Эти удивительные краски жизни. Всё начинается с любви.
«Рисуя на жизненном полотне, не стесняйся и не бойся добавлять туда яркие краски!» (В. Шушманов)
Коль чёрен сердцем старый человек,
— Какая польза, что он прожил век?
Тот счастлив, кто прошел среди мучений,
Среди тревог и страсти жизни шумной,
Подобно розе, что цветет бездумно.
. Еще не все дорешено,
Еще не все разрешено.
Еще не все погасли краски дня.
Еще не жаль огня,
И Бог хранит меня.
Интересное словосочетание «Краски жизни»!
Но это же понятно, что жизнь раскрашена не натуральными красками, которых в природе большое разнообразие. Это прежде всего семь цветов радуги и их оттенки. А также белый и чёрный.
. Как много мир загадок предоставил…
Остановлюсь на Черно-Белой теме:
Все краски жизни в радугу попали,
Лишь двум цветам нет места в той системе.
«Чёрное и белое». Оксана Антипова
В советское время этот цвет был символом общественного строя (цвет революции).
Поделились и люто, и наспех,
И – в пучину без дна.
В поле поровну белых и красных,
А Россия – одна.
Шашки наголо, шпоры – с размаху,
Чья, выходит, права?
Покатилась крестами на плаху
Золоченая голова.
А с небес над простертым телом
Ангел черный на гуслях, чу:
«Не желаю быть красным, не желаю быть белым.
Россиянином, просто, хочу».
«Красные и белые». Александр Новиков
Если же отнести чёрный цвет к ярким краскам жизни, то и события, которые он «украшает» будут «чёрными».
Яркими красками мир наш сверкает,
Словно художник, рисуя нам день,
Кистью волшебною жизнь украшает,
Не применяя лишь серую тень.
Синее небо и синие дали,
Синее море, озёр синева,
Русскому сердцу навеки запали
Синих оттенков и красок слова.
. Сколько зелёного, лес и опушки,
Рощи, поля изумрудом полны,
Слушать идём мы гаданье кукушки
С первым приходом зелёной весны.
И этот чёрный цвет невозможно никакими красками закрасить, вот как об этом пишет в одной из сказок поэмы «Кадиш» Александр Галич:
. Лет сто тому назад
В своём дворце неряха-князь
Развёл везде такую грязь,
Что был и сам не рад.
И, как-то, очень рассердясь,
Призвал он маляра.
«А не пора ли, — молвил князь, —
Закрасить краской эту грязь?»
Маляр сказал: «Пора,
Давно пора, вельможный князь,
Давным-давно пора».
И стала грязно-белой грязь,
И стала грязно-синей грязь
И стала грязно-жёлтой грязь
Под кистью маляра.
А потому что грязь есть грязь,
В какой ты цвет её ни крась.
По Николаю Доризо: » Жить без любви, быть может, просто,//Но как на свете без любви прожить?».
Вот и поэт Роберт Рождественский считал, что: Всё начинается с любви.
Твердят:
«Вначале
было
слово. «
А я провозглашаю снова:
Все начинается
с любви.
. Весна шепнет тебе:
«Живи. «
И ты от шепота качнешься.
И выпрямишься.
И начнешься.
Все начинается с любви!
«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» И.В. Гёте «Фауст».
. Как прекрасны мгновения эти:
Вереницы цветов отыскать,
Краски дня как любимые дети,
А природа родная им Мать.
Волшебная жизнь человека в гармонии с живой природой
краски, столь похожие на цвет жил на старческих руках. » (К.Г. Паустовский)
Дети и весна (картинка из и-нета) Краса-девица (картинка из и-нета)
босоногое; неомрачённое, беззаботное, счастливое, сказочное, школьное, пионерское.
Земляничные поля…
Детства призрачные дали.
Дно истоптанных сандалий
Грела тёплая земля.
Земляничные поля…
Жизнь была необозрима,
Облака летели мимо
Парусами корабля.
Земляничные поля…
Пляшут солнечные блики
По лицу, а земляники
Столько, что глаза горят…
— Юность с её алыми парусами мечты светит своими красками: комсомольская, беспокойная, тревожная, вечная, безмятежная, трудовая, студенческая, влюблённая.
Кипит, не остывая, кровь –
Алая
и горячая.
Пылает юная любовь –
Чистая,
настоящая.
В душе творится беспредел,
Чуткая
не справляется.
И сердце словно самострел
Чувствами
разрывается.
Всё больше разжигает страсть
Радости,
вдохновения,
Желаний чувствовать всю власть.
Юное
нетерпение.
Ошибок глупых целый ряд.
Мания
безрассудности.
И самый личный в мире взгляд.
Всё это –
краски юности.
«Краски юности». Станислав Дельфинов
Всё начинается с любви (фото из и-нета)
Есть что-то прекрасное в лете,
А с летом прекрасное в нас.
Ярка палитра красок лета, оно: душистое, жаркое, запоздалое, короткое, благодатное, бабье.
“Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел.”
«Единственный человек, с которым вы должны сравнивать себя, — это вы в прошлом. И единственный человек, лучше которого вы должны быть, — это вы сейчас» (Зигмунд Фрейд).
Молодость и зрелость сели на скамейку…
Молодость сказала: «Ты как я сумей-ка…»
Зрелость отвечала: «Красота не вечна,
Научись делиться красотой сердечной…»
Молодость, с насмешкой: «Что в тебе такого?
Дом, семья, работа… Скучные оковы…»
Зрелость улыбалась, будто младшей дочке:
«Без оков семейных люди — одиночки…»
Молодость твердила: «Всё во мне прекрасно,
Молода, свободна, и красива, ясно?».
Зрелость отвечала: «Я тебя мудрее,
И с тобой, малышка, спорить не посмею…
Повзрослей, узнаешь, счастье не в свободе,
Не в ночных гуляньях, не в Парижской моде…»
Молодость смеялась: «Глупости всё это,
Раз не в этом счастье, значит счастья нету».
Зрелость отвечала: «Нет, оно бывает,
Если жить с любимым небо позволяет,
Если смех детишек слышится из дома…
Ты ещё со счастьем, крошка, незнакома…»
Молодость спросила: «Если правда это,
Что ж ночами плачешь и о чём секреты?»
«Я ночами плачу…», — зрелость говорила:
«Потому что раньше это не ценила…»
Разрисует под золото время
Своего на Земле пребывания,
Словно женщина, в возрасте, грезя
О бессмертии очарования.
Осень с огненно рыжей вуалью
Пронесётся над миром и канет
Со своею бездонной печалью,
За собой никого не поманит.
Её слёзы прольются дождями
И коврами улягутся листья.
А потом всё укроет снегами
Её зимняя спутница жизни.
Старость меня дома не застанет (фото из и-нета)
Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье.
. В саду опустевшем тропа далеко видна,
И осень прекрасна, когда на душе весна.
А осень жизни? Она всегда внезапна!
Не время года эта осень,
А время жизни. Голизна,
Навязанный покой несносен:
Примерка призрачного сна.
Хоть присказки, заботы те же,
Они порой не по плечу.
Всё меньше слов, и встречи реже.
И вдруг себе я бормочу
Про осень, про тоску. О боже,
Дойти бы, да не хватит сил.
Я столько жил, а всё не дожил,
Не доглядел, не долюбил.
Уж если детство пролетело,
Что говорить об остальном?
Сперва был лист – лист чистый, белый,
Как снег покровский за окном.
Что стало первой буквой текста
Для вырвавшихся следом лет?
Теперь не вспомнить – нет оркестра
И формы поменялся цвет.
Вокруг иных оттенков краска.
Пока мечталось – время шло.
Глядит, почти что безучастно,
Жизнь сквозь очков твоих стекло.
Так не хочется называть ПОЗДНИЕ краски старости, но сюжет того требует. Тогда возьмём слово «краски» в кавычки. И тихо прошепчем: седина, морщинки, тросточка, очки с толстыми стёклышками; мудрость, слабость.
. Жизнью, как в лодке, уже укачало,
но не надышишься, всё тебе мало.
Неудивительно, что наряду с красками жизни писатели в своих произведениях пытались расцвечивать и ВРЕМЕНА.
А вот А.К. Виноградов в своём «полубеллетристическом» романе о Стендале, названном им «Три цвета времени», выписывает образ своего героя на фоне общеевропейской и, в частности, французской действительности. Три цвета времени писатель связывает «с различными сторонами общественно-политической жизни французского общества. Красный цвет – цвет революции, цвет нового; белый – цвет бурбонов, цвет аристократии и буржуазии; чёрный – цвет сутаны, католической реакции и иезуитского мракобесия».
Вместо эпилога (смотреть картинку на заставке):
Слегка трону кистью живой белый холст,
И он мне о жизни поведает просто:
Ответит правдиво на вечный вопрос:
А что будет после? А что будет после…
Я краски смешаю, все чувства вложив.
Забьется в них пульс, и слегка улыбнусь я.
Цвета заживут, душу в миг обнажив,
И в мир этих красок тотчас окунусь я.
Я белою краской свой путь напишу.
И чёрных теней для врагов я добавлю.
Сиреневой – я о любви расскажу.
А красную – вере с надеждой оставлю.
Измене отдам я коричневый цвет.
А серым – предательство чуть обозначу.
Оранжевым я распишу свой рассвет.
А ультрамарином – везенье, удачу.
Пусть правда звучит в ярко-жёлтых тонах.
А ложь – в грязном тоне неясного цвета.
В живых чистых красках, как будто в стихах,
Величие мира мной будет воспето.
«Краски жизни». Святослав Сибирский.
И пусть краски наших впечатлений от времени не выцветают!
Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»
Прочитайте онлайн Круги жизни | Все краски жизни
Хочется рассказать тебе побольше об Алексее… Невысокий, плотный, стремительно поворачивавшийся к собеседнику, поблескивавший глазами, всегда взметенный, шуткой отвечавший на шутку. Удивительная память! Цитировал наизусть целыми страницами Гоголя и Толстого, Пушкина и Пастернака. Знал великих композиторов прошлого, будто близких друзей.
Бывало, спросишь: «Как написал Шопен такой-то этюд? Когда и при каких обстоятельствах Лист создал такую-то вещь?» Расскажет так, что возникнет живая картина: где и когда написано, среди какой природы, среди каких людей, в каком драматическом повороте жизни, какие вокруг были разговоры, восклицания, отзвуки… Не ответ, а целая историческая новелла!
Удивительно ли, что люди влюблялись в Алексея. Анна Ахматова посвятила ему несколько стихотворений и часто заглядывала в гости, когда жила в Ташкенте, а уехав, писала письма из Ленинграда. Приехал на гастроли, вернувшись из заграницы на родину, Вертинский, побывал у него и писал до самой смерти письма.
Шутки и затеи без конца! Отправился как-то Алексей в Бухару, впервые в жизни. Сговорясь с Галей, уезжая, оставил ей семь писем. На конвертах числа: распечатать тогда-то… Каждый вечер собирались у Гали друзья Алексея, среди них композитор С. Н. Василенко. Галя распечатывала «свеженькое, прямо с почты» письмо и читала вслух. Описывалась Бухара, что ожидал увидеть, в чем обманулся, какие неожиданные подарки подбрасывала ему в поездке судьба, рассказывал веселые дорожные случаи… Письма выслушивались с живейшим вниманием, обсуждались. Вернулся Алексей через неделю, все собрались, и когда смолк одобрительный хор голосов по поводу писем, Алексей признался в розыгрыше и рассказал о подлинной поездке.
За шутливостью Алексея, за пустячной болтовней ни о чем угадывалось нежное сердце, которое стыдилось быть напоказ. Ведь именно, чтобы не быть напоказ, — буйство шуток и нескончаемая изобретательность в совершенно детских проделках. И это издавна… Еще Константин Сергеевич Станиславский называл Алексея «стрункой» театра.
— У вас некоторая скованность в руках. Но я вам сейчас ее развяжу. Выходя на сцену, поправляйте себе запонку.
С тех пор этот жест на всю жизнь.
Блестящий взлет музыканта. Дирижер у Станиславского. И успех первых собственных сочинений. На беду! Приехал с гастролями из США Вильямсон — главный дирижер «Вестминстерского хора», попросил показать партитуры хоров советских композиторов. Из сотен хоров выбрал «Сюиту для хора а капелла» Козловского, увез исполнять в Америке. Потом по просьбе Вильямсона Алексей отослал ему второй хор.
Вскоре Козловский переселился в Ташкент. Галя уехала с ним. В том же тридцать шестом году ему переслали письмо Вильямсона: писал, что показал хоры Алексея Леопольду Стоковскому (ни много ни мало). «Они очень понравились ему. И он сказал, что в следующем сезоне исполнит любое ваше произведение».
Была у Алексея черта, которая помогла ему себя сохранить. Председатель одного из иссык-кульских колхозов как-то при мне сказал: «Надо любить все краски, а не говорить: «Выношу один только черный цвет!» Уж если кто любил все краски — так это Алексей! И краски, колорит. С увлечением окунулся он в пиршество Дебюсси, он в особенности ценил в музыке именно краски, колорит. С увлечением окунался он в пиршество красок узбекского народного мелоса.
Когда Николай Каразин впервые услышал узбекскую песню, он решил, что оплакивают покойника. Теперь, если не считать безнадежно тугоухих людей, трудно найти в Средней Азии русского или узбека, которые не отыскали бы в музыке друг друга красот, способных глубоко растрогать человека, вдохновить и зажечь стремлением к великому. Две совсем разные и (это было убеждением многих) неслиянные музыкальные культуры встретились, оплодотворив друг друга. Больше других для этого сделал Козловский: вот почему очень скоро после приезда в Ташкент он стал народным артистом Узбекской ССР, а потом и профессором Ташкентской консерватории.
После войны Алексею не раз предлагали кафедры композиции и инструментовки и в Московской и в Ленинградской консерваториях. Он остался верен Средней Азии — ее природе, ее музыке. Очень люблю его «Танавар» — симфоническую поэму, родившуюся из старинной женской песни о невозможности исполнения мечты, но как написанную Алексеем! По завораживающему ритму единственной и в то же время никогда не повторяющейся, волшебной темы, во всей мировой музыке, мне кажется, есть только один аналог — «Болеро» Равеля.
Люблю симфоническую поэму «Лола», рожденную весенним праздником, приуроченным к цветению диких тюльпанов. По богатству, трепетности и чистоте красок ее могу сравнить разве лишь с «Морем» Дебюсси. Люблю возникшую на скрещении древних среднеазиатских макомов и современного симфонизма поэму «По прочтении Айни». Люблю оперу «Улугбек»… Да мало ли что еще!
Когда Джавахарлал Неру приехал в Ташкент, на концерте была исполнена в его честь «Индийская поэма» Козловского. Надо тебе сказать, что в Индии, как и почти всюду на зарубежном Востоке, между народной музыкой и европейской до сих пор пропасть: за три века владычества англичане не сумели перебросить через нее мост. Неру был так взволнован, услышав в европейском оркестре родную музыку, не потерявшую национального колорита, приобретшую совершенно новые краски, оставаясь в то же время глубоко индийской, что тут же на концерте попросил подарить ему «манускрипт с нотами». Целую ночь Алексей с тремя музыкантами переписывал партитуру. В четыре тридцать утра под окнами зарокотала машина: приехали из мастерской «примерять» папку к нотам. И Неру увез подарок домой,
О дирижерском искусстве Алексея при жизни его ходили легенды. Симфонии Скрябина никто не умел исполнять, как он. Хорошо помню эти концерты! Каждый раз волнение, будто первый дебют. «Где черный носок? Где белый платок?» — все летало по комнате, вещи оживали, прятались в самых немыслимых местах, их надо было разыскивать, и когда машина, наконец, увозила Алексея, чудилось — по комнатам прошлась буря: все перевернуто, ничего не найти.
Однажды Алексей сыграл при мне Баха и Генделя, рассадив оркестр, как во времена Баха: дирижер лицом к публике. Это был единственный в своем роде концерт. Отзвуки слышал спустя несколько месяцев в Москве. Когда дирижер стоит в глубине сцены лицом к публике, каждый жест его, обращенный к оркестру, раскрывает музыку с невероятной выпуклостью. Как ты понимаешь, при этом нужно, чтоб был дирижерище!
Главными распространителями легенд о гениальном дирижере Козловском, живущем где-то за горами, за долами, были пианисты и скрипачи, приезжавшие с концертами. И о композиторском даровании его тоже ходили легенды — потому что, кроме музыкантов, мало кто знал его музыку. Личная, почти детская незащищенность художника, инстинктивно сторонящегося обид и уколов, которые закрывают доступ в сердце самым тонким, самым глубоким и трепетным ощущениям жизни, какие одни только и дают жизнь истинному искусству, — вот причина того, что он и пальцем не ударил, чтобы как-нибудь «пристроить» свое произведение.
И вот он умер, клавиры его сочинений и пластинки с записями музыки расходятся все большими тиражами, и к его домику ширится паломничество со всего света.
«Обыденное становится интересным в столкновении с трагическим и смешным»: могу приводить тебе без конца многие тонкие наблюдения Алексея об искусстве. Но больше всего обязан ему тем, что он ввел меня в понимание симфонизма и его возможностей.
Ты, конечно, замечала не раз, что в наши дни поиски путей в самых разных жанрах искусства все больше тяготеют к симфонизму. Но задумывалась ли над этим? В симфоническом построении решающее значение приобретает умение стремительно перейти от одной темы к другой, умение остро стыкать темы, открывая в их столкновениях глубину жизни, умение, разрывая путы сложившихся жанров, смело скрещивать их и, казалось бы, несоединимое соединять…
Не договорил, как-нибудь в другой раз. Раздался голос Гали из дома: «Витя! Где ты?» Пойду попивать «фирменный» чаек дома Козловских и за дружескою беседой коротать утро.
10 апреля. Вечер. Ташкент
За чайком, за разговорами Галя спросила меня, какими судьбами впервые попал я в Ташкент. Стал рассказывать, и, как всегда при воспоминаниях, к горлу подступало волнение, но такого, как сегодня, признаться, не ожидал. Вернулся нынче к истокам моего бродяжничества — к годам, когда вместо дома, вместо койки, был у меня ночлег на камнях и соломе в темных — совершенно темных, без света — подвалах Павловского здания, известного еще в дореволюционной Одессе «здания дешевых квартир». Мне не терпится поделиться этим с тобой. Придется начинать с того, «Как очутился в Одессе»: иначе не расскажешь!
