Всё на свете – медленно и неправильно
Реплика Максима Кононенко на “Вестях FM”.
Всё на свете должно происходить медленно и неправильно. Этот фундаментальный принцип, зафиксированный вот уже почти полвека назад в бессмертной поэме «Москва-Петушки», ее автор Венедикт Васильевич Ерофеев пронес через всю свою жизнь. Сегодня ему исполнилось бы 80 лет, но даже если бы он дожил до этого почтенного возраста, то нет ни малейших сомнений, что ничего нового в своей медленной и неправильной жизни он бы не создал.
Человек большого ума и потрясающей эрудиции, цитировавший чужие произведения целыми разворотами и прекрасно разбиравшийся в малоизвестной классической музыке, Венедикт Ерофеев написал очень мало. И далеко не каждое из его произведений хочется разобрать на цитаты. Но «Москва-Петушки» — это, конечно, краеугольное произведение, одна из главных русских книг ушедшего века. Книга, которая, несмотря на то, что ее в момент написания практически никто не читал, обозначила и закрепила смену эпохи героев войны на эпоху детей героев войны, в жизни которых уже не было ничего героического. И которые пили не потому, что им этого хотелось, а просто потому, что не пить они не могли.
Польский профессор Стравинский в предисловии к лондонскому изданию «Петушков» написал так: «Книга свидетельствует о том, что это — последняя вспышка русского национального сознания перед тем, как окончательно погаснуть». Профессор ошибся. «Москва-Петушки» явила миру картину как раз уже погасшего русского национального сознания. Каковым ему, то есть сознанию, предстояло пребывать до конца 80-х годов – когда и книгу, наконец, издали в России, и когда русское национальное сознание опять пробудилось.
Впрочем, подавляющее большинство читателей поэмы вовсе не задумываются над тем, что это на самом деле философский трактат, объясняющий всю экзистенцию развитого социализма. Нет, для большинства это книга, откуда мы знаем, зачем нужны стигматы святой Терезе или почему глаза не сморгнут. Знаем рецепты коктейлей «Ханаанский бальзам» и «Слеза комсомолки». А также о том, как устроена икота и что надо делать на перегоне «Серп и Молот — Карачарово».
У меня особые отношения с Ерофеевым: будучи уже ошарашенным мощью и глубиной его поэмы, я случайно узнал, что мы с ним родились в одном и том же довольно глухом углу Мурманской области. Добавило ли мне это лишнего понимания его образа мыслей, я не знаю. Но тогда я вдруг понял, почему мне тоже всю жизнь казалось, что все на свете должно происходить медленно и неправильно. Чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Популярное
«Фактически Украина оказалась в политической изоляции»
РОСТИСЛАВ ИЩЕНКО: Учитывая, что Украина, а значит и украинская власть находится фактически в политической изоляции, к ним даже поляки начинают относится с некоторым предубеждением, а выживать они самостоятельно не могут …. А каким-то образом привлекать к себе внимание и финансирование надо. А что у них осталось, кроме войны? Ничего.
Свою работу на Украине Нуланд уже сделала
РОСТИСЛАВ ИЩЕНКО: Думаю, что если Нуланд не совершила чего-то ужасного, о чем мы не знаем, потому что на то, что она уже совершила, можно глаза закрыть – она свою работу выполнила, то имеет смысл с ней встретиться и поговорить хотя бы для того, чтобы оценить уровень американской готовности к уступкам.
«Америка не верит в Европу как инструмент борьбы с Китаем»
МИХАИЛ ЛЕОНТЬЕВ: Забавно, что диагноз Макрона о смерти мозга НАТО подтвердили США. AUKUS. О чем идет речь? Во-первых, они не хотят связываться с Россией, потому что реально не видят в России глобального противника. С другой стороны, США не верят в Европу как инструмент борьбы с Китаем.
Все в жизни должно происходить медленно и неправильно
Венедикт Ерофеев, Эдуард Власов
Москва—Петушки. С комментариями Эдуарда Власова
© Венедикт Ерофеев (наследник), 2015
© Эдуард Власов, комментарии, 2015
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
Первое издание «Москва—Петушки», благо было в одном экземпляре, быстро разошлось. Я получал с тех пор много нареканий за главу «Серп и Молот – Карачарово», и совершенно напрасно. Во вступлении к первому изданию я предупреждал всех девушек, что главу «Серп и Молот – Карачарово» следует пропустить, не читая, поскольку за фразой «И немедленно выпил» следуют полторы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы «И немедленно выпил». Добросовестным уведомлением этим я добился только того, что все читатели, в особенности девушки, сразу хватались за главу «Серп и Молот – Карачарово», даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы «И немедленно выпил». По этой причине я счел необходимым во втором издании выкинуть из главы «Серп и Молот – Карачарово» всю бывшую там матерщину. Так будет лучше, потому что, во-первых, меня станут читать подряд, а во-вторых, не будут оскорблены.
Вадиму Тихонову, моему любимому первенцу, посвящает автор эти трагические листы
Москва. На пути к Курскому вокзалу
Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец, насквозь и как попало – и ни разу не видел Кремля.
Вот и вчера опять не увидел, – а ведь целый вечер крутился вокруг тех мест, и не так чтоб очень пьян был: я, как только вышел на Савеловском, выпил для начала стакан зубровки, потому что по опыту знаю, что в качестве утреннего декокта люди ничего лучшего еще не придумали.
Так. Стакан зубровки. А потом – на Каляевской – другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой. Один мой знакомый говорил, что кориандровая действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, ослабляет душу. Со мной почему-то случилось наоборот, то есть душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, но я согласен, что и это антигуманно. Поэтому там же, на Каляевской, я добавил еще две кружки жигулевского пива и из горлышка альб-де-дессерт.
Вы, конечно, спросите: а дальше, Веничка, а дальше – что ты пил? Да я и сам путем не знаю, что я пил. Помню – это я отчетливо помню – на улице Чехова я выпил два стакана охотничьей. Но ведь не мог я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-то пил.
А потом я пошел в центр, потому что это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я все-таки пошел в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь, думаю, никакого Кремля я не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал.
Что это за подъезд, я до сих пор не имею понятия; но так и надо. Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знают – все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него, – все знают, какую тяжесть в сердце пронес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вынес на воздух.
Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя. О, эта утренняя ноша в сердце! о, иллюзорность бедствия! о, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени, чего в ней больше: паралича или тошноты? истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего поровну, то в этом во всем чего же все-таки больше: столбняка или лихорадки?
«Ничего, ничего, – сказал я сам себе, – закройся от ветра и потихоньку иди. И дыши так редко, редко. Так дыши, чтобы ноги за коленки не задевали. И куда-нибудь да иди. Все равно куда. Если даже ты пойдешь налево – попадешь на Курский вокзал; если прямо – все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть».
О, тщета! О, эфемерность! О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа – время от рассвета до открытия магазинов! Сколько лишних седин оно вплело во всех нас, в бездомных и тоскующих шатенов! Иди, Веничка, иди.
Москва. Площадь Курского вокзала
Ну вот, я же знал, что говорил: пойдешь направо – обязательно попадешь на Курский вокзал. Скучно тебе было в этих проулках, Веничка, захотел ты суеты – вот и получай свою суету…
– Да брось ты, – отмахнулся я от себя, – разве суета мне твоя нужна? люди разве твои нужны? Ведь вот Искупитель даже, и даже Маме своей родной, и то говорил: «Что мне до тебя?» А уж тем более мне – что мне до этих суетящихся и постылых?
Я лучше прислонюсь к колонне и зажмурюсь, чтобы не так тошнило…
– Конечно, Веничка, конечно, – кто-то пропел в высоте так тихо, так ласково-ласково, – зажмурься, чтобы не так тошнило.
О! Узнаю! Это опять они! Ангелы Господни! Это вы опять?
– Ну, конечно, мы, – и опять так ласково.
– А знаете что, ангелы? – спросил я, тоже тихо-тихо.
– Что? – ответили ангелы.
– Да мы знаем, что тяжело, – пропели ангелы. – А ты походи, легче будет, а через полчаса магазин откроется: водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут…
– Красненького, – нараспев повторили ангелы Господни.
О, как я стал взволнован.
– Вы говорите: походи, походи, легче будет. Да ведь и ходить-то не хочется… Вы же сами знаете, каково в моем состоянии – ходить.
Помолчали на это ангелы. А потом опять запели:
– А ты вот чего: ты зайди в ресторан вокзальный. Может, там чего и есть. Там вчера вечером херес был. Не могли же выпить за вечер весь херес.
– Да, да, да. Я пойду. Я сейчас пойду узнаю. Спасибо вам, ангелы.
И они так тихо-тихо пропели:
А потом так ласково-ласково:
Какие они милые. Ну что ж… Идти так идти. И как хорошо, что я вчера гостинцев купил, – не ехать же в Петушки без гостинцев. В Петушки без гостинцев никак нельзя. Это ангелы мне напомнили о гостинцах, потому что те, для кого они куплены, сами напоминают ангелов. Хорошо, что купил… А когда ты их вчера купил? вспомни… иди и вспоминай…
Лучшие цитаты из книги » Москва-Петушки»
«Человек смертен» – таково мое мнение. Но уж если мы родились – ничего не поделаешь, надо немножко пожить…
Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.
Совесть и вкус – это уже так много, что мозги становятся прямо излишними.
5
Почему-то никто в России не знает, отчего умер Пушкин, а как очищается политура – это всякий знает.
Идет как пишет. А пишет, как Лева. А Лева пишет хуево».
Мне очень вредит моя деликатность, она исковеркала мне мою юность. Мое детство и отрочество… Скорее так: скорее это не деликатность, а просто я безгранично расширил сферу интимного – и сколько раз это губило меня…
Как сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр.
Наоборот, чем хуже баба, тем лучше надо поддать.
Если под сердцем растет тревога, значит, надо ее заглушить, а чтобы заглушить, надо выпить. А у нас есть что-нибудь выпить?
А потом переходил от созерцания к абстракции, другими словами, вдумчиво опохмелялся и, наконец, узнавал, куда же все-таки девалась пятница.
Отбросив стыд и дольние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно во всем, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге – в восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Абба Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-й комнаты даян эбан?» А тот отвечает с самодовольной усмешкою: «Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!»
Я не знал, что есть на свете такая боль, я скрючился от муки. Густая красная буква «Ю» распласталась у меня в глазах, задрожала, и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду.
Истину ведь вообще нельзя получить из вторых рук.
А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее, даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? – что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм.
Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?!
– Ну… а что в этом такого, я же… это ведь – пукнуть – это ведь так ноуменально… Ничего в этом феноменального нет – в том, чтоб пукнуть… – Вы только подумайте! – обалдевают дамы. А потом трезвонят по всей петушинской ветке: «Он все это делает вслух и говорит, что это неплохо он делает! Что это он делает хорошо!»
Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах:
Господь Бог заботится только о судьбе принцев, предоставляя о судьбе народов заботиться принцам.
А Абба Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, и один у другого спрашивает: «Ну как? Нинка из 13-й комнаты даян эбан?» А тот отвечает с самодовольной усмешкою: «Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян!»
Душу каждого мудака я теперь рассматривал со вниманием, пристально и в упор.
У меня не голова, а дом терпимости.
Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Надо чтить, повторяю, потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна – все равно: смотри и чти, смотри и не плюй…
Первую дозу я не могу без закуски, потому что могу сблевать. А вот уж вторую и третью могу пить всухую, потому что стошнить, может, и стошнит, но уже ни за что не сблюю. И так – вплоть до девятой. А там опять понадобится бутерброд.
Мне как феномену присущ самовозрастающий логос».
– я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует
«Нет различий, кроме различия в степени между различными степенями и отсутствием различия»
раздумий, в годину любых испытаний и бедствий – эти глаза не сморгнут. Им всё божья роса…
Зато у моего народа – какие глаза! Они постоянно навыкате, но – никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла – но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной, во дни сомнений, во дни тягостных
Помыслы – были, но не было намерений. Когда же являлись намерения – помыслы исчезали и, хотя я устремлялся за ними сердцем, в испуге останавливалась мысль.
– Ну… а что в этом такого, я же… это ведь – пукнуть – это ведь так ноуменально… Ничего в этом феноменального нет – в том, чтоб пукнуть…
что понимают тебя не превратно, нет – «превратно» бы еще ничего! – но именно строго наоборот, то есть совершенно по-свински, то есть антиномично.
Потом – потихоньку заработал, заучился, запил… И стал человек как человек. Вот видите.
У нас тут прямо как у Тургенева: все сидят и спорят про любовь…
Он так и пишет: «Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка, и монопольная, и всякая, и в разлив, и навынос! Оттого он и пьет, от невежества своего пьет!»
Народ задыхался в нищете и невежестве, почитайте-ка Дмитрия Писарева!
Я, например, пью месяц, пью другой, а потом возьму и прочитаю какую-нибудь книжку, и так хороша покажется мне эта книжка, и так дурен кажусь я сам себе, что я совсем расстраиваюсь и не могу читать, бросаю книжку и начинаю пить: пью месяц, пью другой, а потом…
«Поцелуй» значит: смешанное в пропорции пополам-напополам любое красное вино с любою водкою. Допустим: сухое виноградное вино плюс перцовка или кубанская – это «Первый поцелуй».
Вы к полуночи такой пламенный, что через вас девушки могут прыгать в ночь на Ивана Купала.
Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. Оно внушает мне отвращение и ужас. Максим Горький песен о них не споет, нечего и думать. Я не говорю, что мы в их годы волокли с собою целый груз святынь. Боже упаси! – святынь у нас было совсем чуть-чуть, но зато сколько вещей, на которые нам было не наплевать. А вот им – на все наплевать.
А потом переходил от созерцания к абстракции, другими словами, вдумчиво опохмелялся
Значит ли это, что за десять лет я стал менее одиноким? Нет, не значит. Тогда значит ли это, что я огрубел душою за десять лет? и ожесточился сердцем? Тоже – не значит. Скорее даже наоборот; но заплакать все-таки не заплакал… Почему? Я, пожалуй, смогу вам это объяснить, если найду для этого какую-нибудь аналогию в мире прекрасного. Допустим, так: если тихий человек выпьет семьсот пятьдесят, он сделается буйным и радостным. А если он добавит еще семьсот? – будет он еще буйнее и радостнее? Нет, он опять будет тих. Со стороны покажется даже, что он протрезвел. Но значит ли это, что он протрезвел? Ничуть не бывало: он уже пьян как свинья,
Ее не лапать и не бить по ебалу – ее вдыхать надо.
Старость и верность накладывают на рожу морщины, а я не хочу, например, чтобы у нее на роже были морщины.
А она – подошла к столу и выпила залпом еще сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а
И было все, чего может пожелать человек, выпивший столько спиртного: то есть решительно все, от разливного пива до бутылочного.
– Ты ведь знаешь и сам, что вторая по счету утренняя доза, если ее пить из горлышка, – омрачает душу, пусть ненадолго, только до третьей дозы, выпитой из стакана, – но все-таки омрачает. Тебе ли этого не знать?
Я поднял глаза на них – о, сколько, должно быть, в моих глазах сейчас всякого безобразия и смутности – я это понял по ним, по их глазам, потому что и в их глазах отразилась эта смутность и это безобразие…
«Всеобщее малодушие» – да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства!
Но если человек не хочет зря топтать мироздание, пусть он пошлет к свиньям и «Ханаанский
покаивает совесть и примиряет человека с язвами жизни
«Ничего, ничего, Ерофеев… Талифа куми, как сказал Спаситель, то есть встань и иди. Я знаю, знаю, ты раздавлен, всеми членами и всею душой ты раздавлен, и на перроне мокро и пусто, и никто тебя не встретил, и никто никогда не встретит. А все-таки встань и иди. Попробуй… А чемоданчик твой, Боже, где твой чемоданчик с гостинцами. два стакана орехов для мальчика, конфеты „Василек“ и пустая посуда… где чемоданчик? кто и зачем его украл – ведь там же были гостинцы. А посмотри, есть ли деньги, может, есть хоть немножко? Да, да, немножко есть, совсем чуть-чуть; но что они теперь – деньги. О, эфемерность! О, тщета! О, гнуснейшее, позорнейшее время в жизни моего народа – время от закрытия магазинов до рассвета.
Все ваши выдумки о веке златом, – твердил я, – все – ложь и уныние. Но я-то, двенадцать недель тому назад, видел его прообраз, и через полчаса сверкнет мне в глаза его отблеск – в тринадцатый раз. Там птичье пение не молкнет ни ночью, ни днем, там ни зимой, ни летом не отцветает жасмин, – а что там в жасмине? Кто там, облаченный в пурпур и крученый виссон, смежил ресницы и обоняет лилии. » И я улыбаюсь как идиот, и раздвигаю кусты жасмина…
Итак, перед вами «Ханаанский бальзам» (его в просторечии называют «чернобуркой») – жидкость в самом деле черно-бурого цвета, с умеренной крепостью и стойким ароматом. Это уже даже не аромат, а гимн. Гимн демократической молодежи. Именно так, потому что в выпившем этот коктейль вызревают вульгарность и темные силы. Я сколько раз наблюдал.
На меня, как и в прошлый раз, глядела десятками глаз, больших, на все готовых, выползающих из орбит, – глядела мне в глаза моя родина, выползшая из орбит, на все готовая, большая. Тогда, после ста пятидесяти грамм российской, мне нравились эти глаза. Теперь, после пятисот кубанской, я был влюблен в эти глаза, влюблен, как безумец. Я чуть покачнулся, входя в вагон, но прошел к своей лавочке совершенно независимо и на всякий случай чуть-чуть улыбаясь…
Потому что если человек умен и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомыслен да умен – он скучным быть себе не позволит.
Старость и верность накладывают на рожу морщины, а я не хочу, например, чтобы у нее на роже были морщины.
Я с самого начала говорил, что революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах.
Он из снежной России, но вроде не очень пьяный
А там? Какие там могут быть границы, если все одинаково пьют и все говорят не по-русски?
У нас, например, стоит пограничник и твердо знает, что граница – это не фикция и не эмблема, потому что по одну сторону границы говорят на русском и больше пьют, а по другую – меньше пьют и говорят на нерусском…
– А в Сибири – нет, в Сибири не проживешь. В Сибири вообще никто не живет, одни только негры живут. Продуктов им туда не завозят, выпить им нечего, не говоря уж поесть. Только один раз в год им привозят из Житомира вышитые полотенца – и негры на них вешаются…
«Мерило всякой цивилизации – способ отношения к женщине».
– Странно… А если б Фридрих Шиллер поднес бы ему. бокал шампанского? – Все равно бы не стал. Взял бы себя в руки – и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма. Черноусый поник и затосковал. На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек.
«Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка, и монопольная, и всякая, и в разлив, и навынос! Оттого он и пьет, от невежества своего пьет!»
Все в жизни должно происходить медленно и неправильно
Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже ( тысячу раз), напившись, или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало — и ни разу не видел Кремля.
…когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал.
Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигу.
А она — подошла к столу и выпила, залпом, еще сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела…
Я тоже хочу Тургенева и выпить…
Надо чтить, повторяю, потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна — все равно: смотри и чти, смотри и не плюй…
Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Надо привыкнуть смело, в глаза людям, говорить о своих достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хороши?
Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.
Мое завтра светло. Да. Наше завтра светлее, чем наше вчера и наше сегодня. Но кто поручится, что наше послезавтра не будет хуже нашего позавчера?
Человек не должен быть одинок — таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят.
А бабушка моя, глухонемая, с печи мне говорит: «Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего „я“!»
…сами знаете, как тяжело во Франции писать о любви
Смирись, Веничка, хотя бы на том, что твоя душа вместительнее ума твоего. Да и зачем тебе ум, если у тебя есть совесть и сверх того еще вкус? Совесть и вкус — это уже так много, что мозги становятся просто излишними.
Ну, конечно, все они считают меня дурным человеком. По утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который не успел похмелиться! Зато по вечерам — какие во мне бездны! — если, конечно, хорошо набраться за день, — какие бездны во мне по вечерам!
— А в Сибири — нет, в Сибири не проживешь. В Сибири вообще
никто не живет, одни только негры живут. Продуктов им туда не завозят, выпить им нечего, не говоря уж «поесть». Только один
раз в год им привозят из Житомира вышитые полотенца — и негры
на них вешаются…
Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? И затмение души тоже.
Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше, и на кого как действует: один смеётся в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только ещё начинает тошнить.
