Рецензия на фильм «Вторая жизнь Уве»
Медлительная, но обаятельная шведская лента о сварливом старике, который находит смысл жизни в помощи соседям
После потери работы пожилой шведский вдовец Уве (Рольф Лассгорд) не знает, чем себя занять. С соседями он рассорился, его единственный друг страдает тяжелой формой старческого слабоумия, а хобби у мужчины всего одно – патрулировать поселок и ругаться с теми, кто нарушает правила поведения. Наконец, отчаявшись, Уве решает покончить с собой. Но то одна, то другая его попытка прерываются из-за новых соседей – смешанной шведско-иранской семьи. Поначалу Патрик, Парване и их дети лишь действуют Уве на нервы, но постепенно они становятся важной частью его жизни.
Кадр из фильма «Вторая жизнь Уве»
Есть в современном западном кино направление, которое пока что не получило названия. Это трагикомические истории об одиноких сварливых стариках, которые обретают смысл жизни благодаря случайным знакомствам с посторонними молодыми людьми. Зачастую эти посторонние оказываются иностранцами из стран третьего мира, и тогда такие повествования приобретают дополнительный политический смысл. Мол, наши богатые страны нуждаются в притоке беженцев, потому что иначе нам не о ком заботиться и не с кем разделить наши богатства. Типичным представителем этого направления является пиксаровский мультипликационный хит «Вверх». Также можно вспомнить, например, «Гран Торино» с Клинтом Иствудом.
Кадр из фильма «Вторая жизнь Уве»
Как вы уже догадались, шведская «Вторая жизнь Уве» тоже рассказывает историю на эту с годами все более популярную тему. Ее центральный персонаж удивительно похож на старика из «Вверх». Уве – классический старомодный швед. Суровый, немногословный, непьющий, сравнительно религиозный, физически крепкий мужчина с золотыми руками, который всю жизнь работал в одной компании, всю жизнь ездил на машинах одной марки (разумеется, шведской!) и всю жизнь любил одну-единственную женщину. Теперь он едва ли не каждый день ходит к своей Соне на могилу, потому что ему больше некому пожаловаться на докучающих соседей, циничных бюрократов и молодежь, которая живет на пособия и ничего не умеет.
Для окружающих Уве – вздорный старик, которого было бы неплохо сплавить в дом престарелых. Но оказывается, что в его сердце еще есть место для новых друзей и новых приятных переживаний. И это место заполняется, когда новая соседка с ее бойким восточным нравом умудряется растормошить Уве, то принося ему свою стряпню, то прося о помощи с детьми и по хозяйству.
Кадр из фильма «Вторая жизнь Уве»
Для сюжета «Второй жизни» важно, что Парване – не шведка, а иранка, но картина подчеркивает, что женщина – не приблудившийся раненый зверек, который погибнет без помощи Уве. При всей своей недотепистости семья Парване крепко стоит на ногах (женщина говорит по-шведски лучше некоторых шведов), и она может прожить без участия соседа. Наоборот, это Уве нужно, чтобы его кто-то расшевелил и вытащил из депрессии. И хоть герой еще в детстве решил, что должен рассчитывать только на себя, и поэтому он презирает беспомощность и слабость, новые жизненные обстоятельства постепенно убеждают его, что он не выживет без чужих просьб о помощи.
Вся эта история рассказывается в характерном скандинавском стиле – медленно, но не без пауз, с налетом мрачности, но также с юмором и без больших затрат на постановку. Поскольку мы в России, в отличие от шведов, не знаем задействованных в картине актеров, у нас «Вторая жизнь» воспринимается почти как документальное кино о реальных людях, а не о персонажах. На этот же эффект работает то, что заняты в фильме не очень яркие и не очень харизматичные исполнители, в которых можно поверить как в провинциальных «шведов с улицы».
Кадр из фильма «Вторая жизнь Уве»
Другое дело, что это не особенно увлекательная и весьма предсказуемая картина, которую стоит смотреть лишь в том случае, если вы хотите увидеть позитивную и человечную историю о смурном северном народе. Кроме того, фильм проигрывает от обилия флешбэков, рассказывающих о прошлой жизни Уве.
Да, для понимания персонажа важно знать, откуда он «пришел», но флешбэков так много, что они перевешивают основное повествование. При этом Соня оказывается столь интересной и колоритной героиней, что, когда выходишь из кинотеатра, возникает чувство, что было бы лучше увидеть фильм о ней с Уве в качестве второстепенного персонажа. Конечно, это подчеркивает кошмар утраты, но все же Соня должна была быть вспомогательным героем, а не прорываться на первый план и оттеснять Парване и других. Наверно, режиссеру Ханнесу Холму стоило пойти по стопам «Вверх» и кратко рассказать историю Уве и Сони в самом начале картины, а не прошивать ее кусками все кино, чтобы покойница после смерти фильму не мешала.
Вторая жизнь уве одноклассники
En Man Som Heter Ove
© Fredrik Backman, 2012
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2016
Посвящается Неде. Как всегда, чтобы насмешить тебя. Как всегда
1. Уве покупает компьютер, который не компьютер
Уве пятьдесят девять лет. Он ездит на родном шведском «саабе». Есть такая порода людей: случись вам не угодить им, они непременно ткнут в вас пальцем, словно вы тать, крадущийся в ночи, а их палец – полицейский фонарь. Уве из этих. В настоящий момент он стоит у прилавка в салоне и испытующе смотрит на продавца, помахивая небольшой белой коробочкой:
– Вот это, стало быть, и есть тот самый «отпад»?
Продавец, юнец с явным дефицитом массы тела, нервничает. Видимо, борется с желанием отобрать у Уве коробку.
– Совершенно верно. Айпад. Только что ж это вы, не надо бы его так трясти-то…
Уве смотрит на коробку как на предмет в высшей степени сомнительный. Как смотрел бы на обормота в трениках, который подкатил к нему на итальянской «веспе» и со словами «Эй, брателла!» попытался бы втюхать ему поддельные часы.
– Так, так. Это, стало быть, компьютер или как?
Продавец кивает. Но тут же, засомневавшись, энергично мотает головой:
– Ага… Хотя вообще-то не совсем компьютер. Это айпад. Кто-то называет их таблетками, кто-то – планшетами. Как посмотреть…
Уве глядит на продавца так, будто тот вдруг заговорил на тарабарском языке:
Продавец неуверенно кивает:
Уве снова трясет коробкой:
Продавец чешет макушку:
– Ничего вроде. А что вас… Что вы имеете в виду?
Уве, вздохнув, начинает медленно, тщательно выговаривая каждое слово. Словно единственная помеха беседе состоит в глухоте продавца:
– Как. Он. Ничего? Этот. Компьютер. Хороший?
Продавец чешет подбородок:
– Ну, вообще-то… как сказать… Очень даже ничего… Все зависит от того, что вам надо.
Уве, смерив его взглядом:
– Компьютер мне надо. Что ж еще?
Короткая немая сцена. Потом продавец, кашлянув, решается:
– Это как бы не совсем обычный компьютер. Вам, наверное, нужно что-то типа…
Продавец делает паузу, очевидно, подбирая слово, которое вызвало бы у собеседника нужную ассоциацию. Еще раз кашляет. Наконец находится:
Уве, энергично замотав головой, угрожающе нависает над прилавком:
– Да на фиг мне сдался твой ноутбук? Компьютер мне нужен!
Продавец снисходительно кивает:
– Ноутбук тоже компьютер.
Уве, оскорбленно уставившись на продавца, наставительно тычет в прилавок пальцем-фонарем:
– Это я и без тебя знаю!
– О’кей, – кивает продавец.
Снова заминка. Как если бы два дуэлянта, сойдясь, внезапно обнаружили, что не захватили с собой пистолетов. Уве сверлит коробку долгим взглядом, словно добиваясь от нее признательных показаний.
– Ну а клавиатура тут где запрятана? – цедит он наконец.
Юноша принимается чесать ладони о край прилавка и нервно переминается, как это свойственно начинающим работникам розничной торговли, осознавшим, что обслуживание покупателя займет существенно больше времени, чем предполагалось изначально.
– Видите ли, клавиатуры нет.
– Ну, ясное дело! Ее надо докупать, да? За хрен знает какие деньжищи, так?
Продавец снова почесывает ладони:
– Да нет… Ну… В общем, это компьютер без клавиатуры. Все операции производятся прямо с дисплея.
Уве с укоризной качает головой, словно продавец попытался лизнуть мороженое сквозь стекло витрины:
– Так на кой он без клавиатуры? Сам подумай!
Продавец тяжело вздыхает, будто считая про себя до десяти.
– О’кей. Я понял. Тогда вам не стоит брать этот компьютер. Возьмите какой-нибудь другой, макбук например.
Лицо Уве выдает внезапную неуверенность.
Продавец оживает, словно добился решающего успеха в переговорах:
Уве недоверчиво морщит лоб:
– Это не та гребаная «читалка», про которую все нынче талдычат?
Продавец издает эпический вздох, что твой профессионал-декламатор:
– Нет. Макбук – это… эт-то… такой ноутбук. С клавиатурой.
– Да неужто? – язвит Уве.
Продавец кивает. Чешет ладони.
Уве окидывает взором магазин. Снова встряхивает коробочку:
Продавец упирается взглядом в прилавок, явственно борясь с желанием почесать нос. И вдруг расплывается в бодрой улыбке:
– А знаете что? Может, мой напарник уже обслужил покупателя, так он вам лучше все покажет и расскажет!
Уве смотрит на часы. Качает головой:
– Конечно, у нас ведь других дел нет. Торчи тут целый день, вас дожидайся.
Продавец поспешно кивает. Уходит и вскоре приводит напарника. Тот приветливо улыбается. Как всякий новичок, не успевший поднатореть за прилавком.
– Здравствуйте! Я могу вам помочь?
Уве повелительно тычет пальцем-фонарем в прилавок:
– Мне нужен компьютер.
Улыбка начинает сползать с лица напарника. Он переводит взгляд на первого продавца. Взгляд этот недвусмысленно говорит: ну, брат, и схлопочешь же ты у меня.
– Ах, вот что! Ну да, ну да. Давайте сперва посмотрим секцию портативных компьютеров, – без прежнего энтузиазма произносит напарник, оборачиваясь к Уве.
– Черт возьми! Как будто я не знаю, что такое ноутбук! Обязательно говорить «портативных»?
Напарник услужливо кивает. Первый продавец за его спиной бормочет: «Все, с меня хватит, я ушел на обед».
– Ну и работник нынче пошел. Только обед на уме, – хмыкает Уве.
– Чего? – Второй продавец оглядывается.
– О-б-е-д, – по буквам произносит Уве.
2. (Тремя неделями раньше). Уве производит инспекцию территории
Без пяти шесть состоялась первая встреча Уве с кошаком. Кошаку Уве сразу не понравился. Надо сказать, неприязнь оказалась в высшей степени обоюдной.
Проснулся Уве как обычно – за десять минут до обхода. Он вообще не понимал тех, кто, проспав, пеняет на будильник. Будильников он отродясь не держал. Просто просыпался без четверти шесть и вставал.
Уве заварил кофе, засыпав в кофеварку ровно столько, сколько они с супругой засыпали все сорок лет, прожитых в этом поселке. Из расчета одна ложка на чашку плюс еще одна на кофейник. Ни больше ни меньше. А то нынче разучились готовить нормальный кофе. Так же как разучились красиво писать. Теперь все больше компьютеры да эспрессо-машины. И куда оно годится, такое общество, в котором ни писать, ни кофе варить толком не умеют, сокрушался Уве.
И прежде чем налить себе чашечку доброго кофе, Уве надел синие штаны, синюю куртку, обул шлепанцы на деревянной подошве и, сунув руки в карманы, как подобает человеку немолодому и не ждущему более от этого бестолкового мира ничего, кроме разочарований, отправился инспектировать окрестности. Как делал каждое утро.
Когда он вышел за порог, в соседних домах было еще темно и тихо. Само собой. Кто тут станет напрягаться и вставать раньше положенного? Ведь теперешние соседи Уве – сплошь индивидуальные предприниматели и прочий никудышный народ.
Кошак сидел на дорожке между домами с самым невозмутимым видом. Хотя какой кошак? Так, одно название. Полхвоста и одно ухо. Шкура в проплешинах, словно скорняк накроил из нее кусков размером с кулак. Не кошак, а сплошное недоразумение, да и то не сплошное, а так, клочьями, подумал Уве.
На первый взгляд Уве – самый угрюмый человек на свете. Он, как и многие из нас, полагает, что его окружают преимущественно идиоты – соседи, которые неправильно паркуют свои машины; продавцы в магазине, говорящие на птичьем языке; бюрократы, портящие жизнь нормальным людям…
Но у угрюмого ворчливого педанта – большое доброе сердце. И когда молодая семья новых соседей случайно повреждает его почтовый ящик, это становится началом невероятно трогательной истории об утраченной любви, неожиданной дружбе, бездомных котах и древнем искусстве сдавать назад на автомобиле с прицепом. Истории о том, как сильно жизнь одного человека может повлиять на жизни многих других.
Уве прекрасно понимал, когда женины подруги удивлялись: как это – по собственной воле вставать спозаранку и весь день проводить с этим дундуком? Уве и сам удивлялся: как? Он собрал для нее книжный шкаф: она набила его книжками, в которых от корки до корки сплошь про чувства. Уве же ценил только то, что можно увидеть, пощупать. Бетон и цемент. Стекло и железо. Инструмент. Предсказуемые вещи. Прямые углы и четкие инструкции. Проектные модели и чертежи. Предметы, которые можно изобразить на бумаге. Сам Уве состоял из двух цветов – черного и белого.
Она раскрасила его мир. Дала ему все остальные цвета.
Пока Уве не встретил ее, он любил только одно – цифры. Из детства не помнил ничего – только цифры. Его не обижали, и сам он тоже никого не обижал, не был спортсменом, но не был и слабаком. Ни заводила, ни отверженный. Так, серединка на половинку. А что детских воспоминаний немного, так Уве не из тех людей, которые что-то запоминают без надобности. Он помнит только, что поначалу жил счастливо, а потом, через несколько лет, совсем наоборот.
А вот цифры, да, помнит. Как они наполняли его голову. Как скучал он по ним, когда кончались уроки математики. Другие шли на них как на каторгу, но не Уве. Он сам не знает почему. И гадать не хочет. Ему вообще непонятно, как можно ходить и рассусоливать – отчего это, дескать, получилось так, как получилось? Человек таков, каков он есть, и делает то, что ему по силам, и этого вполне довольно, считает Уве.
Ему было семь, когда ранним августовским утром у матери отказали легкие. Мать работала на химическом заводе. В ту пору, как впоследствии выяснил Уве, мало что знали о дыхательных путях и технике безопасности. Да и дымила мать как паровоз. Как раз это воспоминание четко врезалось в память: как каждую субботу мать садилась у кухонного окна в их хибарке на городской окраине и, окутанная сизым табачным облаком, любовалась утренней зорькой. Иногда пела, тогда Уве забирался под окно с учебником математики на коленях и слушал, это он тоже хорошо помнит. Пусть голос у нее был сипловат и в ноты мать попадала далеко не всегда, Уве любил ее слушать.
Отец его работал на железной дороге. Заскорузлые, точно воловья кожа, исполосованная ножом, ладони, по лицу пролегли глубокие борозды – когда отец трудился, пот ручьями стекал по ним на грудь. Волосы жидкие, тело хлипкое, только мышцы на руках такие мощные, словно высечены из гранита. Однажды родители взяли маленького Уве на какой-то праздник, устроенный одним железнодорожником, товарищем отца. Отец пил пиво, когда кто-то из гостей предложил остальным бороться на руках. На лавку против отца садились такие шкафы, каких Уве отродясь не видывал. В каждом добрых два центнера весу. Всех их отец одолел. А позже – вечером, когда возвращались домой, отец, положив руку Уве на плечи, сказал: «Запомни: только дурак думает, что сила и габариты – это одно и то же». Уве запомнил это на всю жизнь.
Отец пальцем никого не тронул. Ни сына, никого. Одноклассников Уве, бывало, лупцевали за проступки – в школу приходили то с синяком под глазом, то с рубцами от ремня. Уве – ни разу. «У нас в семье руки не распускают, – учил его отец. – Ни на своих, ни на чужих».
На работе отца любили. Тихий, добрый. Кто-то, правда, считал, что чересчур добрый. Уве помнит, что в детстве не понимал, что в этом плохого.
А потом мать умерла. И отец совсем смолк. Словно она забрала с собой те немногие слова, которые у него были прежде.
Теперь оба обходились без лишних слов, что отец, что Уве, хотя жили душа в душу. Покойно сидели в тишине, каждый по свою сторону обеденного стола. И занятие подходящее умели себе сыскать. Позади дома, в дупле трухлявого дерева, угнездилось птичье семейство, так они подкармливали пичуг раз в два дня. Причем, как усвоил Уве, важно было кормить именно раз в два дня. Почему – непонятно, впрочем, он и не стремился понять все на свете.
По вечерам ужинали колбасой с картошкой. Потом резались в карты. Лишнего в доме никогда не водилось, но на жизнь хватало.
Матушка забрала с собой в могилу почти все слова, которые знал отец. Оставила ему ровно столько, чтоб рассказывать про моторы. А рассказывать про них отец мог без устали. «Мотор, брат, любит уважительное обращение. Коли ты к нему с душой, то и он к тебе с добром. А станешь гнобить его – попадаешь к нему в рабство».
Машины у отца долго не было, а потом, в сороковых-пятидесятых, когда окружные начальники с промышленными директорами накупили себе железных коней, этот молчаливый железнодорожник прослыл в общем мнении очень полезным человеком. Школу отец не закончил, и понять, что к чему в учебниках Уве, ему было мудрено. Зато он разбирался в моторах.
Однажды, когда директор выдавал замуж дочку и кабриолет, с шиком и помпой поданный к церкви, чтобы забрать жениха с невестой, вдруг сломался, решили послать за отцом Уве. Тот прикатил на велосипеде с инструментальным ящиком – таким тяжеленным, что, когда отец снял его с багажника, два других мужика едва дотащили этот ящик до места. А когда отец укатил обратно, проблемы, из-за которой за ним послали, как не бывало. Директорша пригласила отца за свадебный стол, на что тот тихо ответил, что неудобно сажать за один стол нарядных гостей с таким чумазым, как он, – пятна мазута на руках не отмываются, стали считай что родимыми. Другое дело, коли хлеба да мяса дадут, он бы снес гостинец своему пареньку, сказал отец. Уве как раз исполнилось восемь. Вечером, когда отец выложил мясо с хлебом на стол, мальчишка вообразил, что именно так должен выглядеть королевский ужин.
Несколько месяцев погодя директор снова вызвал отца Уве. На стоянке перед директорской конторой стоял видавший виды 92-й «сааб» – первый легковой автомобиль, выпущенный заводом. Модель уже тогда так устарела, что была снята с производства, вместо нее «сааб» продавал другую, гораздо более современную – девяносто третью. Этого старичка отец знал как свои пять пальцев. Передний привод, поперечно расположенный двухтактник, бурлящий, точно кофеварка. «Битый, после аварии», – признался директор, заложив большие пальцы за подтяжки под пиджаком. И правда, бутылочно-зеленый кузов был сурово припечатан и вздыблен спереди, открывшийся под капотом пейзаж тоже был не ахти, этого отец не отрицал. Тем не менее, вынув из засаленного комбинезона отверточку, он покопался в машине и наконец заявил – что да, то да, попотеть-покумекать тут придется, но если ему дадут нормальный инструмент, то машину на ход он поставит.
– А чья она? – поинтересовался отец, выпрямившись и вытирая тряпкой промасленные пальцы.
– Да одного родственника моего, – сказал директор, выудил из кармана ключ и вложил в отцову ладонь, крепко пожав ее. – Была. А теперь твоя.
