Война и мир. Том 1 (113 стр.)
— Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, — говорила маленькая княгиня, разумеется по-французски, князю Василью, — это не так, как на наших вечерах у Annette, где вы всегда убежите; помните cette chère Annette? [милую Аннет?]
— Oh! C’est la perle des femmes, princesse! [Ах! это перл женщин, княжна!] — обратился он к княжне.
С своей стороны m-lle Bourienne не упустила случая при слове Париж вступить тоже в общий разговор воспоминаний. Она позволила себе спросить, давно ли Анатоль оставил Париж, и как понравился ему этот город. Анатоль весьма охотно отвечал француженке и, улыбаясь, глядя на нее, разговаривал с нею про ее отечество. Увидав хорошенькую Bourienne, Анатоль решил, что и здесь, в Лысых Горах, будет нескучно. «Очень недурна! — думал он, оглядывая ее, — очень недурна эта demoiselle de compagn. [компаньонка.] Надеюсь, что она возьмет ее с собой, когда выйдет за меня, — подумал он, — la petite est gentille». [малютка — мила.]
Старый князь неторопливо одевался в кабинете, хмурясь и обдумывая то, что ему делать. Приезд этих гостей сердил его. «Что мне князь Василий и его сынок? Князь Василий хвастунишка, пустой, ну и сын хорош должен быть», ворчал он про себя. Его сердило то, что приезд этих гостей поднимал в его душе нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос, — вопрос, насчет которого старый князь всегда сам себя обманывал. Вопрос состоял в том, решится ли он когда-либо расстаться с княжной Марьей и отдать ее мужу. Князь никогда прямо не решался задавать себе этот вопрос, зная вперед, что он ответил бы по справедливости, а справедливость противоречила больше чем чувству, а всей возможности его жизни. Жизнь без княжны Марьи князю Николаю Андреевичу, несмотря на то, что он, казалось, мало дорожил ею, была немыслима. «И к чему ей выходить замуж? — думал он, — наверно, быть несчастной. Вон Лиза за Андреем (лучше мужа теперь, кажется, трудно найти), а разве она довольна своей судьбой? И кто ее возьмет из любви? Дурна, неловка. Возьмут за связи, за богатство. И разве не живут в девках? Еще счастливее!» Так думал, одеваясь, князь Николай Андреевич, а вместе с тем всё откладываемый вопрос требовал немедленного решения. Князь Василий привез своего сына, очевидно, с намерением сделать предложение и, вероятно, нынче или завтра потребует прямого ответа. Имя, положение в свете приличное. «Что ж, я не прочь, — говорил сам себе князь, — но пусть он будет стоить ее. Вот это-то мы и посмотрим».
— Это-то мы и посмотрим, — проговорил он вслух. — Это-то мы и посмотрим.
И он, как всегда, бодрыми шагами вошел в гостиную, быстро окинул глазами всех, заметил и перемену платья маленькой княгини, и ленточку Bourienne, и уродливую прическу княжны Марьи, и улыбки Bourienne и Анатоля, и одиночество своей княжны в общем разговоре. «Убралась, как дура! — подумал он, злобно взглянув на дочь. — Стыда нет: а он ее и знать не хочет!»
Он подошел к князю Василью.
— Ну, здравствуй, здравствуй; рад видеть.
— Для мила дружка семь верст не околица, — заговорил князь Василий, как всегда, быстро, самоуверенно и фамильярно. — Вот мой второй, прошу любить и жаловать.
Князь Николай Андреевич оглядел Анатоля. — Молодец, молодец! — сказал он, — ну, поди поцелуй, — и он подставил ему щеку.
Анатоль поцеловал старика и любопытно и совершенно-спокойно смотрел на него, ожидая, скоро ли произойдет от него обещанное отцом чудацкое.
Князь Николай Андреевич сел на свое обычное место в угол дивана, подвинул к себе кресло для князя Василья, указал на него и стал расспрашивать о политических делах и новостях. Он слушал как будто со вниманием рассказ князя Василья, но беспрестанно взглядывал на княжну Марью.
— Так уж из Потсдама пишут? — повторил он последние слова князя Василья и вдруг, встав, подошел к дочери.
— Это ты для гостей так убралась, а? — сказал он. — Хороша, очень хороша. Ты при гостях причесана по-новому, а я при гостях тебе говорю, что вперед не смей ты переодеваться без моего спроса.
Жизнь без княжны марии князю николаю андреевичу несмотря на то что он казалось мало
ПРЕДИСЛОВИЕ К ДЕВЯТОМУ-ЧЕТЫРНАДЦАТОМУ ТОМАМ
Роману «Война и Мир» посвящены шесть томов настоящего издания: 9, 10, 11, 12, 13 и 14.
Томы 9—12 содержат в себе основной печатный текст «Войны и Мира».
Принципы редактирования этого текста диктуются следующими фактическими данными из истории работы Толстого над «Войной и Миром» и истории печатания романа.
Первая публикация текстов из «Войны и Мира» была сделана Толстым в журнале «Русский Вестник» за 1865—1866 гг. под заглавием «Тысяча восемьсот пятый год». Эта публикация обнимает собою две трети первого тома. В дальнейшем Толстой отказался от предварительной публикации отдельных частей своего романа в журнале и сосредоточил свою работу над подготовкой первого издания романа полностью. Для этого издания текст романа, напечатанный в «Русском Вестнике» и составивший впоследствии первую и вторую части первого тома, подвергся большой переработке. Первое издание «Войны и Мира» появилось в 1868—1869 гг. Оно было разбито на 6 томов, а внутри томов на 14 частей и эпилог, состоящий из 2 частей.
Еще не закончилось печатание первого издания «Войны и Мира», как вслед за ним было предпринято второе издание, вышедшее в 1868—1869 гг. Второе издание романа также было разбито на 6 томов, а внутри томов на 15 частей и эпилог из 2-х частей (1 том в этом издании был разделен не на 2, как в первом издании, а на 3 части). Это второе издание настолько быстро следовало за первым, что два последних тома 5 и 6 (3 часть 3 тома и весь 4-й том в нашем издании), печатались с одного набора, причем на обложках и титульных листах части тиража этих томов помечалось, что это «второе» издание. Текст «Войны и Мира» в этом втором издании в пределах первых 4 томов (1 и 2 том и первая и вторая части 3 тома в нашем издании) Толстой подверг незначительным исправлениям во время правки корректур.
Через четыре года после выхода в свет 1-го и 2-го изданий романа, Толстой предпринял третье издание своих сочинений в 8 частях, появившееся в 1873 году. В этом издании «Война и Мир» появилась в значительно исправленном и переработанном виде. Прежде всего эта переработка коснулась внешней структуры романа — в этом издании он впервые был разделен на 4 тома, названные «частями». Внутри каждого тома («части») были устранены деления на части с заменой их сквозной нумерацией глав. Все философские и исторические рассуждения, входившие в 4, 5 и 6 томы 1-го и 2-го изд. (3 и 4 томы нашего издания) в этом новом издании были отнесены в конец 4 тома («части») в виде приложения под заглавием «Статьи о кампании 12-го года» с особыми заглавиями этих статей. А отдельные философские вступления к главам совсем исключены. Весь текст романа подвергся большой стилистической переработке. Все тексты на иностранных языках, большей частью французские, были заменены творческим авторским переводом и включены в текст. Стилистические исправления русского текста романа в значительной мере свелись к устранению различных недочетов 1-го и 2-го издания, замене одних неудачных выражений и слов другими, перестановке отдельных фраз и слов, исправлений ряда неточностей и неясностей языка и стиля, к исправлению опечаток набора первых изданий и т. д. (Характер этих исправлений полностью отражен в печатных вариантах). Как и следовало ожидать бòльшим исправлениям подвергся конец романа, который был написан Толстым в более спешном темпе нежели другие части.
Безусловно, что вся эта работа над изданием 1873 года была произведена Толстым под влиянием критики, которая вскоре после выхода из печати «Войны и Мира» нападала на автора (особенно на 4—5—6 томы — 3 и 4 томы нашего издания) за его философские и исторические воззрения, за неправильное изображение им исторических событий, за неумеренное употребление французского языка и за недоступность книги по цене для небогатых классов.
Следующее, четвертое издание сочинений Толстого, вышедшее в 1880 г. в текстовом отношении и даже по формату повторило третье издание «Войны и Мира» 1873 г.
В 1886 г. вышло два следующих издания «Сочинений графа Л. Н. Толстого», пятое и шестое. Это были первые издания, осуществлявшиеся женой писателя, С. А. Толстой, которой он выдал доверенность на ведение хозяйственных и издательских дел. В первом в пятом издании тексту «Войны и Мира» в значительной мере был возвращен вид 2-го издания 1868—1869 гг., восстановлен французский язык и даны внизу страниц переводы иностранных текстов. Философские и исторические рассуждения помещены в соответствующие главы, части и томы. От третьего издания «Войны и Мира» 1873 г. в пятое издание 1886 г. перешло лишь деление романа на 4 тома, но вместо сквозной нумерации глав внутри каждого тома («части» в изд. 73 г.), здесь было введено деление томов на части, соответствующие 2 изд. «Войны и Мира» 1868—1869 гг. — роман был разделен на 15 частей с эпилогом, состоящим из 2 частей.
Жизнь без княжны марии князю николаю андреевичу несмотря на то что он казалось мало
Отечественная война и мир отечества
Этого писателя мы знаем со школы. Одно из первых произведений русского классика, которое мы прочли, будучи еще детьми, был маленький рассказ «После бала». Два образа, две ипостаси одного и того же лица бравого полковника, кавалера и мордобойца. Два человека или один, в котором по-русски намешано слишком много? Или — как бы мы сказали сейчас — здесь социальные проблемы общества? Но, может быть, впервые у маленького читателя после «Серой шейки» Мамина-Сибиряка сердчишко царапнет жалость — вот какой писатель! — а Толстой его тронет позже.
Лев Николаевич Толстой родился в 1828 году, в знаменитом месте (вернее, это место стало знаменитым после его рождения), вырос там и всю жизнь прожил в имении, доставшемся ему от предков-аристократов, — в Ясной Поляне; воевал, и «Севастопольские рассказы» — первое произведение, прославившее молодого Толстого. Великие писатели, как правило, дебютируют произведением, название которого сразу возникает у всех на устах. Так было и с «Севастопольскими рассказами». Это о войне, которую Россия вела с Турцией, а на самом деле с целой коалицией европейских государств. Европейской технике и привычному казнокрадству в России мы смогли противопоставить только русский дух, поразительное терпение, смелость и стойкость. Тер петь до поры — это наша национальная особенность. И умирать за Родину и за идею тоже. Об этом рассказы, которые Толстой написал, когда ему было двадцать семь лет. Он сам сидел в окопах, подвергался опасности, рисковал, как и все, в этом русском городе — Севастополе — жизнью. Это особенность больших писателей — писать о том, что они знают, что пережили. Запомним, и пусть это всплывет в нашей памяти, когда будем читать военные сцены «Войны и мира» — о войне, на которой Л.Н. Толстой никогда, естественно, не был, потому что родился позже. Не все, оказывается, в этом произведении написано «со слов», по рассказам очевидцев (они к моменту написания романа были еще живы), по мемуарам. «Севастопольским рассказам» (они вышли в 1855 году) сопутствовал такой оглушительный успех, оттого что была в них одна удивительная особенность — войну Лев Толстой написал так, как никто из русских писателей ее прежде не писал, в таком ракурсе и с такими подробностями, какими раньше литература не владела. Если пользоваться языком современных телевизионных аннотаций, то здесь были самые крупные планы. Для читателя эта война стала не далекой и книжной, ведущейся где-то на окраинах империи, — войну придвинули к его лицу.
Потом, после своего оглушительного дебюта, Лев Толстой написал много рассказов, романов, пьес, повестей, и о каждом из этих произведений, по мере их выхода, говорила читающая Россия. Надо, правда, иметь в виду, что понятие «читающая Россия» в то, толстовское, время было не так уж велико. Но это свойство важных, касающихся жизни идей — они неизвестно каким образом распространяются по всей территории страны, где только обитает народ.
Жизнь Л.Н. Толстой прожил долгую, и если в ее начале даже не было еще электричества, то о его смерти в 1910 году на станции Астапово сообщили уже по телеграфу. Замечено, что технический прогресс идет значительно быстрее, нежели развитие духовно-нравственной сферы. А может быть, в наше время духовно-нравственная сфера подвержена регрессу?
Со школьных лет мы знаем также, что Л.Н. Толстой был графом, принадлежал к аристократии, к высшему сословию, но мы также помним его портрет, висящий в Третьяковской галерее, где великий писатель изображен в крестьянской блузе. Мы знаем, что он пахал землю, рубил дрова, любил крестьянскую жизнь и понимал ее. В нем совместилось всё, чем богата была русская жизнь его поры. Он хорошо знал ее. Недаром другой великий русский человек, В.И. Ленин, одну из самых известных своих статей, посвященных восьмидесятилетнему юбилею писателя, назвал «Лев Толстой как зеркало русской революции», это значит — как зеркало русской жизни. Хотелось бы также заметить, что соображение это высказано не просто политиком, а человеком, очень хорошо знавшим русскую жизнь, сидевшим в русских тюрьмах, проехавшим пол-Сибири на лошадях, несколько лет в этой самой Сибири прожившим и написавшим лучшую по тем временам книгу об экономике и в первую очередь об экономике крестьянского хозяйства. Крестьяне были основными читателями России. Книга называлась «Развитие капитализма в России». Противоречия этого времени — оно называлось еще пореформенным, потому что реформа 1861 года отменила крепостную зависимость и дала толчок развитию капитализма — и описывал Л.Н. Толстой во многих своих повестях, рассказах и драмах. Одно из них, «Власть тьмы», наиболее часто идет на современной сцене. Мы, конечно, понимаем, что идет лишь потому, что в ней выразились некоторые характеры и положения, созвучные нашему времени.
Если взять кусочек металла или дерева и распылить его, раздробить, а можно взять кусочек алмаза и тоже его разбить — то в пылинке того и другого мы найдем тот же алмаз, то же железо, то же дерево. Можно сравнить это со свойством великих писателей: что бы они ни писали, в каждом произведении есть частица их сущности. Суть Льва Толстого, отражавшаяся в любом его произведении, — суть русской жизни и русской истории. При слове «история» читатель, наверное, уже понял, что дальше разговор пойдет о романе «Война и мир», совершенно новом в мировой литературе типе произведения. «Войну и мир» называют эпопеей, т. е. произведением, которое охватывает большой отрезок жизни народа и где действуют все слои общества. Естественно, все это не следует представлять слишком буквально: нет здесь никакого «представительства» от каждого «слоя», нет никакой пропорции в статистике. Литература — это не слоеный пирог, она оперирует выдумкой, пригрезившейся автору реальностью, которая, вырастая из жизни, являет собой некую суперреальность, более точно отражающую жизнь, нежели зеркало. А в романе князей больше, чем крестьян. Но ведь было время, когда и князья, и крестьяне, и прибалтийские немцы, и грузинские дворяне в первую очередь называли себя православными и русскими людьми.
«Что такое «Война и мир»? — писал Толстой, обращаясь к первым читателям своего произведения. — Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось».
«Войну и мир», наверное, в наше телевизионное время не надо представлять — содержание этого романа известно и по учебникам, и по первому нашему взволнованному чтению, и по двум фильмам — знаменитому американскому с замечательной актрисой Одри Хепберн в роли Наташи, и по гениальному, поставленному великим русским режиссером Сергеем Бондарчуком, сыгравшим в фильме роль Пьера Безухова.
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Толстой Лев Николаевич
Книга «Война и мир. Первый вариант романа»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
Разговор шел общий и оживленный благодаря голоску и губке маленькой княгини. Она оживилась совершенно. Она встретила князя Василия с тем приемом шуточки, который часто употребляется болтливо-веселыми людьми и который состоит в том, что между человеком, с которым так обращаются, и собой предполагают какие-то давно установившиеся шуточки и веселые, и отчасти не всем известные забавные воспоминания, тогда как никаких таких воспоминаний нет, как их и не было между маленькой княгиней и князем Василием. Князь Василий охотно поддался этому тону. Маленькая княгиня вовлекла в это воспоминание никогда не бывших смешных происшествий и Анатоля, которого она почти не знала. Мадемуазель Бурьен тоже разделила эти общие воспоминания, и даже княжна Марья с удовольствием почувствовала и себя втянутою в это веселое воспоминание.
— Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, — говорила маленькая княгиня, разумеется, по-французски, князю Василию, — это не так, как на наших вечерах у Анет, где вы всегда убежите. Помните эту милую Анет?!
— А, да вы мне не подите говорить про политику, как Анет!
— А наш чайный столик?
— Отчего вы никогда не бывали у Анет? — спросила маленькая княгиня у Анатоля. — О! Я знаю, знаю, — сказала она, подмигнув, — ваш браг Ипполит мне рассказывал про ваши дела. О! — Она погрозила ему пальцем. — Еще в Елисейских полях ваши проказы знаю!
— А он, Ипполит, тебе не говорил? — сказал князь Василий, обращаясь к сыну и хватая за руку княгиню, как будто она хотела убежать, а он едва поспел удержать ее, — а он тебе не говорил, как он иссыхал по милой княгине и как она выгоняла его из дома?
— Ах! Это перл женщин, княжна! — обратился он к княжне.
И они стали вспоминать князя Андрея, и когда еще он был ребенком у Курагиных.
Со своей стороны мадемуазель Бурьен не упустила случая при слове «Елисейские поля» вступить в общий разговор воспоминаний.
— Ах, Елисейские поля, — сказала она. — А ограда в Тюильри, князь, — обратилась она с грустью воспоминаний к Анатолю.
Увидав хорошенькую Бурьен, он успокоился насчет того, что будет весело. «А, и тебе хочется? — подумал он, оглядывая ее. — Что же, недурна. Пускай она ее с собой возьмет, когда выйдет замуж, — подумал он про княжну. — Девочка недурна».
Старый князь неторопливо одевался в кабинете, хмуро обдумывая то, что ему делать. Приезд этих гостей сердил его. «Что мне князь Василий и его сынишка? Князь Василий болтунишка пустой, ну, а сынок теперешний франтик должен быть». Это все ничего; но сердило его то, что приезд поднимал в его душе нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос, и вопрос, насчет которого старый князь всегда сам себя обманывал. Вопрос в том, решится ли он когда-либо для того, чтобы княжна Марья могла испытать счастье семейной жизни, расстаться с нею и отдать ее мужу. Этот вопрос лежал в самой глубине сознания старого князя, и он никогда его себе прямо не решался ставить, зная вперед, что он ответил бы, как всегда, по справедливости, а справедливость противоречила не чувству, а всей возможности жизни. Жизнь без княжны Марьи князю Николаю Андреичу, несмотря на то, что, живя с ней, он ее мучил всеми зависящими от него средствами, жизнь без нее была немыслима для старого князя. Он не ставил себе главного вопроса, но бездна рассуждений, относившихся к нему, не выходили у него из головы. «И к чему ей выходить замуж? Наверно, быть несчастной. Вон Лиза за Андреем, лучше теперь, кажется, трудно найти, а разве она довольна своей судьбой? И кто ее возьмет за нее? Дурна, неловка. Возьмут за связи, за богатство, так не на радость, и разве не живут так…» Но князь Василий привез прямо сына, прямо высказал свое желание. Имя, положение в свете было приличное, и вопрос должен был быть поставлен. «Что ж, я непрочь, — говорил сам себе князь (но сердце падало у него в груди при одной мысли о разлуке с дочерью), — но пусть он будет стоить ее. Вот это-то мы и посмотрим».
— Это-то мы и посмотрим, — проговорил он вслух, и с этими словами, повертывая крышку табакерки, вышел в гостиную. — Это-то мы и посмотрим.
И он, как всегда, бодрыми шагами вошел в гостиную, быстро окинул глазами всех, заметил и перемену платья маленькой княгини, и ленточку Бурьен, и уродливую прическу княжны Марьи, и улыбки Бурьен и Анатоля, и одиночество своей княжны с этой прической. «Убралась как дура! — подумал он, злобно взглянув на дочь. — Стыда нет! А он ее и знать не хочет!»
Он подошел к князю Василию.
— Ну, здравствуй, мой друг, очень рад тебя видеть.
— Для мила дружка семь верст не околица, — говорил князь Василий, как всегда, фамильярный и с князем Николаем Андреевичем. — Вот мой второй, прошу любить и жаловать.
Князь Николай Андреич оглядел Анатоля.
— Толст, толст! — сказал он. — А то молодец бы был, ну, поди поцелуй меня, — и он подставил ему щеку.
Анатоль поцеловал старика и любопытно и совершенно спокойно смотрел на него, ожидая, скоро ли произойдет от него обещанное отцом смешное. Когда он сказал «толст, толст», Анатоль засмеялся.
Князь Николай Андреич сел на свое обычное место в угол дивана, подвинул к себе кресло для князя Василия и стал расспрашивать о политических делах, новостях. Он слушал с вниманием, с удовольствием рассказ князя Василия, но беспрестанно взглядывал на княжну Марью.
— Так уж из Потсдама пишут? — повторил он последние слова князя Василия и вдруг, встав, подошел к дочери.
— Это ты для гостей так причесалась? А? — сказал он. — Хороша, очень хороша. Ты при гостях причесана по-новому, а я при гостях тебе говорю, что вперед не смей ты переодеваться без моего спроса.
— Это я, отец, виновата, — сказала маленькая княгиня.
— Вам полная воля-с, — сказал князь Николай Андреевич, расшаркиваясь перед невесткой, — а ей уродовать себя нечего, — и так дурна.
И опять сел на место, как будто не обращая более внимания на до слез доведенную дочь.
— Напротив, эта прическа очень идет княжне, — сказал Анатоль, у которого были правило и привычка пользоваться всяким случаем, чтоб говорить приятное женщинам. Княжна радостно покраснела. Она была благодарна отцу за вызванное им слово от Анатоля.
— Ну, батюшка, молодой князь, как его зовут? — отец обратился к Анатолю. — Поди сюда, поговорим, познакомимся. — В голосе Николая Андреича была ласковость, но княжна Марья и мадемуазель Бурьен знали, что ласковость эта заключала что-нибудь нехорошее. Действительно, князю нужно было проэкзаменовать Анатоля и постараться выказать его перед дочерью в самом невыгодном свете.
«Вот когда начинается потеха», — подумал Анатоль и с насмешливо-веселой улыбкой подсел к старому князю.
— Ну, вот что, вы много путешествовали, мой милый, за границей воспитывались не так, как нас с твоим отцом дьячок грамоте учил, скажите мне, вы теперь служите?
— В конной гвардии. — Анатоль едва удерживался от смеху.
— Что ж, вы во фронте?
— Да, я до сих пор во фронте.
— Что же вы за границу с полком не пошли?
— Так, не пришлось, князь.
— А моему сыну пришлось. Все, небось, о Париже сожалеешь? Ведь ты их там воспитывал, князь Василий? А?
— Как не сожалеть, князь, — Анатоль фыркнул от смеха.
— Ну, в мое время я из Парижа в Лысые Горы просился. Да нынче все другое. Ну, пойдем ко мне. — Он взял князя Василия под руку и повел в кабинет.
В кабинете князь Василий с своей небрежностью сумел завести разговор о деле.
— Что ж ты думаешь, — сердито сказал старый князь, — что я ее держу, не могу расстаться? Вообразят себе! — проговорил он сердито, хотя никто не воображал ничего. — Мне хоть завтра! Только скажу тебе, что я своего зятя знать хочу лучше. Я завтра при тебе спрошу у нее, хочет она, тогда пусть он поживет. Пускай поживет, я посмотрю. — Князь фыркнул. — Пускай выходит, мне все равно, — закричал он тем пронзительным голосом, которым он кричал при прощанье с сыном.
— Я вам прямо скажу, — сказал князь Василий тоном хитрого человека, убедившегося в ненужности хитрости перед проницательностью собеседника. — Вы ведь насквозь людей видите. Анатоль не гений, но честный, добрый малый, прекрасный сын и родной. Это так.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Война и мир. Том 1
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
Лев Николаевич Толстой
ВОЙНА И МИР
– Еh bien, mon prince. Genes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous previens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocites de cet Antichrist (ma parole, j’y crois) – je ne vous connais plus, vous n’etes plus mon ami, vous n’etes plus мой верный раб, comme vous dites. [ Ну, что, князь, Генуа и Лукка стали не больше, как поместьями фамилии Бонапарте. Нет, я вас предупреждаю, если вы мне не скажете, что у нас война, если вы еще позволите себе защищать все гадости, все ужасы этого Антихриста (право, я верю, что он Антихрист) – я вас больше не знаю, вы уж не друг мой, вы уж не мой верный раб, как вы говорите. ] Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur, [ Я вижу, что я вас пугаю, ] садитесь и рассказывайте.
«Si vous n’avez rien de mieux a faire, M. le comte (или mon prince), et si la perspective de passer la soiree chez une pauvre malade ne vous effraye pas trop, je serai charmee de vous voir chez moi entre 7 et 10 heures. Annette Scherer».
[ Если y вас, граф (или князь), нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает, то я буду очень рада видеть вас нынче у себя между семью и десятью часами. Анна Шерер. ]
– Dieu, quelle virulente sortie [ О! какое жестокое нападение! ] – отвечал, нисколько не смутясь такою встречей, вошедший князь, в придворном, шитом мундире, в чулках, башмаках, при звездах, с светлым выражением плоского лица. Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состаревшемуся в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую лысину, и покойно уселся на диване.
– Avant tout dites moi, comment vous allez, chere amie? [ Прежде всего скажите, как ваше здоровье? ] Успокойте друга, – сказал он, не изменяя голоса и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.
– Как можно быть здоровой… когда нравственно страдаешь? Разве можно оставаться спокойною в наше время, когда есть у человека чувство? – сказала Анна Павловна. – Вы весь вечер у меня, надеюсь?
– А праздник английского посланника? Нынче середа. Мне надо показаться там, – сказал князь. – Дочь заедет за мной и повезет меня.
– Я думала, что нынешний праздник отменен. Je vous avoue que toutes ces fetes et tous ces feux d’artifice commencent a devenir insipides. [ Признаюсь, все эти праздники и фейерверки становятся несносны. ]
– Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, – сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.
– Ne me tourmentez pas. Eh bien, qu’a-t-on decide par rapport a la depeche de Novosiizoff? Vous savez tout. [ Не мучьте меня. Ну, что же решили по случаю депеши Новосильцова? Вы все знаете. ]
– Как вам сказать? – сказал князь холодным, скучающим тоном. – Qu’a-t-on decide? On a decide que Buonaparte a brule ses vaisseaux, et je crois que nous sommes en train de bruler les notres. [ Что решили? Решили, что Бонапарте сжег свои корабли; и мы тоже, кажется, готовы сжечь наши. ] – Князь Василий говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов.
Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.
В середине разговора про политические действия Анна Павловна разгорячилась.
– Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницей Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во что я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника… На кого нам надеяться, я вас спрашиваю?… Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту. Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Что они сказали Новосильцову?… Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и всё хочет для блага мира. И что они обещали? Ничего. И что обещали, и того не будет! Пруссия уж объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него… И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Cette fameuse neutralite prussienne, ce n’est qu’un piege. [ Этот пресловутый нейтралитет Пруссии – только западня. ] Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!… – Она вдруг остановилась с улыбкою насмешки над своею горячностью.
– Я думаю, – сказал князь улыбаясь, – что ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?
– Сейчас. A propos, – прибавила она, опять успокоиваясь, – нынче у меня два очень интересные человека, le vicomte de MorteMariet, il est allie aux Montmorency par les Rohans, [ Кстати, – виконт Мортемар, ] он в родстве с Монморанси чрез Роганов, ] одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом l’abbe Morio: [ аббат Морио: ] вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем. Вы знаете?
– А! Я очень рад буду, – сказал князь. – Скажите, – прибавил он, как будто только что вспомнив что-то и особенно-небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главною целью его посещения, – правда, что l’imperatrice-mere [ императрица-мать ] желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? C’est un pauvre sire, ce baron, a ce qu’il parait. [ Этот барон, кажется, ничтожная личность. ] – Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Феодоровну старались доставить барону.
Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, что угодно или нравится императрице.
– Monsieur le baron de Funke a ete recommande a l’imperatrice-mere par sa soeur, [ Барон Функе рекомендован императрице-матери ее сестрою, ] – только сказала она грустным, сухим тоном. В то время, как Анна Павловна назвала
