Почти каждый человек болел гриппом, а многие и не однажды. Головная боль, ломота в мышцах, подъем температуры… постельный режим. Если лечиться — болезнь пройдет через неделю, если нет — через семь дней. Поговорка отлично иллюстрирует наше отношение к гриппу как к чему-то почти обычному, несерьезному и неопасному. Между тем именно от гриппа и его осложнений за всю историю человечества умерло больше людей, чем от любой другой инфекции. Пандемия испанки, разразившаяся в конце Первой мировой войны, унесла больше жизней, чем сама война, а по некоторым подсчетам — даже больше, чем обе мировые войны, вместе взятые. «Лента.ру» рассказывает о гриппе — болезни, которая идеально приспосабливается к любым изменениям цивилизации и от которой нет лекарства.
Динозавры и грипп
Грипп — одно из самых древних и распространенных заболеваний. На сегодня известно более двух тысяч различных вариантов вируса гриппа. По-видимому, вирус, вызывающий острое респираторное заболевание, которое принято называть гриппом, появился на земле задолго до человека разумного.
Гриппом болеют, и болеют тяжело, самые различные животные. О диких летучих мышах, дельфинах, птицах и домашних свиньях слышали многие, а вот об эпидемиях среди лошадей известно далеко не всем. Между тем в Англии в период эпидемии гриппа 1732 года наблюдалась и была описана эпидемия среди лошадей, сопровождавшаяся катаром дыхательных путей с большим количеством отделяемого — за сутки у лошади выделялось два-три ведра гнойного экскрета. В Америке в эпидемию гриппа 1871-1872 годов одновременно переболело до 90 процентов лошадей, а в пандемию гриппа 1889-1890 годов в Англии вследствие массового заболевания лошадей остановился весь гужевой транспорт.
Характерно, что эпидемия среди лошадей начинается одновременно с эпидемией гриппа среди людей, но не наоборот. Для человека лошадиный грипп пока заразным не был, а потому кавалеристы во все времена болели гриппом не чаще пехотинцев.
Однако именно животные являются резервуаром вирусов гриппа, которые при определенных обстоятельствах мутируют и становятся вирулентными для человека. Последняя пандемия COVID-19 исключением не стала. Исходя из этого можно высказать смелое предположение, что и динозавры вполне могли вымереть от гриппа.
Ложная палочка
Несмотря на то что люди и животные болели гриппом всегда, как отдельное заболевание со своей специфической этиологией и патогенезом грипп стали различать достаточно недавно. Это в современных источниках рассказывается о средневековых эпидемиях гриппа, а тогда возникавшие раз в 30 лет пандемии друг с другом не связывали, отсюда и всевозможные названия одной и той же болезни. Даже знаменитую пандемию 1918-1920 годов долго называли испанкой, а не испанским гриппом, как теперь принято писать в интернете.
Материалы по теме
Грязный убийца
Этому заблуждению есть логичное объяснение. Возбудитель гриппа был выделен только к середине 1930-х годов — до этого обнаружить крошечный вирус не позволяли технические возможности. Более того, долго считалось, что возбудителем гриппа является бацилла Пфейфера, открытая немецким бактериологом в 1892 году. В советской литературе ее называют палочкой Афанасьева-Пфейфера, настаивая на том, что русский ученый Михаил Иванович Афанасьев открыл ее раньше, чем его немецкий коллега.
Так вот, после 1892 года научный мир был уверен, что вышеуказанная палочка и есть гриппозный возбудитель, но в 1918 году ее стали находить (или не находить) как у больных, так и у здоровых. А раз так — значит, не она является виновницей пандемии, а испанка — какое-то новое заболевание, даже несмотря на весьма сходную с гриппом клинику.
Значительно позже было доказано, что палочка Афанасьева-Пфейфера никогда не была возбудителем гриппа, но участвовала, наряду со многими другими микробами, в возникновении гриппозных осложнений.
Болезнь электричества и моченых яблок
Считается, что первое описание гриппозной инфекции дал отец медицины Гиппократ в 412 году до нашей эры, назвав новую болезнь «перинфский кашель». В описание, кроме кашля, входило острое начало заболевания, сопровождающееся головной болью, ломотой в мышцах, обильным потом и высокой температурой.
Позже записи о болезни с аналогичными симптомами оставили Тит Ливий и Диодор. В VI-X веках нашей эры описание очень похожего заболевания не раз появляется в летописях под названием «итальянская лихорадка», в 1173 году — «крестьянская лихорадка», а в 1387 году, уже без всякого сомнения, именно эпидемический грипп свирепо расправился с жителями Монпелье, где заболело 9/10 населения и умерли все старики.
Хорошее описание можно найти в мемуарах Этьена Паскье (1403), который наблюдал «лихорадку, отсутствие аппетита, кашель, кровь носом и горлом, быстрое выздоровление». В это время эпидемией была охвачена вся Европа, в Париже заболело более 100 тысяч человек.
В 1580 году впервые было описано то, как распространяется болезнь: началась она в Азии, затем через Константинополь проникла в Европу и оттуда — в Новый Свет, двигаясь с востока на запад и с севера на юг. В Риме умерло больше 8 тысяч человек, в Париже — 9 тысяч, Мадрид обезлюдел.
Пандемию «коматозной лихорадки» в 1675 году описал Сайденгем:
«Коматозная лихорадка началась в июле, поражая голову и внутренности. Так продолжалось и осенью, но в конце октября погода изменилась, сделалась сырой и холодной, это принесло кашель и катары, которые были многочисленнее, чем когда-либо, причем поражались легкие и плевра. В конце ноября кашель и катары внезапно прекратились, но лихорадка осталась, как и прежде. У всех больных прежде всего болела голова, спина, конечности»
Описание это поразительно напоминает двухволновую эпидемию испанки 1918-1919 годов.
Несмотря на быстрое распространение, инфекционная природа болезни очень долго оставалась неочевидной.
В 1743 году при описании болезни был впервые применен термин «инфлуэнца» (от итальянского influenza — «влияние»), то есть заболевание, вызванное каким-то внешним влиянием (звезд, погоды, моченых яблок). Примерно в то же время болезнь стали называть гриппом (от французского gripper — «охватывать»).
Крупнейшая пандемия XVIII столетия охватила мир в 1781-1782 годах. Начавшись в Китае, через Тобольск и Астрахань она перекинулась в Поволжье, а оттуда — в Москву, Санкт-Петербург и дальше на запад. В России болезнь называли «китайской», а в Европе — «русской». Историк сообщает, что в один из январских дней в Петербурге был мороз минус 35 градусов, а на другой день случилась оттепель, и температура поднялась до плюс 5. Еще через день в городе заболели более 40 тысяч человек из 192 846 по последней переписи населения.
Как видите, ничего особенно уникального как в пандемии 2020 года, так и в нынешних резких сменах погоды нет. Бывало такое и раньше, и бывало не однажды. Нужно всего лишь немного углубиться в историю.
За все нужно платить
XIX век дал несколько тяжелых пандемий, наиболее смертоносная из которых пришлась на 1889-1890 годы.
Первые случаи заболевания были отмечены в Бухаре, откуда грипп начал распространяться по России. В октябре первые больные появились в Петербурге, где при исключительно мягкой погоде заболели 150 тысяч человек. В ноябре началась эпидемия в Москве. В декабре — в Париже, Лиссабоне, затем в Нью-Йорке. В феврале 1890 года болезнь перекинулась в Индию, Китай, Японию и Австралию.
Летальность (то есть соотношение умерших к заболевшим) во Франции и Германии достигала 6 процентов. При этом чаще других умирали дети, люди пожилого возраста и ослабленные хроническими болезнями.
Парадокс заключался в том, что именно бурное развитие цивилизации, научный прогресс, развитие промышленности и транспорта оказывали самое непосредственное воздействие на распространение гриппа.
Два любопытных факта. В 1780 году, чтобы добраться из Казани до Москвы инфекции потребовался месяц, а в Мадрид она пришла лишь девять месяцев спустя. При том же направлении с востока на запад в 1889 году на тот же путь зараза затратила всего два месяца. 30 лет спустя, в 1918 году, при направлении распространения заболевания с запада на восток все страны Европы были охвачены пандемией уже через два месяца, а по всему миру грипп распространился всего за полгода.
Материалы по теме
Разрушитель городов
Представим, что в городе, до того абсолютно стерильном, появился всего один больной. При инкубационном периоде от шести часов до двух суток через 24 часа будет уже пять больных, заразившихся в результате контакта с источником инфекции. Если болезнь и дальше будет распространяться теми же темпами, что никак нельзя принять за преувеличение, то с каждым днем число больных будет нарастать в виде прогрессии — 1, 5, 25, 125, 625, 3125… В огромном мегаполисе на такие цифры вряд ли обратят внимание (в 1889 году в Париже проживало 2,5 миллиона человек), но уже в следующие два дня число новых случаев определится цифрами 15 625 и 78 125 — на это уже врачи и жители города обратят внимание. Однако восприниматься этот факт будет как совершенно неожиданное явление.
Из-за большой скученности людей на фабриках, заводах и местах массовых мероприятий заболевание охватывало теперь значительно большие массы населения и распространялось от страны к стране с быстротой железнодорожных перевозок.
Умерли миллионы
Все это в полной мере проявилось во время следующей пандемии гриппа в 1918-1920 годах. Испанка стала самой смертоносной эпидемией в истории человечества. По количеству жертв она превзошла и средневековую «черную смерть», и две мировые войны.
Сколько именно человек умерло от гриппа во время эпидемии 1918-1920 годов — установить практически невозможно. В научных статьях и монографиях, выходивших в следующие после пандемии 20 лет, обычно встречается цифра 20 миллионов, или около 1,2 процента от всех жителей Земли. Однако в более поздних работах говорится уже о 40-50 миллионах (2,5 процента), а сейчас в интернете встречается и цифра 100 миллионов умерших.
Более того, из заметки в заметку в СМИ кочуют 17-50 миллионов (!) умерших в Индии и миллион с лишним — в России. Последние цифры вызывают большое недоверие. В 1918-1919 годах в России шла гражданская война, свирепствовал голод, эпидемии тифа, дизентерии, холеры, туберкулеза. Причин умереть хватало и без гриппа. Медицинская, эпидемиологическая и санитарные службы царской России были разрушены, а новые только создавались. Сообщение между отдельными частями страны практически отсутствовало, из Петрограда в Одессу добирались месяцами. Никакого учета заболеваемости, летальности и смертности не было и быть не могло.
В то же время, по свидетельству очевидцев, в Одессе.
Круглые сутки не прекращался сплошной поток похоронных процессий по дороге в два километра, отделявшей город от кладбища. Трупы перевозились на всех видах транспорта, вплоть до ручных тележек
Значительно разнятся цифры смертности в разных странах. К примеру, в Германии она составляла 293 человека на 100 тысяч населения, в Англии — 336, в Испании — 710, а в Италии — 777. Столь серьезный разброс данных может быть объяснен и методологией подсчетов — включались ли в общую статистику случаи смерти от осложнений гриппа и сочетанной патологии.
Если данные по смертности от испанки в разных странах расходятся значительно, то в отношении возраста умерших они чаще совпадают. При этом обращает на себя внимание особенно высокий уровень смертности в возрасте 20-40 лет. Обычно это объясняют влиянием войны — массовым сосредоточением мужчин указанных возрастов в армии.
Однако и в нейтральной Швейцарии смертность в возрастной группе 20-30 лет оказалась почти в восемь раз выше, чем среди 5-15 летних (соответственно 1125 и 140 смертей на 100 тысяч населения), а в группе 30-40 лет в 7,3 раза выше (1034/140). То есть дети и старики от испанки умирали значительно реже, чем люди в расцвете лет.
Не испанский грипп
Несмотря на название, испанка началась и стала распространяться по миру вовсе не из Испании. Первые признаки эпидемии пришлись на разгар Первой мировой войны. Разумеется, главные ее участники — Германия, Австрия, Франция, Великобритания, Россия — стремились скрыть масштабы распространения болезни, чтобы не сеять панику среди своих и не внушать надежд врагам. Испания же в Первой мировой поддерживала нейтралитет и потому не испытывала необходимости замалчивать проблему. В результате именно нейтральная Испания первой из европейских стран публично объявила о пандемии заболевания.
В мае 1918 года в Испании уже было заражено восемь миллионов человек, или 39 процентов населения, включая короля Альфонсо XIII. Со страниц местных газет не сходили заголовки о многочисленных жертвах смертоносной болезни. Правительство ввело особый режим: все школы закрыли, любые общественные собрания были запрещены, вход в общественный транспорт без марлевой повязки не разрешался.
Но в Испании, как и в большинстве стран мира, тогда еще не знали, что во фронтовых госпиталях уже лежат сотни британских, французских, немецких и американских солдат с симптомами точно такого же заболевания.
Сегодня считается доказанным, что болезнь началась на американской военной базе в Канзасе. Известна даже точная дата начала пандемии и имя «нулевого» пациента. Однако в довоенной литературе первоисточником заразы нередко назывался Китай. Кроме того, есть указания на локальные эпидемии заболевания со сходной клиникой, возникавшие в разных странах Европы в 1917 году.
Впрочем, для врачей того времени подобные взаимосвязи были еще непостижимы. Они полагали, что Pyrexia unknown origin (лихорадка неизвестного происхождения, обнаруженная на английском фронте в начале 1918 года), «пурпурная смерть», «флу», «москитная лихорадка» — разные заболевания, и вызываются они болезнетворными бактериями, но не вирусом гриппа.
Американский пациент
По общепринятой версии, «нулевым» пациентом, ставшим источником инфекции, трижды обошедшей земной шар, стал обычный американский повар из военно-тренировочного лагеря Фанстон, расположенного в штате Канзас, белый англо-саксонский протестант Альберт Гитчелл (Albert Gitchell).
Утром 11 марта 1918 года он почувствовал боль в горле, ломоту в мышцах, слабость и головную боль. В медпункте измерили температуру — 40! Пациента отправили в изолятор. К полудню в госпитале было уже 107 пациентов, страдающих от боли в горле, озноба и кашля. Вероятно, всех их заразил Гитчелл, чихнувший в приготовленный накануне ужин.
Сам повар, по канонической версии, заразился, разделывая свинью, мясо которой содержало штамм вируса H1N1, ставшего возбудителем испанки. Кстати, Гитчелл вскоре поправился.
В марте 1918 года в лагере Фанстон находилось 30 тысяч военнослужащих. У пятисот из них болезнь протекала тяжело, несколько человек умерли. Однако в начале XX века это было вполне привычным делом. Всех выздоравливавших и даже еще слегка подкашливающих солдат отправляли в другие воинские части, а затем в Европу на фронты Первой мировой.
Коллективное бессознательное на грани живой природы
А теперь самое интересное. Мировая война и грипп не просто повлияли друг на друга, но оказались самым тесным образом связаны. Не случись пандемии, война могла бы продолжаться еще какое-то время. Заболевание окончательно истощило силы воюющих сторон на фронтах и особенно в тылу: сотни тысяч больных, десятки тысяч умерших, опустевшие города, остановившиеся заводы и фабрики.
Пандемия серьезно повлияла на ход войны, но в еще большей степени война повлияла на развитие пандемии. Война, без преувеличения, стала важнейшим фактором патогенеза заболевания, изменив его течение.
Передвижение огромных масс людей между городами и странами, теснота и скученность в казармах, землянках и блиндажах, физическое и психическое истощение, голод, переохлаждение и стресс, отсутствие своевременной медицинской помощи — все это способствовало быстрому развитию болезни.
На фронтах Первой мировой войны сражались солдаты, мобилизованные из разных частей света: американцы, австралийцы, канадцы, новозеландцы, индийцы…
Но это только часть беды. Испанка вошла в историю не только огромным числом заболевших, но и исключительно высоким уровнем смертности. В траншеях и казармах мировой войны вирус быстро мутировал, благодаря чему заболевание приобрело особенно злокачественную форму.
Как я проливал кровь на войне. Советы.
Эти молокососы не понимают, что единственное, чем их служба отличается от повседневной жизни монашек в монастыре, — это то, что монашкам не дают пострелять из автомата, и монашки не хлещут мочалками друг друга по жопам в душевой, звонко при этом хохоча.
Запомните раз и навсегда: срочная служба не делает из вас мужчин, она лишь помогает проверить: есть ли в вас мужчина. Если мужчина есть, то сразу после «срочки» вы уйдёте на контракт, а затем посвятите свою жизнь войне, где место каждому настоящему мужчине, а если мужчины в вас нет — вы уйдёте на гражданку с гордостью получать носки на каждое 23 февраля и громко сообщать всем, что «вот вы-то подарок заслужили, а вот то чмо, что не служило — нет». Но вот для вас грустная новость: вы тоже не заслужили подарок на 23 февраля. Вы не защитник отечества, вы «срочник», и единственное, что вы защитили — покой граждан от своих пьяных криков под их окнами по ночам, да и то только на тот год, что служили, и на те полгода, которые протянули после армии на мотивации «армия меня изменила».
Я хотел бы остановиться подробнее на этом. «Армия меня изменила», «служба сделала из меня мужчину», «после армии я стал другим человеком», —наверняка каждый из вас слышал что-то подобное от отслуживших друзей или даже говорил сам после службы. И это тоже меня бесит. Поймите, желторотые, срочка не сделала из вас мужчин — она просто изменила стиль вашей жизни на год, и, разумеется, вернувшись со срочной службы, вы по инерции продолжили жить по армейскому распорядку ещё несколько месяцев. А потом всё — сила инерции закончилась, и вы тот же лох, каким были перед армией.
Вы не стали мужчиной — вы просто некоторое время пожили по другим правилам. После тюрьмы люди точно так же меняются, после полугодовой вахты на севере — тоже, а иногда даже после двух недель жизни у бабушки.
Настоящий мужик это я и те, кто как и я проливал кровь в реальных боях. Кто-то проливал её за убеждения, кто-то, как я, за деньги, но мотивация не имеет значения, имеет значение лишь факт активного участия в боевых действиях и сформировавшийся в процессе этого участия волевой солдатский характер. Характер военного человека, характер воина, характер настоящего мужчины, который словно карета золушки превратится в ёбан.ю тыкву через год, максимум два года, безопасной жизни на злоебуч.й гражданке.
И поверьте, я видел много служивых людей, настоящих мужиков, которые «превратились в тыкву» на гражданке. Вы, несомненно, видели их и тут, этих бедолаг легко узнать по военным фотографиям на аватаре. Я этого не приемлю. Солдат должен служить и умирать на войне, должен возвращаться домой в семидесяти пластиковых пакетах, вперемешку со стреляными гильзами, искорёженными кусками военной техники и потрохами врагов своего нанимателя, он должен ВОЕВАТЬ, а не писать книжульки на АТ, словно какая-то домохозяйка (не в обиду домохозяйкам — они молодцы).
Тут все слышали о моём военном прошлом. Как человек, родившийся и тридцать лет проживший в «стране вечной войны», я знаю о мужестве и долге больше многих и уж точно больше любого на АТ. За моими плечами уже сорок лет службы, пять из которых я отдал родине, а тридцать пять — частным военным компаниям, которые в нашей стране имели и имеют легальный статус (в РФ ЧВК официально запрещены).
В тринадцать лет меня, ветерана шести войн, прославившегося тем, что в одиночку зачистил вражеский авианосец от живой силы, используя одну лишь заточенную о камень отвёртку, отправили в школу по программе социальной реабилитации несовершеннолетних ветеранов, но отчислили уже через час, потому что перед заходом в класс я по привычке закинул в помещение гранату, чтобы его зачистить.
Война сделала из меня чудовище. Я не был приспособлен к гражданской жизни: приходя в магазин, я делил его на сектора, чтобы систематизировать поиск необходимых продуктов, а потом забывал зачем делил магазин на сектора и зачищал их; на танцах я забывал, что танцую румбу, а не танец смерти и принимался крутиться по танцполу словно новогодняя шутиха, но сыпал во все стороны не сверкающие праздничные искры, а серый смертоносный свинец, извергаемый из недр раскалённых стволов моих пистолетов-пулемётов, которые я со времён службы привык на всякий случай скрытно носить в своих носках.
Я не мог отделаться от привычки минировать гуляющих во дворе домашних котов, не мог перестать сооружать на даче требушет для обстрела соседнего села мёртвыми коровам, не мог перестать оставлять в качестве будильника растяжку на дверях в подъезд своего дома, не мог выпустить соседа-бакалейщика из подвала, пока он наконец не выдаст логистические маршруты мексиканских наркокартелей, хотя он и о Мексике-то никогда не слышал, как я понимаю сейчас. Война стала частью моей ДНК, в моей личности не осталось ничего, кроме умения быть эффективным убийцей, и если нормальные люди видели в ребёнке милоту, то я видел приоритетное средство доставки взрывного устройства к родителям.
Но вот теперь я на АТ. Я поэт, я публицист, историк. Я пишу картины, занимаюсь резьбой по дереву, посещаю театры каждую пятницу, по средам даю лекции в престижнейших университетах, а по выходным провожу терапевтические сеансы с бывшими военными, хотя я всегда говорю им на своих сеансах: «Не бывает бывших военных, бывают те, кто просто играл в военных, и те, кто ищет возможности вернуться домой, на войну, но пока её не находит».
Как я добился этого? Как нашёл душевный покой? Как смог стать не только полноправным членом гражданского общества, но и лучшим его представителем?
Молитва. Я пошёл в церковь, я обратился к Богу, и я стал молится. Молитва, вот что мне не помогло. Не помогли мне и курсы реабилитации и сторонние увлечения, хобби, не помогла и жизнь отшельником в горах, вдали от людей.
Я перестал врать себе. Я никогда не служил.
Тут тихо. Скорее всего дело в этом. Снаружи я слышу крики и стрельбу — oни мешают сосредоточиться, они мешают мне печатать этот блог на своей щербатой, пережившей сотню авиаударов печатной машинке. Да, я пишу блоги на печатной машинке, потому что в отличие от смартфонов они не подвержены пагубному воздействию ЭМ-волн вражеских энергетических установок. Я печатаю текст на машинке, потом передаю текст радисту, который рискуя жизнью радирует текст на гражданку, где его публикует в моём блоге мой товарищ, потерявший все ноги и руки на войне и способный теперь пригодиться тут, на поле боя, разве что в качестве подушки. Он перепечатывает мой блог на клавиатуре, нажимая на клавиши китайской палочкой с засохшим на ней соусом терияки, а по щекам его текут слёзы, потому что читая мой блог он в очередной раз вспоминает, что лишился всего.
Теперь вы понимаете, что то, как пишу блоги я, и то, как пишите их вы — разные вещи, вне зависимости от того, напялили вы берет на башку во время написания своих постов или нет.
А теперь советы тем, кто проливал кровь на войне:
Следуя этим советам у вас будет куда меньше шансов пролить свою кровь на войне. Но если всё же кровь полилась — не забывайте про перекись водорода или хотя бы подорожник, потому что последнее, что вам нужно во время перестрелки: ёбан.й столбняк.
Кровь есть жизнь
Старец Иоанн оказался не таким уж старым. Он ласково смотрел на Таню своими васильковыми глазами и будто видел ее насквозь. Этот лучистый взор наполнил ее душу надеждой. Она торопливо рассказывала святому человеку о своих злоключениях: о муже-бабнике, который совсем стыд потерял, о ребятишках, о престарелом отце. Таня никогда не чувствовала себя такой свободной, как в этой крохотной землянке, где обитал знаменитый на всю округу отшельник.
К ним в Волжинск стекались люди из всех соседних уездов. Народ православный стремился благословение святого человека получить, совета спросить. Ну и поглазеть на старца. Не без этого. Тане очень повезло попасть к нему. Теперь вот она понимала, что все не зря. Боялась дуреха, что отец Иоанн и слушать не захочет ее глупые истории. Но он все внимательно выслушивал, не прерывал, и исходило от него такое мягкое сияние, что никакими словами не опишешь. Вот что люди благодатью называют!
— Так ты, Татьяна, говоришь, скоро тебя дома не ждут? — неожиданно спросил отец Иоанн.
— Не ждут, отче. Мне к сестре еще заехать нужно.
В его взгляде что-то переменилось. Он стал торжественным, даже величественным и властным. Старец взял Таню за руку, и из ее головы будто ветром вынесло все мысли. Хотелось лишь смотреть в эти прекрасные глаза. В груди стало томно.
— Вот она, Ваше благородие, — отрапортовал пучеглазый унтер Фролов.
— Выяснили что-нибудь? Мне перед приставом еще отчитываться.
Александр Вениаминович очень не любил краснеть перед начальством. Когда в их уезде все эти ужасы происходить стали, от пристава пришло гневное письмо и Александру Вениаминовичу, как провинциальному секретарю, пришлось во всей доскональности вникать в кровавые злодеяния.
Фролов откинул простынку и миру явилось жуткое зрелище: молодая женщина с разорванным в клочья горлом. Хуже всего выглядела блаженная улыбка убитой, будто и не терзал ее душегуб, а сердечный друг поцеловал. Сказать по чести, когда все эти убийства начались, была надежда все спихнуть на нападения волков. Только где это видано, чтобы волки грызли горло, но ничего другого не трогали, да и жертва столь жутко улыбалась?
— Мещанка Татьяна Иванова двадцати восьми лет, — сообщил унтер.
— Понятно, что ничего не понятно, — угрюмо отозвался провинциальный секретарь.
— Ну что там, Болек? — нетерпеливо спросила Мария Казимировна.
Девушке надоело смотреть в крохотное окошко. Пейзаж там совсем не менялся, хотя трескучая коляска одолела за неделю без малого полторы сотни верст.
Хмурый Болеслав Казимирович сосредоточенно шелестел бумагами в скромной папочке и на вопрос сестры ответил не сразу:
— У нас нынче особое дело.
— «Особое дело», — с удовольствием повторила она звучные слова. — Что в нем такого особого?
— Некто Иван Терентьев был простым дьячком. За неравнодушие к слабому полу его нещадно бил настоятель. Он решил отомстить: украл церковную казну. Потом бросился в бега и сгинул карпатских лесах. По всей видимости он объявился три месяца тому в городке Волжинске, где назвался святым старцем Иоанном. Теперь вот принимает население, благословляет и берет за это подношения. Его чудесное явление подозрительно совпало с жестокими убийствами молодых женщин в тех краях. Жертв всего три. У всех разорванно горло.
Мария Казимировна насупила точенные брови и спросила:
— Почему ты думаешь, что он эти убийства совершил?
— Подозрительное совпадение. Да и история с карпатскими лесами наводит на определенные мысли. Двадцать лет минуло с тех пор, а он, как говорят, совсем не изменился. Вдруг упырь? Как бы нам к нему подобраться?
К Марии Казимировне неожиданно пришла идея. Скучная поездка, кажется, обещала стать захватывающей.
Она очень радовалась тому, что может быть полезной Болеку. Он сильный и умный и никогда не доверяет ей опасных заданий – все делает сам. Но теперь ему понадобилась ее помощь!
От Марии требовалось под видом набожной столичной дамы попасть на прием к святому старцу. Известно, что отец Иоанн иногда беседовал с посетительницами на скамеечке возле погоста. Но только вечером. Так душеспасительнее. На аудиенции кроткая девушка должна признаться ему в том, что страдает от одиночества. В случае нападения Терентьева, Болеслав Казимирович покарает душегуба из засады. Интеллектуальные способности упырей братец оценивал не слишком высоко, но отмечал их феноменальную живучесть и животную ярость. Он дважды переспросил сестру:
— Маша, это будет очень опасно. Ты точно готова?
— Да, — беззаботно отвечала Мария Казимировна.
По правде сказать, рядом с Болеком было совсем не страшно. Да и чего ей бояться в ее нынешних обстоятельствах?
Встречу нарочно назначили на тот же вечер. Очкастая служащая записала богомольную барыньку к святому отцу после обеда и получила за сию услугу щедрое подношение. На строительство скита, разумеется.
— Так ты совсем одинока, Мария? — спросил отец Иоанн и впился водянистыми глазами в гостью.
— Да, отче, — потупила взор Мария Казимировна.
После ответа подозреваемый даже заерзал на лавочке, так ему понравилась Маша. В белом платочке она выглядела скромной, но прелестной девушкой.
— Знаешь ли ты, почему православные причащаются вином?
Мария Казимировна немного удивилась резкой смене темы беседы.
— Почему, отче? — спросила она.
Он загадочно улыбнулся.
— Не вино они пьют, а кровь Христову. Для единений с Ним и обретения вечной жизни. Сказано во Второзаконии: «Ибо кровь есть жизнь».
Сообщив это, святой человек схватил девушку за плечи. Из кустов тут же показался Болек, успевший достать большущий американский кольт, какими кавалеристы пользуются.
— Остановитесь, Терентьев. Вы разоблачены!
Не успела девушка опомниться, как старец перекинул ее через плечо и одним прыжком перемахнул саженную ограду.
Поверженный зашевелился, потом сел.
— Скверно, — пробормотал Болек, после чего поднялся и последовал за упырем.
В заброшенной часовне было нехорошо. Лики святых почернели, на полу виднелись лужицы запекшейся крови, а омерзительнее всего выглядел хозяин этого проклятого места. В неверном свете керосинового фонаря глаза старца Иоанна горели сладострастием. Он, причмокивая, поглядывал на свою добычу.
Мария Казимировна не вполне понимала, как ей лучше всего держаться с мерзким кровососом. В том, что братец ее спасет, она нисколечко не сомневалась, вот только, когда это произойдет? Нужно потянуть время.
— Отче, что случилось? — спросила она, хлопая глазами.
Упырь недоуменно поглядел на нее, а потом оскалился:
Он попытался схватить ее за шею, но вдруг понял, что по жилам хорошенькой барыни не течет кровь.
— Увы, — без особенной грусти согласилась она.
— Мы оба таковы, — прозвучал знакомый голос из-под потолка.
Похититель успел лишь поднять голову на звук, как в его голове появилось непредусмотренное отверстие.
Болеслав Казимирович времени зря не терял. Он спрыгнул к поверженному противнику и отсек остатки головы тесаком.
— Эх, какое платье испачкано, — расстроилась Маша.
— Свяжи его. Вот там цепь валяется, — сказал Болек.
Упырь действительно оказался феноменально живучим. Даже без головы он постоянно дергался, судорожно шевелил руками, всячески мешал Марии Казимировне опутывать себя цепью и пускал кровавые пузыри. Без головы он, кончено, не опасен, но вот напугать кого-нибудь эдакое страшилище вполне может. Нужно закончить дело.
Болек раскопал яму на заднем дворе, помог сестре дотащить Терентьева до его последнего пристанища и начал строгать черенок от лопаты.
Пригвоздив трепыхающееся тело к дну могилы импровизированным колом, Болеслав Казимирович засыпал яму землей и камнями и присел отдохнуть.
— Спасибо, Болек. Я в тебе не сомневалась ни минутки, — сказала Маша и обняла брата.
— У нас еще много работы. И нужно купить тебе новое платье…
