Жозефина Мутценбахер
Впервые был анонимно опубликован в 1906 году в Вене, Австрия. Это произведение, будучи особенно известным в немецко-говорящем мире, печатается на немецком и английском языке на протяжении более 100 лет и является эротическим бестселлером с тиражом более 3 миллионов.
Автор романа неизвестен, но библиотекарями Венского университета авторство приписывается либо Феликсу Зальтену, либо Артуру Шницлеру.
Экранизации
Роман стал основной для многочисленных экранизаций, в частности, «по мотивам» в период с 1970 по 1994 гг. в ФРГ было снято 11 фильмов порнографического харакетра.
 |
Полезное
Смотреть что такое «Жозефина Мутценбахер» в других словарях:
Абролат, Вернер — Вернер Абролат нем. Werner Abrolat Род деятельности: актёр Дата рождения: 15 августа 1924(1924 … Википедия
Окунь — Окунь, Михаил Евсеевич У этого термина существуют и другие значения, см. Окунь. Михаил Евсеевич Окунь (18 апреля 1951, Ленинград) поэт, прозаик, журналист, редактор. Содержание 1 Биография … Википедия
Окунь, Михаил Евсеевич — Михаил Окунь Окунь, Михаил Евсеевич Имя при рождении: Михаил Евсеевич Окунь Дата рождения: 18 апреля 1951(1951 04 18) (61 год) Место рождения: Ленинград … Википедия
Михаил Евсеевич Окунь — (18 апреля 1951, Ленинград) поэт, прозаик, журналист, редактор. Содержание 1 Биография 2 Литературная деятельность … Википедия
Михаил Окунь — Михаил Евсеевич Окунь (18 апреля 1951, Ленинград) поэт, прозаик, журналист, редактор. Содержание 1 Биография 2 Литературная деятельность … Википедия
Окунь, Михаил — Михаил Евсеевич Окунь (18 апреля 1951, Ленинград) поэт, прозаик, журналист, редактор. Содержание 1 Биография 2 Литературная деятельность … Википедия
Окунь Михаил Евсеевич — Михаил Евсеевич Окунь (18 апреля 1951, Ленинград) поэт, прозаик, журналист, редактор. Содержание 1 Биография 2 Литературная деятельность … Википедия
Загородный дом жозефины мутценбахер
История жизни венской проституки,
рассказанная ею самой
Кроме того, эротическая литература как никакая иная является «индикатором» мастерства автора – нужно быть виртуозом Слова, чтобы создавать настоящую эротическую литературу. Если в других жанрах слово является всего лишь инструментом точной передачи смысла, то в эротической литературе оно, помимо этого, является еще и средством, позволяющим читателю испытать описываемые эмоции, стать чувственно-физиологически сопричастным совершаемому на страницах действию. И тут любая «зазубрина» инструмента может уничтожить то, ради чего затевалось повествование, обрушить нарастающие эмоции читателя и вызвать у него разочарование сродни сексуальной фрустрации. Кроме того, в эротической литературе, как ни в какой иной, читатель выступает соавтором, ибо он во время чтения созидает дополнительный эмоциональный фон эротического возбуждения, позволяющий пережить волнение, которого человек может быть лишен в реальной жизни.
Как в любом жанре, в эротической литературе есть пограничные и досадные крайности, в которые впадают авторы. Это либо излишняя физиологичность в описании интимной близости, либо – бесконечные описания чувств, порой раздражающие читателя, уставшего ждать действия на фоне бесконечно длящегося томления, не позволяющего страсти найти выход, а читателю – испытать эмоциональный катарсис. И лишь те произведения, в которых соблюдено равновесие обоих подходов к отображению человеческой сексуальности – гармоничное сочетание описания и чувств, и действий – можно причислить к настоящей эротической Литературе.
Можно сколько угодно вздыхать, что автор писал так, как писал, а не иначе, однако мы имеем дело с уже свершившимся фактом. И одна из важнейших задач, стоящих перед Институтом соитологии, – публиковать тексты, чтобы читатель получил объективное представление о том, как воспринимали и описывали потаенную часть жизни в разные времена и в разных культурах.
Благодаря переводу Евгения Воропаева, который сумел передать и безыскусный язык героини, и аромат эпохи, цикл романов о жизни «женщины для утех» Жозефины Мутценбахер теперь становится доступным и искушенному российскому читателю.
Соитолог Неонилла Самухина
к первому русскому изданию
«…да, мой дорогой, человек – всего лишь очень привязанная к мелочам бестия».
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
История жизни венской проституки,
рассказанная ею самой
Кроме того, эротическая литература как никакая иная является «индикатором» мастерства автора – нужно быть виртуозом Слова, чтобы создавать настоящую эротическую литературу. Если в других жанрах слово является всего лишь инструментом точной передачи смысла, то в эротической литературе оно, помимо этого, является еще и средством, позволяющим читателю испытать описываемые эмоции, стать чувственно-физиологически сопричастным совершаемому на страницах действию. И тут любая «зазубрина» инструмента может уничтожить то, ради чего затевалось повествование, обрушить нарастающие эмоции читателя и вызвать у него разочарование сродни сексуальной фрустрации. Кроме того, в эротической литературе, как ни в какой иной, читатель выступает соавтором, ибо он во время чтения созидает дополнительный эмоциональный фон эротического возбуждения, позволяющий пережить волнение, которого человек может быть лишен в реальной жизни.
Как в любом жанре, в эротической литературе есть пограничные и досадные крайности, в которые впадают авторы. Это либо излишняя физиологичность в описании интимной близости, либо – бесконечные описания чувств, порой раздражающие читателя, уставшего ждать действия на фоне бесконечно длящегося томления, не позволяющего страсти найти выход, а читателю – испытать эмоциональный катарсис. И лишь те произведения, в которых соблюдено равновесие обоих подходов к отображению человеческой сексуальности – гармоничное сочетание описания и чувств, и действий – можно причислить к настоящей эротической Литературе.
Можно сколько угодно вздыхать, что автор писал так, как писал, а не иначе, однако мы имеем дело с уже свершившимся фактом. И одна из важнейших задач, стоящих перед Институтом соитологии, – публиковать тексты, чтобы читатель получил объективное представление о том, как воспринимали и описывали потаенную часть жизни в разные времена и в разных культурах.
Благодаря переводу Евгения Воропаева, который сумел передать и безыскусный язык героини, и аромат эпохи, цикл романов о жизни «женщины для утех» Жозефины Мутценбахер теперь становится доступным и искушенному российскому читателю.
Соитолог Неонилла Самухина
к первому русскому изданию
Австрийской литературе рубежа XIX–XX вв. свойственен неповторимый нигде в других культурах и литературах дуализм – сочетание полной эротической откровенности с удивительно человечной наивностью. Это отмечается в творчестве Стефана Цвейга, Леопольда фон Захер-Мазоха, Германа Бара, Петера Альтербаума, Хуго фон Гофмансталя и др.
Данная книга является не просто образчиком австрийской эротической литературы означенного периода, излагающей простодушным языком самые откровенные подробности интимной жизни героев, но она еще и представляет собой грандиозную литературную мистификацию, так как большинство критиков уверены, что под псевдонимом Жозефины Мутценбахер скрывается Феликс Зальтен – автор знаменитой сказки «Олененок Бемби» и многих других детских и взрослых книг.
Эта книга, как и трилогия в целом, адресована искушенному читателю не моложе 18 лет.
Этой же ночью, когда отец спал, она вышла к нему в сорочке, забралась к Роберту в кровать, уселась верхом на него и воткнула в себя его маленький хобот. Роберт лежал на спине и не шевелился. Но когда титьки мачехи оказались прямо перед его лицом, он схватил их и принялся играть ими, а она склонилась ещё ниже, чтобы он мог брать в рот то одну, то другую её грудь. Ему это очень понравилось и он сношался с мачехой до тех пор, пока та не достигла пика и не рухнула тяжело на него всем телом.
Мы прониклись к нему огромным почтением, когда он рассказал эту историю, и все готовы были опять совокупляться, ибо во всём этом деле нас больше всего заинтересовало находиться сверху. Однако Роберт заявил нам, что есть и другие позиции. Он-де сношал мачеху и сзади, и я отметила, что это очень приятно, ведь он меня тоже уже так попользовал. Анна и Мицци загорелись желанием полежать сверху. Анна для этой цели выбрала себе Франца, потому что его колбаска оказалась единственной, которая подходила ей по размеру, а Мицци предстояло пройти «верховые» испытания со своим братом Полдлем. Я тоже с удовольствием бы к ним присоединилась, однако у Роберта и у Фердля не стоял столбик, и тогда я снова начала лизать Фердля, пока он не позволил мне на себя взобраться и не обточил мне расселину так, что на меня накатило.
Вскоре после этих событий Анна и Фердль перебрались с отцом на другую квартиру. Теперь мы с Францем остались одни. Мы никогда не совокуплялись, поскольку из-за Лоренца и матери не могли вести себя в нашей квартире настолько вольготно и без стеснения. Я, как уже было сказано, спала в родительской комнате, и увлекалась тем, что тайком за ними подсматривала. Довольно часто мне приходилось слышать, как скрипит кровать, как пыхтит отец и стонет мать, однако в темноте не могла ничего разобрать. Всякий раз меня охватывало сильное возбуждение, и тогда я принималась пальцем играть в своей раковине, так что со временем приобрела навык достаточно хорошо удовлетворять себя самостоятельно.
Часто я также слышала очень тихие разговоры. Однажды вечером, а дело было в субботу, отец явился домой, когда все мы уже спали. Я проснулась и заметила, что он был навеселе. В комнате горела лампа. Мать поднялась с постели и помогла ему раздеться. Оставшись в одной рубашке, он начал ловить её за груди, мать от него отбивалась, однако он крепко сжал её в своих медвежьих объятиях и прошептал:
– Иди-ка сюда, старуха, раздвинь ноги.
– Угомонись, ты пьян в стельку.
– То, что я пьян, ничего не значит…
Мой отец был сильным мужчиной, с огромными усами и необузданностью во взгляде. Я увидела, как он загрёб мать, сорвал с неё ночную сорочку, сжал ей обе груди и швырнул на кровать таким манером, что тут же оказался на ней. Мать раскинула ноги поперек кровати и больше не сопротивлялась. Она только сказала:
Отец же, повозившись на ней, прикрикнул:
– Да ты вставишь его, наконец?! Чёрт подери!
– Сперва погаси свет, неровен час, проснётся кто-нибудь из детей…
Он промычал только:
– А ерунда, они крепко спят.
И остался лежать на ней, а вслед за тем начались его толчки, и я услышала голос матери:
– Ах, как хорошо, послушай, какая большая у тебя сегодня кувалда, ах, помедленнее, лучше медленно вперёд и назад, и как можно глубже, как можно глубже…Теперь быстрее, быстрее… бы-ыстрее… а сейчас брызгай, брызгай, как ты умеешь!! А-а-а-а-а!
Отец издал мощное рычание, и потом оба затихли. Спустя некоторое время они погасили лампу, и вскоре я услышала, как они в два голоса захрапели. Я выскользнула из постели и на цыпочках прокралась к дивану, на котором спал Франц. Он бодрствовал. И хотя со своего места ничего видеть не мог, однако всё слышал. Через мгновение он уже был на мне. Но я перевернулась, улеглась на живот, как научил меня Роберт, и предложила обработать себя сзади. Мы действовали исключительно тихо, и нас никто не услышал. Но я при этом обратила внимание, что ночью и нагишом, как мы оба были, оказалось гораздо приятнее. Отныне мы понемногу совокуплялись, осмеливаясь на это по ночам и чувствуя себя увереннее, поскольку знали, что все спят.
Жозефина Мутценбахер
История жизни венской проституки,
рассказанная ею самой
Соитолог Неонилла Самухина
Предисловие переводчика
к первому русскому изданию
«…да, мой дорогой, человек – всего лишь очень привязанная к мелочам бестия».
О, добр и ты. Не так ли в наше время
В сей блядовской и осторожный век,
В заброшенном гондоне скрыто семя,
Из коего родится человек.
«Образом только людским из людей извергается семя.
Только лишь выбьется вон и своё оно место оставит,
Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела,
В определённых местах накопляясь по жилам, и тотчас
Тут возбуждает само у людей детородные части,
Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье
Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть,
К телу стремятся тому, что наш ум уязвило любовью». [2]
«Избавляя себя от одежды, ты слагаешь ли с нею свой страх? Как пропитанный ядом хитон, облекает сей страх твое тело и, приникнув к нему, отравляет, пусть ты даже на дню десять раз омовенье верши, умащая обильно несчастную плоть. В силах ль страх ты отринуть всецело хоть на два лишь пробега часов убегающей стрелки. А они вот способны!» [3]
Перед нами, читатель, не будем забывать, свидетельство другой эпохи. И в связи с этим любопытно было бы задаться с позиции сегодняшнего дня вопросом: «А что принципиально нового появилось в нашей жизни по сравнению с тою?» Или точнее: «Что изменилось в человеке? Стал ли он нравственнее, цельнее – или, наоборот, циничнее?» Ответ, думается, очевиден.
И, вероятно, не случаен тот факт, что сегодня сеть самых фешенебельных и шикарных борделей австрийской столицы называется именно «Josefine Mutzenbacher». Так реальная Жизнь отдает дань Литературе.
Евгений Воропаев,
Санкт-Петербург, 2004
Говорят, что из молодых проституток получаются к старости хорошие богомолки. Ко мне это не относится. Я очень рано стала проституткой и испробовала всё, что только – в постели, на столах, стульях, скамейках, прижатой к голой каменной ограде, лёжа на траве, в углу тёмной подворотни, в chambresseparees, [4] в вагоне железнодорожного поезда, в казарме, в борделе и в тюрьме – вообще может испробовать женщина, однако я ни в чём не раскаиваюсь. Сегодня я уже в том возрасте, когда утехи, которые может предложить мне мой пол, отошли в область воспоминаний; я богата, я отцвела и очень часто совсем одинока. Но мне не приходит в голову, хотя я и становлюсь всё более благочестивой и набожной, приносить теперь покаяние. Из бедности и нужды, на которые я была обречена от рождения, я смогла выбраться и добилась всего только благодаря своему телу. Без этого жадного, с юных лет загорающегося любым чувственным наслаждением, в каждом пороке детства упражняющегося тела я бы окончательно опустилась, подобно своим подругам, которые умерли в воспитательном доме или зачахли истерзанными и отупевшими пролетарскими жёнами. Я же не задохнулась в грязи предместий. Я получила прекрасное воспитание, которым целиком и полностью обязана исключительно распутству, ибо оно было тем, что привело меня к общению с аристократичными и образованными мужчинами. Я на собственном опыте вскрыла и поняла, что мы, бедные, низкого происхождения женщины, не столь уж виновны, как-то хотели бы нам внушить. Я увидела свет и расширила свой кругозор, и всем этим я обязана своему образу жизни, который называют «порочным». Если сейчас я и описываю на бумаге свою судьбу, то делаю это только для того, чтобы скоротать этим часы одиночества и вызвать, хотя бы в воспоминаниях, то, чего мне недостаёт нынче. Я нахожу это занятие более подходящим, нежели исполненные раскаяния назидательные уроки, которые, вероятно, понравились бы моему духовнику, однако самой мне пришлись бы не по душе и только нагнали бы на меня безграничную скуку. А, кроме того, я нахожу, что жизненный путь подобных мне женщин нигде не описан. Книги, которые я просматривала позднее, ничего не рассказывают об этом. И, возможно, было б совсем неплохо, если бы аристократичные и богатые мужчины, которые развлекаются с нами, которые манят нас и, простодушно верят всем несусветным вещам, услышанным от нас, прочитав эти строки, всё-таки однажды узнали на примере одной из девочек, столь пылко заключаемых ими в объятия, как всё выглядит в действительности, откуда эта девочка родом, что пережила и что думает.
Мой отец был очень бедным подмастерьем шорника, имевшего свою мастерскую в Йозефштадте Mutzenbacher. [5] Мы жили далеко за городом, в Оттакринге, [6] в новом тогда ещё доме, эдакой доходной казарме, которая была сверху донизу заполнена бедняками. Все эти люди имели помногу детей, и летом слишком тесный двор уже не вмещал их ватагу. У меня было два брата, оба на несколько лет меня старше. Отец, мать и мы, трое детей, размещались в одной комнате и кухне, и, кроме того, имели ещё квартиранта, снимавшего у нас койку. Таких квартирантов перебывало у нас по очереди, пожалуй, около полусотни; они приходили и уходили, то мирно, то со ссорами и скандалами, и большинство из них бесследно исчезало так, что мы никогда больше о них ничего не слышали. Я запомнила главным образом только двоих из них. Один, подмастерье слесаря, был смуглым юношей печального вида с совсем маленькими чёрными глазами и лицом, вечно перепачканным сажей. Мы, дети, очень его боялись. Он был всегда молчалив и не говорил ни слова. Помню, однажды он пришёл домой во второй половине дня, когда я находилась в квартире одна. Мне в ту пору минуло пять лет, и я играла на полу комнаты. Мать с обоими мальчишками находилась на Княжеском поле, а отец ещё не вернулся с работы. Слесарь поднял меня с пола и усадил к себе на колени. Я хотела, было, закричать, но он едва слышно сказал:
– Сиди смирно, я тебе ничего не сделаю!
После этого он запрокинул меня на спину, задрал мне юбчонку и принялся рассматривать меня, голой лежавшую перед ним на его коленях. Я очень испугалась, но вела себя тихо. Заслышав шум в коридоре – вернулась моя мать – он быстро ссадил меня на пол и удалился на кухню.
Несколько дней спустя он опять пришёл домой раньше обычного, и мать попросила его приглядеть за мной. Он пообещал и вновь всё время продержал меня у себя на коленях, погрузившись в созерцание моей обнажённой средней части. Он не произносил ни слова, а только неотрывно смотрел в одно место, и я тоже не осмеливалась сказать что-либо. Подобное повторялось, пока он жил у нас, несколько раз. Я ничего не понимала в происходящем и по-детски даже не задумывалась над этим. Сегодня я знаю, что это означало, и часто называю юного слесаря своим первым любовником. О втором квартиранте, снимавшем у нас койку, я расскажу позднее.
Оба моих брата, Франц и Лоренц, были очень непохожими по характеру. Лоренц, старший, был на четыре года старше меня; он всегда был очень замкнутым, погружённым в себя, прилежным и благонравным. Франц, которому насчитывалось лишь на полтора года больше, чем мне, был, напротив, весёлым и держался гораздо ближе ко мне, нежели к Лоренцу.
Мне минуло приблизительно семь лет, когда однажды после обеда мы с Францем отправились в гости к соседским детям. Они тоже были брат и сестра, и постоянно сидели одни, поскольку у них не было матери, а отец проводил целые дни на работе.
Анне в ту пору шёл десятый год; это была бледная, худенькая белокурая девочка с заячьей губой. Её брат Фердль, тринадцатилетний крепко сбитый парнишка, тоже был совершенно светловолосый, однако с румяными щеками и широкоплечий.
Поначалу мы играли совершенно безобидно, когда вдруг Анна сказала:
– Давайте поиграем в папу и маму.
Её брат рассмеялся на это и сказал:
– Ей бы всё только в папу с мамой играть.
Но Анна настояла на своём и, подойдя к моему брату Францу, заявила:
– Итак, ты муж, а я жена.
А Фердль тут же подскочил ко мне, схватил меня за руку и объявил:
– Тогда я, значит, твой муж, а ты моя жена.
Анна немедленно взяла два чехла от диванных подушек, смастерила из них пару грудных младенцев, и одного передала мне.
– Теперь у тебя для этого есть ребёнок, – сказала она.
Я сразу начала укачивать тряпичную куклу, однако Анна и Фердль подняли меня на смех.
– Так дело не пойдёт! Сначала надо ребёнка сделать, потом побыть в положении, потом его родить, и только потом можно нянчить!
Мне, естественно, уже приходилось прежде слышать разговоры о том, что женщины находятся «в положении», что они-де ожидают ребёнка. В аиста я давно уже не верила, а потому, когда видела женщин с огромным животом, понимала, что сие означает, хотя и весьма приблизительно – более точными сведениями и представлениями об этой стороне дела я до сих пор обзавестись ещё не сумела. И мой брат Франц тоже. Поэтому мы беспомощно стояли в полной растерянности, не зная, с чего нам начать эту игру или каким образом в ней участвовать.
Но тут Анна, не теряя времени, подступила к Францу и схватила его за ширинку.
– Ну, давай! – сказала она. – Доставай-ка свой перчик.
С этими словами она расстегнула ему штаны и извлекла «перчик» на всеобщее обозрение.
Фердль и я следили за её действиями: Фердль – со смехом, я – со смешанным чувством любопытства, изумления, ужаса и ещё какого-то особенного, никогда не испытываемого мною возбуждения.
Франц стоял совершенно неподвижно и не понимал, что ему делать. Его «перчик» от прикосновений Анны очень туго поднялся вверх.
