Научно-
образовательный
портал IQ
Люди без памяти
Темп современной жизни продолжает расти. Сегодня надо уметь делать быстро все: есть, учиться, передвигаться. Под влиянием повсеместного ускорения намечается деление общества, на тех, кто успевает, и кто нет. О том, к чему это ведет – новая статья профессора факультета социальных наук НИУ ВШЭ Александра Гофмана.
Ускорение мира – феномен, который широко обсуждается и исследуется в социологии. Он во многом связан с глобализацией. Новые технологии, знания, обширный объем информации требуют от человека постоянно быть в курсе всего, что происходит вокруг. То, что актуально сейчас, перестает быть таковым уже на следующий день. Подобные процессы провоцируют неустойчивость общества. Ускоренному миру постоянно нужно «новое». Это ведет к тому, что «новое» фактически не успевает приживаться, оно теряется во времени, потому что на его месте вскоре появляется что-то иное.
Сегодня необходимо быстро делать все: есть (отсюда популярность фастфуда), учиться, читать (курсы быстрого чтения помогают овладеть этим умением), мыслить, чувствовать, исполнять художественные произведения и даже религиозные ритуалы, замечает автор. Быстро и стремительно во времени и в пространстве движется все: человеческие тела, животные, растения, идеи, чувства, вещи, тексты, знания, верования, технологии, транспортные средства, финансы, образы и т.д.
«… В США власть скорости и настоящего воздействует даже на религиозную обрядность. Одна из церквей в Нью-Джерси предлагала, например, экспресс-богослужение: быстрое поклонение, краткое отпущение грехов, беглое заявление о вере, мини-молитва, небольшое песнопение, краткая подборка отрывков из Священного Писания и двухминутная проповедь. Пастор этого храма рекламирует его услуги следующим образом: «Дайте нам 22 минуты, и мы покажем вам Царство Божие»….»
Повсеместное ускорение способствует тому, что скорость выступает как один из факторов стратификации общества, − отмечает Александр Гофман. Одни люди успевают, другие нет. И тем, кто способен адаптироваться, быстро перемещаться, открыты все дороги, а те, кто медлит, автоматически причисляются к аутсайдерам.
«…В мире высоких скоростей человеку, не движущемуся с высокой скоростью, нет места. Тот, кто не движется быстро, кто находится «не в тренде», не попадает вовремя «в струю», считается недотепой и неудачником, оказавшимся на обочине жизни, не способным принести пользу ни себе, ни своим близким, ни обществу. Быстрее – значит лучше! – этот постулат выглядит истиной либо уже доказанной, либо не требующей доказательств. Принцип естественного отбора, провозглашенный радикальными приверженцами социального дарвинизма,– «выживание сильнейшего» («survival of the fittest»), – сегодня превратился в принцип «выживание скорейшего» («survival of the fastest»)…».
Культ скорости при этом сегодня присущ и медленным и быстрым людям. Однако страдают от неспособности в него вписаться не только те, кто отстают, но и те, кто успевают. «Часто они испытывают усталость, буквально задыхаются от высокого темпа жизни, времени все равно не хватает, причем даже на то, что сами они считают главным», – отмечает автор.
«Теперизм» («nowism») – культ настоящего
Другое важное последствие ускорения – культ настоящего. Прошлое и будущее заменяются исключительно настоящим, рефлексии нет места. Каждый день для человека выступает как новый, будто он только что родился, а мир вокруг него представляется только что созданным. Отсюда – поверхностность знаний. То, что каждое следующее мгновение уничтожает предыдущие, чревато неспособностью понимания глубины связей и событий, пишет ученый. Чрезмерно быстрые социальные изменения не затрагивают оснований общества: в результате они в определенном смысле не происходят вообще. Развитие превращается в серию несвязанных между собой, разрозненных эпизодов.
«… Беспредельная власть настоящего означает, среди прочего, тот факт, что у нас оказывается просто меньше воспоминаний как таковых. Людям просто некогда заниматься воспоминаниями, так же как и мечтами и планами на будущее. И те, и другие, и третьи вытесняются непосредственными восприятиями теперешнего времени, или, если угодно, своего рода воспоминаниями о настоящем. В данном случае прерывается временной континуум, в котором настоящее располагается между прошлым и будущим. Все это означает, что неконтролируемая акселерация способствует распространению социальной амнезии…»
Борьба за медленность
Очевидно, что акселерация общества во многом имеет негативные последствия. Вопрос, что с этим делать. Ведь скорость связана и с прогрессом. Автор считает, что лучшее решение проблемы – выбор оптимальной темпоральности. Речь идет не просто о замедлении темпа, а о том, чтобы поставить его под контроль, ускоряться или замедляться на основе определенных ценностей, необходимости и здравого смысла, отмечает Александр Гофман. Чтобы этого добиться, требуется, прежде всего, избавиться от культа скорости.
Социальное признание проблемы ускорения аналитики зафиксировали еще в 1980-х – 1990-х гг. К началу XXI в. эта тема заняла важное место в самых различных социальных и идейных течениях. Более того, возникло движение, целиком сосредоточенное на решении проблемы замедления скорости и изменения политики времени. Это так называемое «Медленное движение» («Slow Movement»). Оно началось со сферы питания: в противовес «фаст-фуду» была создана культура «Слоу-фуд», эмблемой которой стало изображение улитки. Эта культура приобрела большое влияние в международных масштабах.
К родоначальникам «Медленного движения» относят также и создателя «Мирового института медленности» («The World Institute of Slowness»), норвежского специалиста в области организационной психологии Гейра Бертелсена (Geir Berthelsen). В списке организаций, так или иначе представляющих сторонников контроля скорости, – американский фонд «Продлить мгновение» («Long Now Foundation»), европейское «Сообщество замедления времени» («Society for the Deceleration of Time»), «Международный институт неделания слишком многого» («International Institute of Not Doing Much») и японский «Праздный клуб» («Sloth Club»).
Российские скорости
Проблема замедления актуальна и для российского общества. Но, как отмечает Александр Гофман, лишь для некоторых его сфер, групп и пространственных областей. «Для других по-прежнему актуальны противоположные проблемы медленной скорости, топтания на месте или движения вспять. Разумеется, политика времени для них, наоборот, должна состоять в ускорении», – считает автор. Он отсылает к таким знакомым россиянам явлениям, как «долгострой» и дополняющей его «штурмовщине», традиционно медленно и неэффективно работающему бюрократическому аппарату и т.п.
Где замедление действительно актуально, так это мегаполисы. Стремление к ускорению в них, в частности вследствие автомобилизации, зачастую парадоксальным образом приводит к обратному эффекту, заторам и длительному стоянию на месте, отмечает автор.
В отношении скорости питания в России наблюдаются противоположные тенденции. С одной стороны, продолжает расти популярность фастфудов. С другой, растет популярность и медленной еды, которая все больше ассоциируется с едой «правильной», здоровой, традиционной, полезной, приготовленной из экологически чистых продуктов, вкусной и «честной».
«… По данным некоторых интернет-изданий, в настоящее время существует 21 конвивиум (от лат. «convivium» – «застольное общество»), т.е. местное отделение движения «Слоу Фуд», и почти 60 примыкающих к нему продовольственных сообществ, от Калининграда до Камчатки и от Мурманска до Эльбруса. Они открывают новые рестораны медленной еды, организуют специальные фестивали и семинары, взаимодействуют с шеф-поварами и виноделами, воздействуют на школьное питание, пропагандируют гастрономические традиции разных народов и рациональный подход к питанию…»
Но помимо питания, “Медленное движение” в России затрагивает и ряд других областей социальной и культурной жизни, говорится в статье. Это относится и к росту популярности таких мировых тенденций, как отказ от иррационального потребительства, дауншифтинг, экологическое движение, рост популярности езды на велосипеде и т.д.
Один из главных уроков «Медленного движения» состоит в необходимости мудрого обращения со временем. Но ряд важнейших идей и ценностей такого рода можно почерпнуть и в российском культурном наследии, например, в трудах К.Э. Циолковского, А.Л.Чижевского, Л.Н. Толстого, считает Александр Гофман. В целом, по его мнению, задача политики и стратегии времени должна быть в том, чтобы наполнять человеческое существование достойными содержаниями, выбирая под это подходящий темп. IQ
Как время летит: чем наш жизненный ритм отличается от ритмов предшествующих поколений
Иосиф Фурман
Многие жалуются на ускоряющийся темп жизни, но отдаем ли мы себе отчет в том, что конкретно изменилось в наших графиках по сравнению с прошлыми эпохами? В интервью журналу «Культиватор» историк Светлана Малышева и социолог Виктор Вахштайн рассказали, как экономика влияет на восприятие темпоральности, почему жители мегаполиса одновременно существуют в разных ритмах и как ночные развлечения связаны с привилегиями высших классов.
Cветлана Малышева, историк:
«Возможность не спать ночью была демонстрацией статуса и благосостояния»
Важнейшей вехой в изменении восприятия времени был переход от аграрного общества к индустриальному. В аграрном обществе время было коллективным, цикличным и непрерывным — все события переживались сообща, не было резкого разделения на время труда и досуга. Индустриальное общество разорвало этот цикл. У человека появилось индивидуальное время, которое он мог проводить вне коллектива, в котором трудился. Правда, для тех, кто не привык мыслить себя вне привычного сообщества, это подчас оказывалось стрессом.
В XIV веке возникают городские часы, и это тоже стало важным поворотным моментом в переосмыслении времени. Время всегда было конкретно, прочно связано с определенными занятиями: время молитвы, время выхода на поле, время окончания работ. Даже счет времени был привязан к повседневному ритму жизни. В древности существовало такое понятие — «косой час». В разное время года светлое и темное время суток имеет разную продолжительность. Но и темное, и светлое время суток для удобства делили на 12 часов: и день, и ночь состояли из 12 часов, но продолжительность «дневных» и «ночных» часов оказывалась разной, за исключением дней равноденствия. Время было адаптировано и для представителей разных слоев и «профессий». С появлением часов время становилось не просто исчисляемым, но и безличным, единым для всех.
Историк культуры Виктор Живов верно подметил, что собственником времени в России всегда было государство. В Европе вся система измерения времени создавалась постепенно «снизу» — городской культурой, потребностями развитием торговли. А в России новации в этой сфере внедрялись «сверху». Речь идет, прежде всего, о «приближениях» российского календаря к европейскому, осуществленных Петром I и много позже, в 1918 г. — советским правительством (хотя эксперименты с «зимним» и «летним» временем продолжают происходить и на наших глазах).
Деревенская жизнь, 1517 год
В Западной Европе раньше начали процессы урегулирования проблемы выходных дней на промышленных предприятиях. Но проблемы существовали и там. После выходных и праздников, которых всегда не хватало, рабочие практиковали так называемый «голубой понедельник» — в массовом порядке просто не выходили на работу.
В Российской империи время труда и отдыха регулировало государство, причем, отдельно для разных социальных групп. Единых дней еженедельного расписания не было до революции 1917 года, и это был дополнительный фактор расслоения общества. Из двух групп праздничных дней царской России — «статских торжественных» (праздники, связанные с царским семейством) и «табельных» (дни религиозных православных праздников) — первые являлись выходными лишь для определенных городских групп (чиновников, студентов и др.). Разное количество дней отдыха было у ремесленников и рабочих. Самой болезненной проблема отдыха была для торговослужащих — многие приказчики вынуждены были работать и в воскресенья, и в праздники, имея только три выходных дня в году.
Наличие неограниченного времени досуга подчеркивало статус и состоятельность обладавшего им, расходование времени было «демонстративным потреблением». Возможностью не спать ночью, а предаваться ночным развлечениям могли пользоваться лишь те, кому не нужно было вставать чуть свет на работу. Это было привилегией, прежде всего, богатых и именитых. Известный актер Василий Иванович Качалов вспоминал, что когда его родители устраивали приемы, мать останавливала часы и завешивала окна, чтобы гости не думали о времени (так и сейчас делают в игорных заведениях). В XIX веке дворянская культура транслировалась сверху вниз: традиции ночных развлечений перенимают купцы (купеческие загулы), торговцы, а затем и низшие классы.
Виктор Вахштайн, социолог:
«Возможно, стандартное время потеряет свою значимость»
Проблема времени не отпускала социологию на протяжении всей второй половины ХХ века. Яростная полемика развернулась вокруг двух разных способов мыслить отношения между временем и сообществом. В основе первого направления, связанного с именем Эмиля Дюркгейма и ставшего мейнстримом, лежит представление о том, что время является социальным конструктом, и, следовательно, объективного времени просто не существует. Подпавшие под обаяние Дюркгейма антропологи скрупулезно изучили, как в разных сообществах по-разному «течет время». К примеру, в некоторых культурах представление о времени не позволяет сказать «время лечит»: у человека, принадлежащего к таким культурам, нет ощущения, что со временем он удаляется от события, которое его травмировало.
Иммануил Кант предположил, что время — трансцендентальная категория, то есть оно локализовано в «воображаемых очках», через которые человек смотрит на мир, потому что его разум так устроен. Дюркгейм попытался усилить и социологизировать тезис Канта: человек действительно видит мир через «очки», но изготовило их для него то сообщество, которому он принадлежит. Однако позднее структурная антропология попыталась выделить структуры восприятия времени и столкнулась с проблемой: антропологи поняли, что «сообщество» — рыхлое и многослойное понятие, тем более в современном мире.
Есть замечательное исследование антрополога Дарьи Димке, описывающее, что происходит в одном сибирском поселке городского типа, когда там останавливается завод. Оказалось, что утренний заводский гудок структурировал жизнь, синхронизировал различные ритмы. Мать просыпалась с гудком, чтобы приготовить завтрак для детей, ее муж-рабочий приходил в себя после похмелья и шел умываться, и т.д. Когда завод закрылся, пропал и гудок, но на смену прежнему привычному ритму не пришло ничего нового: работы нет, а деревенской жизнью бывшие работники завода жить тоже не могут… Произошло то, что Дарья назвала «феноменом гетерохронии» — утраты общего ритма времени. В этом поселке никакие учреждения не открываются и не закрываются вовремя — если вам нужно что-то купить в сельском магазине, можно пойти домой к продавщице, чтобы она встала за прилавок. Так что идея о том, что сообщество создает ритм, не так очевидна, потому что и структура, и ритм могут создаваться чем-то другим.
Теперь посмотрим на альтернативу, которую предлагает нам феноменология. В ней время не конструируется сообществом, а создает его. Альфред Шюц выделяет четыре разных типа времени: 1) космическое время (он верил, что существует некое общее, объективное, подобное пространству время, «время физиков»); 2) durée — длительность субъективного переживания (например, когда вы спите, вы находитесь в этом времени); 3) стандартное гражданское время — время календарей (это ответ на вопрос: какое сегодня число, какой день, который час); 4) время «живого настоящего», где люди синхронизируют свои перспективы в процессе непосредственного взаимодействия. В социальном мире доминирует «время календарей», но в особые моменты на первый план выходит «живое настоящее». Например, в период новогодних праздников: общий ритм распадается на множество отдельных аритмичных взаимодействий.
Что касается восприятия времени жителем мегаполиса, недавно я принимал участие в работе студенческой «летней школы», где одна из групп предложила любопытную концепцию исследования, в котором городская мобильность — когда, куда, на чем поехать, чтобы везде успеть — представляется в метафорике игры с нулевой суммой. Вы, как и в компьютерной стратегической игре, должны принимать решения, а в случае неудачи пропускаете ход и теряете время. И я понял, почему двадцатилетние студенты так увлеченно работают над этой концепцией: они очень остро переживают чувство потери времени. Им не так важно, что именно они будут делать со своим временем (если они его выиграют, избегут пробок, очередей, заторов и проволочек) — но они боятся его потерять. Метафора игры в современном городе работает лучше, чем метафора «время как ресурс».
астрономические часы в Праге
В «живом настоящем» люди коммуницируют друг с другом — но ни один из нас не принадлежит целиком к тому порядку, в котором находится. Город полиритмичен, и становится все более полиритмичным. И тут возникает феномен расцепления, разрыва и дробления коммуникативных форматов (которые некоторые называют фреймами). Когда Ирвинг Гофман читал свою знаменитую лекцию о том, как устроен фрейм «Лекция», сами лекции еще представляли собой действительно единый коммуникативный формат. Но сегодня лекция — это уже что-то иное: перед глазами лектора обычно разворачивается огромное количество микро-взаимодействий в других, «вложенных» в лекцию форматах: просмотр ленты новостей, переписка по смс, переписка «в контакте» с соседней партой и т.д. У каждого такого фрейма свой ритмический рисунок. И именно благодаря наложению таких ритмических рисунков образуется нечто, что мы именуем сообществом.
Есть утопическая, но не лишенная шарма гипотеза, что Шюц совершил ошибку, утверждая, будто доминирующим в мире повседневности является стандартное гражданское время, а живое настоящее — лишь «приятный бонус». Возможно, гражданское время уже не является доминирующей временной структурой. Наша жизнь не разворачивается в гомогенном стандартном времени: мы живем от одного телефонного звонка до другого, от имэйла до имэйла. Определяющим фактором становится сама себя упорядочивающая во времени коммуникация здесь-и-сейчас.
Особенности жизни в большом городе
— С какими психологическими проблемами чаще всего сталкиваются жители мегаполиса, в том числе москвичи?
— Темп жизни в мегаполисе очень высок. Люди устают от этого, они слишком интенсивно живут, становятся нервными, раздражительными и агрессивными, кто-то впадает в апатию. Многие жалуются, что им ни на что не хватает времени. Но это плата за то, что они живут в мегаполисе.
Психологи недавно провели исследование и выявили, что жители столицы не воспринимают Москву как город. Для них это абстрактное место для зарабатывания денег, их не интересуют проблемы города, а волнует только вопрос, как добраться до места работы, и чтобы это был предельно короткий путь. Многие люди, которые проживают в Москве, ей не пользуются. В столице есть много уникальных мест, но им все это не нужно. Они живут в Москве, чтобы зарабатывать деньги, так как здесь это сделать проще всего.
Но, с другой стороны, есть еще одна интересная особенность. Новые жители мегаполиса сначала интересуются различными местами Москвы, которые они видели на картинках, по телевизору, о которых читали в книгах. Но в течение пяти лет перестают интересоваться и посещать их, у них появляются свои излюбленные места, куда они с удовольствием ходят и где проводят свободное время.
Остальные проблемы москвичей связаны со временем, потраченным на переезды к месту работы, к месту досуга, к родственникам.
— Эти проблемы больше характерны для Москвы или для всех крупных городов?
— Как можно решить эти проблемы? Какие варианты предлагают психологи?
— Этот вопрос каждый для себя решает сам, единого рецепта нет. Люди осознанно принимают решение под названием «жизнь в Москве». Кому-то нужна помощь специалистов, чтобы справиться с проблемами, а кто-то, наоборот, получает удовольствие от того, что живет именно здесь. Москва открывает перед ними новые возможности, дает им драйв, которого нет в других городах. А тем, кому тяжело справиться с вызовами, которые бросает город, нужно обратиться в психологическую службу. В Москве она очень хорошо развита, сотрудники этих служб действительно помогают людям.
— Какие методы помогают адаптироваться к жизни в большом городе? Тренинги по тайм-менеджменту, практики релаксации, массаж?
Плюс еще есть отягощающие моменты, например, короткий световой день. Самый обычный, даже не психологический, а бытовой совет: включите побольше света дома, не экономьте на нем. В период, когда еще мало снега, но уже рано темнеет, люди быстрее устают.
— Значит ли это, что тренинги неэффективны?
К каждому человеку нужен индивидуальный подход. Даже в одной семье люди разные. К примеру, одного человека раздражает беспорядок в комнате, а другого нет, зато раздражают крошки в постели. Люди не могут договориться, один другого не слышит. Это характерно не только для жителей больших городов, но и любых других населенных пунктов. Жители мегаполисов становятся более раздражительными, менее терпимыми, часто попадают в стрессовые ситуации, из которых не знают, как выходить.
Когда человек каждое утро вынужден полтора часа проводить в давке при поездке на работу, то он должен как-то переключиться. После рабочего дня вместо того, чтобы погулять по парку, сходить в театр, он бежит домой и вновь попадает в час пик, в те же пробки. А в выходные вместо отдыха он проводит время в магазинах. В современных семьях нет времени на семью, родители не уделяют внимание своим детям, а вместо этого отдают их в различные секции и кружки. Компьютер и телевизор заменяют живое общение.
«Мосгорсправка»: психологическая помощь
В последнее время я сталкиваюсь с тем, что клиенты задают вопрос: «Как мне объяснить родственникам и знакомым, почему я уезжаю из Москвы? Я переезжаю в другой город, где у меня будет не такая интересная работа, меньшая зарплата, но зато я буду видеть жизнь. Как мне это обосновать?» При этом люди не уезжают «в деревню, в глушь, в Саратов». Они переезжают в Тверь, в Рязань, но для них даже обсуждение этого вопроса оказывается стрессовой ситуацией, где они должны кому-то что-то объяснять.
Многие уезжающие из Москвы говорят о том, что не видят необходимости жить в бешеном ритме, не видят каких-то выдающихся перспектив. У меня был клиент, который прожил в Москве 25 лет и был здесь достаточно успешен, но в какой-то момент он сказал, что не видит для себя перспектив. «Зачем мне оставаться в Москве, если я не стану президентом, а по-прежнему буду наемным работником? Я так же хорошо буду чувствовать себя и в других условиях». Я его понимаю.
— Москвичи все больше страдают неврозами и фобиями из-за синдрома социальных сетей. Почему так происходит?
— Не только москвичи, это общая проблема мира. Миру дали сеть, организовали там виртуальную жизнь, это порождает некую параллельную иллюзорную вселенную, в которой можно быть другим. Но в какой-то момент человек должен выходить из этого состояния, находить свое «я», свой стиль. Здесь он может быть счастливым фермером, поразить большое количество танков, разместить множество фотографий, переселиться в виртуальном пространстве. При этом он не говорит о том, каким видит себя через три года, сейчас у него все хорошо, он очень популярен.
Это особенность нашего времени. Можно говорить, что люди прекрасно проводят время в онлайн-играх и получают от этого удовольствие или, наоборот, сказать, что это тотальное зло и его нужно запретить. Больше всего этому подвержены подростки. Они более уязвимы, ранимы. Был проведен эксперимент: некоторым подросткам предложили на сутки оставить мобильные телефоны, телевизоры, компьютеры, всевозможные гаджеты. Справился, по-моему, только один из ста, остальные в течение 8 часов потребовали вернуть назад мобильные телефоны и другую технику, чтобы вновь окунуться в волшебный виртуальным мир.
— Как взрослому человеку побороть эту зависимость, если он сам хочет вырваться из нее?
— Нужно идти к специалисту. Зависимости от игр достаточно тяжелые и сложные, хотя внешне зависимый человек выглядит вполне нормально. Помощь любителям карточных и других азартных игр оказывается, есть очень хорошие методы. А методы помощи интернет-зависимым людям, в первую очередь детям и подросткам, сейчас еще разрабатываются. Они существуют, но пока не решают эту проблему.
— Какие страхи и фобии характерны именно для москвичей?
— Нет такой статистики пока. Сказать, что все мы боимся метро, транспорта, метеорита или теракта – вряд ли. Человек не может в повседневной жизни все время думать о том, сколько угроз его окружает. Если об этом все время думать, можно сойти с ума. Наш организм устроен достаточно мудро, и мы не думаем о превратностях завтрашнего дня.
— В Москве часто происходит нарушение психологической дистанции, личной территории. Но, с другой стороны, люди испытывают чувство одиночества. Как это связано между собой? И как это преодолеть?
Чтобы найти в себе силы и время для полноценного общения, человек должен чем-то пожертвовать. Но, с другой стороны, я бы не сказала, что все так плохо, пессимистично и мрачно. Недавно был проведен опрос, в котором одним из способов проведения досуга респонденты назвали поход в гости к друзьям и близким, прием гостей. Получается, что люди каким-то образом выкраивают время для общения. Но проблема в том, что человеку сложно найти баланс между рабочими и личными связями. Ему важно получать обратную связь – «ты умный», «ты хороший», «ты красивый», «мы тебя любим». Не получая ее, человек чувствует себя одиноким.
— В последнее время для многих горожан дача является своеобразным бегством из мегаполиса к природе. Известно, что москвичи – самые большие дачники. Этот способ помогает решить психологические проблемы, которые возникают в мегаполисе? Или это все-таки бегство, а не решение проблем?
— С одной стороны, дача – это не только отдых, а еще и работа. Многие москвичи – это потомки крестьян, которые в тридцатые годы приехали из деревень. Трех поколений недостаточно, чтобы преодолеть вековую тягу к земле. С другой стороны, для некоторых людей дача является реальным подспорьем в ведении бюджета, сведении концов с концами. Большое количество людей живут зимой на том урожае, который они собрали осенью.
— Дача помогает людям расслабиться и снять стресс?
Сказать, что это расслабляет людей, я не могу. Лет 15-20 назад у москвичей появилась такая тенденция: на 1 мая выстраиваются кавалькады машин, которые везут старых, малых, четвероногих на дачу, а к 1 сентября или к 1 октября везут их обратно. Все это время люди живут на два дома, это уже определенный стиль жизни.
Когда проводили исследование, чем является дача для жителей Москвы, получилась очень дифференцированная картинка. Отношение к ней у людей формируется в зависимости от уровня дохода, от близости ее расположения. Например, у людей, которые живут от МКАД дальше 120 км, совершенно другой стиль жизни на даче, чем у тех, кто живет в непосредственной близости к столице.
— Еще одной проблемой является скука на работе. Согласно данным опросов, около 60% россиян скучают на работе. Это больше характерно для москвичей или для жителей регионов? И почему она возникает?
— Я думаю, что это не специфическая московская проблема, а проблема становления бизнеса в России. Человек долго и тщательно учился в институте, после окончания которого способен на разные виды работы. Но он приходит в офис и там выполняет одну-две, часто очень простые, функции. Люди имеют избыточную квалификацию и развитие для того, чтобы выполнять эти функции. С другой стороны, за эту работу больше платят, поэтому они согласны терпеть и выполнять эти функции. А некоторые понимают, что никакой другой работы вообще нет, и вынуждены соглашаться. Но в рамках своих повседневных профессиональных должностных обязанностей люди не могут себя реализовывать.
Во многих организациях тяжело воспринимают отключение интернета. Это же почти бунт на корабле: «Мне по работе нужно!» Тогда им предлагают написать список сайтов, которые нужны по работе. Все обычно называют РБК и Яндекс. После этого сотрудники, как правило, перестают скучать и начинают искать новые интересы. Некоторые учат иностранные языки, вникают в суть выполняемой работы, высказывают всевозможные рационализаторские предложения по улучшению и оптимизации работы. В некоторых компаниях повышаются продажи с отключением интернета.
Этот метод помогает не только повысить производительность труда, но и мотивировать сотрудников. У них появляется другой взгляд на жизнь. Они понимают, что идут на работу, не чтобы уткнуться в компьютер. Появляются планы, возможности для личностного роста. Но, конечно, не всегда это получается и не всех удается заинтересовать. Однако часто это оказывается эффективным инструментом для решения внутренних задач компании.
