное влияние и многими особенно любим роман «Идиот».
– Кстати, когда роман был напечатан, на него сразу обрушился чудовищный шквал критики – и рецензий, и пародий, и издевательств… Потому что текст был совершенно неадекватно прочитан. Современникам Достоевского были привычны сочинения, к примеру, Николая Успенского с его прямой критикой действительности с демократических позиций, без каких-либо духовных нагрузок. Достоевского начали ценить на рубеже XIX–XX веков дети его первых читателей.
О чем, собственно, роман «Идиот»? О присутствии Бога в человеке в том мире, который вполне себе живет без Бога и которому Он как бы и не нужен.
Каждый, с кем князь Мышкин знакомится, думает про него: «Мне его прямо Бог послал». Но для чего его им «Бог послал»?
Интересно, что в начале романа каждый, с кем князь Мышкин знакомится, думает про него: «Мне его прямо Бог послал». Но для чего его им «Бог послал»? Генералу Епанчину, например, его «Бог послал» для того, чтобы можно было улизнуть от объяснения с женой… И другим в том же духе. Получается, что эти люди Бога вспоминают и Бога используют исключительно в своих мелких даже не делах, а делишках. Это современное состояние общества, его адекватный срез. Степан Трофимович в романе «Бесы» скажет, когда ему поднесут Евангелие: «Да, я его освежил в памяти недавно, двадцать лет назад читал и вот освежил недавно по замечательной книге Ренана». Речь идет о книге французского философа и историка Э. Ренана «Жизнь Иисуса». О чем она? Как раз о Христе – только человеке. О Христе в Его принципиальной небожественности. Это взгляд откуда-то сбоку, абсолютно не в присутствии Христа, не в вовлеченности в отношения с Ним. И Достоевский в романе «Идиот» этот взгляд воспроизводит.
Достоевский написал – за много лет до того! – книгу, которая для ситуации семидесяти лет отсутствия Евангелия, вообще отсутствия Бога в сознании людей оказалась абсолютно адекватной состоянию общества. Она к нему заподлицо просто подошла. И встроившись, абсолютно трансформировала это общество изнутри.
– А главный герой – кто он такой? Идиот или…?
– Это человек, который постоянно разрушает чаяния других. Но что именно он разрушает? Вот это уютное устойчивое пребывание в «насущном видимо-текущем».
О князя Мышкина все спотыкаются. Но не споткнувшись, не выпавши из лузы, не выскочив из желоба, особо никуда не побежишь. И не удалось бы человеческое становление. Происходит трагедия – как всегда, когда людей из теплой жижи «насущного видимо-текущего» так или иначе извлекают. Недаром, кстати, посещением Бога называли какие-то крайне неприятные события в жизни.
– А Настасья Филипповна?
– Это человек, который себя выбирает. Почему она сбежала от князя Мышкина, из-под венца? После вполне определенного возгласа из толпы: «“За такую княгиню я бы душу продал! “Ценою жизни ночь мою!” – вскричал какой-то канцелярист». «Ценою жизни ночь мою» – цитата из «Египетских ночей» Пушкина.
Пушкинские аллюзии очень важны в романе «Идиот»
Вообще Пушкиным пронизан весь роман. Вспомните, как князь Мышкин говорит о Рогожине: «Мы с ним Пушкина читали, всего прочли». Это указание читателю, на каком фоне надо воспринимать роман.
А что там, в «Египетских ночах»? Клеопатра бросает вызов своим обожателям: «Кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?» Достоевский глубоко понимал этот пушкинский текст. Еще в начале 1860-х годов он написал статью, поводом для которой стал скандал: некая дама решилась прочесть «Египетские ночи» со сцены на каком-то литературном вечере, и началась ее травля в прессе. Достоевский за даму заступился и объяснил, что в пушкинском тексте нет ничего «клубничного». Что он вообще не про то. Он про ужас того мира, в котором человек становится по сути уже живым трупом, нуждающимся в острых подпитках чем-то необычным, потому что всё – скука. Всё скука, если над миром крышка вместо распахнутого Неба. И все от того, что в человеке растленна душа и порвана связь с духом.
Но для того, чтобы прочесть роман таким, каким его задумал Достоевский, нужно уловить и понять все аллюзии в нем.
Ошибка Раскольникова
– Роман «Преступление и наказание» знаком всем – хотя бы потому, что его «проходят» в школе. Вопрос по роману: в чем, по вашему мнению, ошибся Раскольников?
Раскольников на протяжении всего романа только и делает, что всем раздает деньги
Раскольников и живет с чувством ответственности за всё. Это герой, который на протяжении всего романа только и делает, что всем раздает деньги. Нищий молодой человек, у которого нет денег! А он занят – распределением. Причем это деньги, полученные или от заклада отцовских часов, или из пенсиона матери, который она тоже за отца получает. Выходит, что у него нет ничего своего – всё от отца. И то, что от отца, всегда находится ровно в нужном для той или иной ситуации количестве: 20 копеек полицейскому, чтобы отвезти девочку с бульвара домой, 25 рублей на похороны Мармеладова… А все деньги, которые он сам «добыл», оказываются ни на что не нужными – их можно разве что под камнем спрятать.
Эти часы – глубокий символ. Это и глобус, держава-вселенная, которую Кто-то держит в руке, – так же, как и Раскольников держит в руке, но это одновременно и рука Того, Кто держит все «концы и начала». Это открытая вселенная, куда постоянно поступает неисчислимая благодать. Но это и часовой механизм. А что такое часовой механизм? Что такое вообще время? Для того, чтобы войти в следующую минуту, надо вытеснить куда-то предыдущую. То есть это то, что постоянно пожирает само себя, чтобы возобновиться. Это закрытая вселенная, уроборос – змея, пожирающая свой хвост: это вечное перераспределение того, что есть.
И Раскольников так и думает: какой-то Бог «не способный»: и в мире творится непонятно что, и сон плохой (папа во сне тоже не способен оказался ни защитить лошаденку, ни остановить ее убийц) – значит, надо самому действовать. А как может человек действовать сам в мире? – Только одним способом. Если мир замкнут, то, чтобы кому-то дать, надо у кого-то взять. Начинает работать принцип перераспределения, перекройки – принцип нищеты, а не изобилия.
Вот в чем ошибка Раскольникова! Он действительно за всё отвечает, но он решил, что он за всё отвечает в замкнутом мире, а не в мире, открытом для принятия благодати, – то есть что он перераспределитель, а не посредник и передатчик.
– Он потерял связь с отцом?
А потом через весь роман идет медленное и постепенное восстановление в нем первоначального облика Христова.
Последние слова романа удивительны: «Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью». Что произошло? Метанойя, перемена ума. И это значит – полная перемена всего, перемена видения мира и его связей. Примерно то же происходит и с читателем Достоевского.
