жизнь без веры это

Православная Жизнь

На эту тему размышляет управляющий делами УПЦ митрополит Антоний (Паканич).

Вера – начало любого дела и начало спасения человека. Вера – эта та сила, исключительно благодаря которой возможно духовное исцеление человека и физическое. Без веры никакого исцеления не бывает, это некая обязательная гарантия нашего исцеления.

Мы знаем, что человек получает телесное выздоровление, если примет соответствующие медикаменты, пройдет определенные процедуры, последует советам врача. Но в то же время известно, что не сами медикаменты и процедуры побеждают наши болезни – лекарства только дают толчок организму, нужную силу, чтобы он укрепился и победил недуг. Очевидно, что в деле исцеления основная роль отводится не лекарствам, а организму.

Таким же образом все происходит и с душой. Именно вера нам дает возможность победить грех, страсти, дурные привычки, одолевающие нас, и очистить душу для воздействия благодати Божьей. Именно вера дает Богу возможность совершить над нами чудо исцеления.

Возникает вопрос: где нам взять такую веру?

Безусловно, это дар Божий. Но от человеческих усилий тоже многое зависит. Если мы будем стараться быть верными в малом, то сможем милостью Божьей получить в дар силу настоящей, спасительной, исцеляющей веры. Будучи верными своей семье, друзьям, своим идеалам и своим принципам, мы укрепляемся в вере во Христа. Пусть это нелегко, но путь осилит идущий.

Важно сызмальства воспитывать в вере своих детей, учить их верности, тогда им легче будет во взрослой жизни отстаивать свои взгляды и убеждения, встать на защиту слабого или невиновного. И если мы будем внимательны к себе, если будем верны Божьим заповедям, которые приняли, и попытаемся соблюдать их, то поистине станем обладателями веры, способной изменить мир. Однако для этого нужно в первую очередь изменить самих себя. Следует помнить, что только вера, подкрепленная добрыми делами, может изменить нашу жизнь.

Источник

О людях без веры

Личная этика и ее отсутствие

В этот раз о странном и неожиданном. Об одной тонкой душевной материи, о которой не пишут в учебниках психологии.

Отсылки к чему-то подобному есть у Кастанеды и, кажется, звучат где-то в самурайских наставлениях. Есть об этом и в Библии, и, наверняка, оно прослеживается в священных текстах всех прочих религиозных традиций, построенных на вере, потому что статья именно об этом — о вере.

Но речь не о вере в Бога, хотя это частный случай того самого явления, которое хочется попробовать разъяснить. Речь о вере вообще — о том, что происходит с человеком, когда он во что-нибудь верит и проживает жизнь в согласии с этой верой, и что с ним творится, когда он ни во что не верит или отказывается брать на себя ответственность за свои собственные убеждения, и жизнь его расходится с мировоззрением.

Жизнь — штука загадочная, не ставящая перед человеком каких-либо определенных задач и не предполагающая каких-либо однозначных ответов. Жить можно и так, и сяк, и этак. Все профессии важны, все профессии нужны… даже если профессия эта — лежание перед телевизором на диване.

Каждый человек, однако, имеет в глубине своей души те или иные убеждения — его собственное определение правильного образа жизни, его собственное определение добра и зла. И если случается так, что эти убеждения в целом соответствуют общепринятым, то человеку живется чуть проще — ему хотя бы не приходится отстаивать свою веру в чужих глазах. Если же внутренние установки расходятся с тем, что проповедуется окружающими его людьми, человек в беде: ему придется с боем отстоять свое право на отличие, или же быть раздавленным неврозом.

Но еще хуже и опаснее ситуация, когда человек не отдает себе отчета в своих собственных убеждениях или отказывается принять их всерьез и привести свою жизнь в соответствие с ними. Оглянитесь на людей, которые вызывают у вас восхищение своим характером. Обратите внимание, что это всегда люди с твердыми и четко сформулированными убеждениями, которые они отстаивают практически любой ценой. И оглянитесь на людей, которые вызывают у вас чувство неловкости, если не презрения, — там вы обнаружите отсутствие всякого внутреннего стержня, внятных убеждений и нежелание придерживаться какой-либо устойчивой линии в жизни. Первые всю жизнь следуют одним курсом, вторые — всю жизнь лавируют и меняют направление. Первые всю жизнь за что-то сражаются, вторые всю жизнь дезертируют.

Возможно, дело в воспитании. Возможно, это какая-то предрасположенность. Возможно, чистая случайность. Однако с уверенностью можно сказать, что никто не обречен быть дезертиром, и любой человек, как бы он ни застрял в политике избегания, может прояснить для себя свои собственные ценности и привести свою жизнь в соответствие с ними. И только тогда он сможет ощутить удовлетворение человека, который знает, зачем он живет, и может без стыда смотреть в глаза своему отражению в зеркале.

В значительной степени отсутствие личной веры — это проявление инфантилизма, о котором была речь в недавней статье. По сути, это тот самый добровольный отказ от развития в надежде облегчить себе таким образом существование. Но цена этого выбора — невроз и хроническое недовольство собой. И никакая психотерапия чудесным образом этот невроз не вылечит — исцелиться можно только ценой принятия полной ответственности за свои убеждения.

Другой широко распространенный сценарий, при котором происходит отказ от воплощения в жизнь собственных убеждений, — это преждевременное знакомство с философией вообще и, в особенности, с философией дзен и адвайты. Пришедшая с Востока идея о том, что все происходит само по себе и ничто не имеет значения, используется инфантильным сознанием, как аргумент в пользу своей стратегии вечного убегания. Причем сама эта идея не становится убеждением, не превращается в глубокую личную веру, а служит лишь оправданием, которое достается из кармана только, когда надо в очередной раз чем-то подкрепить свой самообман.

И то же самое происходит с людьми, которые «верят» в Бога только для того, чтобы оправдывать собственное безволие и нежелание нести ответственность за свою жизнь. Но это не значит, что все верующие таковы, и что в этом удел любой веры вообще. Истинная вера в Бога или любая другая глубокая вера в те или иные жизненные принципы — это деятельная и действенная практика, последовательное и терпеливое выполнение которой, выводит человека на новый уровень сознания, заставляет его взрослеть и с каждым новым усилием становиться мудрее.

Философские идеи об относительности добра и зла ни в коем случае не должны использоваться в качестве приправы «по вкусу». Либо все, либо ничего. Либо надо раз и навсегда признать, что нет никакого зла и никакого добра, либо выкинуть из головы все эти философствования. Ноль или единица, и никаких дробных чисел. И то же самое с идеями о свободе воли и ее отсутствии — они обретают смысл только в черно-белом варианте. Либо свобода есть, либо ее нет. Никаких промежуточных оттенков. И любые компромиссные варианты в обсуждении этих тем — это и есть очевиднейший признак того, что они используются только для самооправдания. А попробуйте-ка обойтись без компромиссов, и вы обнаружите, что это гораздо сложнее и болезненнее.

Такие масштабные по своему воздействию на психику идеи тоже могут быть предметом искренней глубокой веры. Все религии построены на этом принципе. Однако очень мало людей на свете, которые действительно могут так верить — для этого нужна особая предрасположенность. Именно поэтому даже в самых отдаленных, закрытых от посторонних глаз монастырях крайне редко можно встретить человека, который целиком и полностью посвятил свою жизнь служению Богу. Большинство же верующих верят в Бога делают это только от случая к случаю — кто-то чаще, кто-то реже. Тотальная и безоговорочная вера в Бога — это подвиг, на который способны очень немногие, и процент святых среди общей массы верующих указывает именно на это.

А всем остальным остается два пути: прожить свою жизнь безо всякой веры вообще или же выстроить (а точнее — осознать и признать) свою собственную систему верований и прожить жизнь в согласии с ней. Первые никогда по-настоящему не поймут, о чем говорят философы и мудрецы, и проживут скучную жизнь, лишенную всякого вкуса, у вторых же будет хороший шанс самим стать мудрецами… но, только если они не отступятся от своей веры и будут сражаться за нее в полную силу.

Добро и зло относительны. Свободы воли нет. Но если нет возможности по-настоящему сделать это верой всей своей жизни, то единственный способ прийти к настоящему осознанию этих идей — вступить в схватку и отстоять свою веру в добро и свободу волеизъявления. Чтобы прийти к смирению, нужно сразиться против всякого смирения. Чтобы осознать, что нет никакого добра и зла, нужно приложить все возможные усилия, чтобы доказать, что они есть. Чтобы осознать отсутствие свободы воли, нужно приложить всю возможную волю, чтобы продемонстрировать свою свободу.

Добро должно сразиться со злом: только так человек может повзрослеть, только так он может прийти к согласию с собой, только так он может быть счастлив простым земным счастьем. Сражение должно состояться, потому что, если этого не происходит, то не происходит вообще ничего. Все развитие построено на этом антагонизме, и если человек отказывается принять деятельное участие в этой вечной битве добра и зла, происходящей в декорациях его собственной жизни, то он так навсегда и застревает на этапе звериного бессмысленного и бессознательного существования.

И здесь не важно, на чьей именно стороне выступает человек: на стороне общепринятого добра или общепринятого зла. В конце концов, человек должен выступить на стороне своей собственной веры, даже если она кардинально расходится с тем, во что верят все вокруг. Потому что собственная вера и собственные убеждения — это единственное добро на свете. Никакого иного универсального добра не существует.

Добро всегда субъективно, иррационально и недоказуемо. И если в какое-то добро верит больше людей, это не делает данное конкретное добро более объективным. Добро и зло — это всегда предмет личной веры, и вопрос только в том, готов ли человек эту свою веру отстаивать и за нее умереть, ясно при этом осознавая, что это всего лишь вера. Если нет, то он обречен навсегда остаться ребенком и, умирая, сожалеть о прожитой жизни.

И именно поэтому человек должен (1) во что-то верить, (2) знать, во что он верит, и (3) отстаивать свою веру ценой всех возможных лишений. Не потому, что так правильно. Не потому, что развитие — добро, а стагнация — зло. А просто потому, что, не принимая на себя ответственность за свою собственную веру, человек обречен быть несчастным, и никакие богатства, никакие достижения, никакая любовь не сделают его ни на йоту счастливее. Согласие с собой, согласие с собственной верой — необходимое условие не то что счастья, а даже просто нормального комфортного существования. А невроз и всякая психологическая проблема — это ни что иное, как результат расхождения личных убеждений с фактическим образом жизни.

Если выразить это проще, то речь о том, есть ли у человека свои собственные принципы и мораль, осознает ли он их и следует ли он сам своим взглядам и установкам. Под этим не подразумевается ничего мистического или религиозного. Речь о самых простых вещах — о том, что такое хорошо и что такое плохо для данного конкретного человека. Поначалу это могут быть вполне традиционные и потому заведомо поверхностные и идеалистические взгляды на жизнь и этику. Позже, со временем, они становятся более реалистичными и взвешенными. Но какими бы они ни были на данном жизненном этапе, очень важно их ясно осознавать и приводить свою жизнь с ними в соответствие.

Традиционная вера в Бога и религиозная система взглядов — это, как уже было сказано, всего лишь частный случай убеждений, которые могут приняты человеком в качестве своих собственных. Кастанедовский путь воина — это другая система взглядов, другая вера. Обычная социальная мораль или, скажем, коммунистическая идеология — это тоже пример системы взглядов. И даже воровская этика — это тоже оно. Все эти системы верований отличаются друг от друга по содержанию, но ничем не отличаются по своему воздействию: все они, если принимать их абсолютно всерьез, заставляют человека встать на цыпочки и напрячься изо всех сил, чтобы дотянуться до своего идеала. И все они, рано или поздно, заставят его признать свое поражение и в корне пересмотреть свои взгляды на жизнь — теперь уже, опираясь на факты, а не пустые верования.

Если же никаких определенных взглядов на жизнь у человека нет или, точнее, если он не хочет сам себе признаваться в имеющихся у него убеждениях и ценностях, то у него нет никаких шансов выйти за пределы обычного человеческого невежества. И, даже если он ловко жонглирует философской теорией относительности и изо дня в день практикуется в бытовом пофигизме, считая это своим личным дзеном, это никак не приближает его к истинному осознанию относительности любых категорий и избавлению от всех беспокойств. Не приближает, потому что в действительности ему отнюдь не «пофиг», и он вовсе не лишен своей внутренней системы координат — он просто пытается закрыть глаза на свои внутренние противоречия, прикрываясь поверхностной философской софистикой.

Не существует правильной веры, не существует правильных убеждений, не существует правильной этики, есть только личная вера, личные убеждения и личная этика. Но если уж возникают по этому поводу сомнения, то лучше иметь дурные ценности, чем не иметь их вовсе. Осознать ошибочность своего мировоззрения можно и нужно, а вернуть время, прожитое впустую, вне всякой веры и с закрытыми глазами, — нет.

Правильной веры нет, и всякая вера — это мечта о чем-то заведомо недостижимом и не имеющим самостоятельной ценности. Это всегда всего лишь миф, который захватывает воображение и заставляет человека двигаться к цели за пределами его возможностей. Именно поэтому Кастанеда неоднократно делает оговорку, что воин верит, не веря. Он знает, что это всего лишь вера, но он должен верить! Потому что безверие лишит его воли к действию, к прорыву через все свои слабости и иллюзии к той свободе, которую обещает ему миф о пути воина.

Безверие опаснее любой веры, но и вера тоже может из союзника превратиться в злейшего врага. Это случается, когда она подменяет собой истину и из инструмента освобождения превращается в “золотую клетку”, которую не хочется покидать. Человек сбивается с пути и превращает свою веру в догму, теряя из виду то, что он все еще не знает, а только верит. И тогда это становится его слабостью, его шорами, лишающими возможности оставить веру позади и двинуться дальше — к истине, к свободе, к счастью, к Богу — или каков там миф его конкретной веры.

Это беда огромного числа верующих: вера в Бога подменила им задачу узнать Бога, и теперь им уже не нужен Бог, им достаточно их веры. И то же самое происходит с доморощенными воинами, которые верят в Кастанеду, но теряют из виду суть той свободы, о которой он говорит в своих книгах. И даже с психологами это тоже происходит: сам Фрейд приложил массу усилий к тому, чтобы поверить в психоанализ самому и заставить поверить в него других. И сегодняшние практикующие психологи тоже, зачастую, оказываются в этой ловушке, веря и с пеной у рта защищая ту или иную чужую систему взглядов, вместо того, чтобы взять на себя труд выработать свою собственную.

Это опасная и далеко не последняя ловушка, но это ловушка того уровня, которого человек без веры не достигнет вообще никогда, поскольку он застрял в своем безверии и остановился на гораздо более примитивной стадии развития сознания — на этапе подросткового бунта, когда чужие ценности разрушены, но на их месте не выстроены свои собственные. Высвобождение из прокрустова ложа чужих правил — это важное достижение для взрослеющего человека, но если на месте чужого не возникает что-то свое, это не революция сознания, а бессмысленное и деструктивное варварство.

Человек должен во что-то верить. Не так важно, во что именно, — главное верить и следовать своей собственной вере. Вера должна сразиться с безверием — только тогда ей на смену однажды придет настоящее Знание.

Источник

Станислав Гурин: «Не представляю, как можно жить без веры»

Ста­ни­слав Гурин ‒ про­фес­сор Сара­тов­ско­го соци­аль­но-эко­но­ми­че­ско­го уни­вер­си­те­та и Сара­тов­ской пра­во­слав­ной духов­ной семи­на­рии, извест­ный в сре­де сара­тов­ских интел­лек­ту­а­лов фило­соф и антро­по­лог, автор несколь­ких книг. В пост­пе­ре­стро­еч­ные годы был одним из осно­ва­те­лей Обще­ства пра­во­слав­ной интел­ли­ген­ции в Сара­то­ве. Сего­дня Ста­ни­слав Пет­ро­вич любез­но согла­сил­ся отве­тить на вопро­сы наше­го издания.

‒ Ста­ни­слав Пет­ро­вич, какое место в Вашей жиз­ни сего­дня зани­ма­ет вера?

‒ Основ­ное, пер­вое место. Все осталь­ное так или ина­че согла­су­ет­ся с духов­ной состав­ля­ю­щей жиз­ни, под­чи­ня­ет­ся, слу­жит ей. Если воз­ни­ка­ет необ­хо­ди­мость выбо­ра, то я все­гда выби­раю, руко­вод­ству­ясь тем, что дик­ту­ет мне вера.

‒ Ваш путь в Цер­ковь скла­ды­вал­ся гар­мо­нич­но или были пери­о­ды каких-то слож­ных иска­ний, жиз­нен­ных потрясений?

‒ Иска­ния, конеч­но, были, но каких-то уж очень слож­ных ситу­а­ций не было. Я с дет­ства увле­кал­ся физи­кой и мате­ма­ти­кой, окон­чил мате­ма­ти­че­скую шко­лу, затем мех­мат наше­го уни­вер­си­те­та. Но в мате­ма­ти­ке меня боль­ше зани­ма­ли фило­соф­ские вопро­сы. Пытал­ся понять для себя, что такое бес­ко­неч­ность, совер­шен­ство, гар­мо­ния. Тогда най­ти отве­ты на все эти вопро­сы было слож­но, не было воз­мож­но­сти полу­чить не то что бого­слов­ские зна­ния, но и гуманитарные.

‒ А какие шли годы?

‒ Это были допе­ре­стро­еч­ные 1979–1984 годы. Тогда у меня сфор­ми­ро­вал­ся инте­рес к фило­со­фии. Выби­рал что-то для изу­че­ния я в первую оче­редь по интел­лек­ту­аль­ным кри­те­ри­ям: инте­ре­со­вал­ся буд­диз­мом, китай­ской фило­со­фи­ей. Хри­сти­ан­ство было даже менее доступ­но в те годы. Еван­ге­лие я про­чи­тал доста­точ­но позд­но, на стар­ших кур­сах уни­вер­си­те­та. Пора­бо­тав несколь­ко лет по спе­ци­аль­но­сти, я решил все же про­фес­си­о­наль­но зани­мать­ся фило­со­фи­ей, окон­чил аспи­ран­ту­ру. И вот уже 25 лет пре­по­даю фило­со­фию. Но толь­ко в 29 лет, когда я уже был кан­ди­да­том наук, я при­нял Кре­ще­ние. Не было внеш­них пово­дов и толч­ков, исклю­чи­тель­но по внут­рен­ней потреб­но­сти, от неудо­вле­тво­рен­но­сти всем тем, чем зани­мал­ся до это­го. Нау­ка, восточ­ные рели­гии, кото­ры­ми увле­кал­ся, не запол­ни­ли внут­рен­нюю пусто­ту, кото­рая была, не удо­вле­тво­ри­ли духов­ную жажду.

‒ Рас­ска­жи­те, как Вы крестились?

‒ В 1991 году я был в Петер­бур­ге на кур­сах повы­ше­ния ква­ли­фи­ка­ции, нам чита­ли лек­ции, но все было как-то скуч­но, не при­но­си­ло удо­вле­тво­ре­ния. Я гулял, заблу­дил­ся и вышел к хра­му свя­то­го Нико­лы Мор­ско­го. Потом уже я узнал, что в этом хра­ме есть чудо­твор­ная ико­на свя­ти­те­ля Нико­лая. Я боял­ся даже зай­ти, пере­кре­стить­ся, но в ито­ге что-то почув­ство­вал там и за один-два дня решил кре­стить­ся. Хотя перед кре­ще­ни­ем были искушения.

‒ Что это были за искушения?

‒ Рядом со мной в обще­жи­тии жил один доцент. И он всю ночь перед кре­ще­ни­ем меня отго­ва­ри­вал. Гово­рил: «Ну, ты же умный чело­век, есть нау­ка, фило­со­фия. Зачем тебе нуж­на рели­гия?». Я ему отве­тил, что все это я изу­чил, но тос­ка, духов­ная жаж­да оста­ют­ся. Он ругал­ся, топал нога­ми, ушел. Через неко­то­рое вре­мя опять вер­нул­ся, раз­бу­дил меня и гово­рит: «Ну лад­но, пусть будет рели­гия, но давай какую-нибудь совре­мен­ную, ори­ги­наль­ную выбе­рем. Есть уче­ние Рери­хов, Бла­ват­ской». «Не хочу, ‒ гово­рю ему, ‒ это совре­мен­ные уче­ния, создан­ные людь­ми, а я хочу ста­рую тра­ди­цию, про­ве­рен­ную вре­ме­нем, где были Спа­си­тель, свя­тые, были чуде­са». Он ушел. Потом при­хо­дит тре­тий раз: «Ну лад­но, пусть хотя бы будет като­ли­цизм ‒ это часть заме­ча­тель­ной евро­пей­ской куль­ту­ры. Като­ли­че­ские хра­мы и в Рос­сии есть». «Но я хочу со сво­им наро­дом быть, ‒ отве­чаю. ‒ И вооб­ще Пра­во­сла­вие более содер­жа­тель­ное, боль­ше соот­вет­ству­ет изна­чаль­но­му хри­сти­ан­ству, да и язык мне понят­нее». Он гово­рит: «Ну лад­но, тогда пусть будет хотя бы ста­ро­об­ряд­че­ство…». В общем, он пере­брал все варианты.

А я все-таки кре­стил­ся, сле­дуя сво­е­му внут­рен­не­му жела­нию, исхо­дя из духов­ной потреб­но­сти. Жаль, что не встре­тил я рань­ше чело­ве­ка, учи­те­ля, кото­рый бы меня при­вел в Цер­ковь, объ­яс­нил, рас­ска­зал мно­гие вещи вовре­мя. Счи­таю, что мини­мум 10 лет созна­тель­ной жиз­ни я потерял.

‒ Поче­му Вы так жале­е­те, что не при­шли в Цер­ковь раньше?

‒ Пото­му что вре­мя ушло и силы уже не те, что в моло­дые годы. Если бы это про­изо­шло рань­ше, то, воз­мож­но, жизнь бы я свою по-дру­го­му постро­ил. Может, стал бы свя­щен­ни­ком или даже мона­хом. А менять что-то в зре­лом воз­расте уже и страш­но, и позд­но. Но с момен­та кре­ще­ния я стал регу­ляр­но бывать в хра­ме, испо­ве­до­вать­ся, причащаться.

‒ Как близ­кие отнес­лись к пере­ме­нам в Вашей жизни?

‒ Роди­те­ли воз­ра­жа­ли, дол­го не пони­ма­ли. Супру­га кре­сти­лась, ходит в цер­ковь. А вот сын рав­но­ду­шен к вере до сих пор…

‒ У Вас боль­шой опыт цер­ков­ной жиз­ни, а были момен­ты охлаждения?

‒ Были. Когда дол­го ходишь в цер­ковь, молишь­ся, а ниче­го види­мо­го не про­ис­хо­дит, появ­ля­ют­ся уста­лость, рав­но­ду­шие неко­то­рое. Ведь хочет­ся посто­ян­но­го воз­рас­та­ния, дви­же­ния. Были момен­ты, когда пере­ста­вал читать молит­вен­ное пра­ви­ло, но потом оду­мы­вал­ся, одер­ги­вал себя. Быва­ет, что очень начи­на­ют мешать раз­но­го рода труд­но­сти ‒ быто­вые, семей­ные. Чем серьез­нее ты отно­сишь­ся к цер­ков­ной жиз­ни, тем боль­ше сопро­тив­ле­ния появ­ля­ет­ся. Но это закономерно.

‒ Были ли в Вашей жиз­ни собы­тия, встре­чи с людь­ми, кото­рые вдох­нов­ля­ли, помо­га­ли двигаться?

‒ Да, конеч­но. Каж­дая палом­ни­че­ская поезд­ка была таким собы­ти­ем. Что каса­ет­ся встреч с людь­ми, то назо­ву две. Одна­жды мы с семьей слу­чай­но ока­за­лись в Санак­са­рах и попа­ли на испо­ведь к стар­цу Иеро­ни­му, кото­рый был духов­ни­ком Санак­сар­ско­го Рож­де­ство-Бого­ро­дич­но­го муж­ско­го мона­сты­ря. Он нас с супру­гой бла­го­сло­вил вен­чать­ся. Встре­ча с ним име­ла на меня очень боль­шое вли­я­ние. Вто­рой при­мер ‒ наш Вла­ды­ка, Епи­скоп Сара­тов­ский и Воль­ский Лон­гин. Очень при­ят­но с ним общать­ся, видеть, как он слу­жит и как на гла­зах меня­ет­ся жизнь в епар­хии. Когда пони­ма­ешь, сколь­ко сил он отда­ет рабо­те и слу­же­нию, ста­но­вит­ся стыд­но за свои сла­бо­сти и леность, хочет­ся сде­лать как мож­но боль­ше для Церкви.

‒ А что, по-Ваше­му, изме­ни­лось? Спра­ши­ваю так пото­му, что те, кто при­шел в Цер­ковь не так дав­но, не име­ют воз­мож­но­сти оце­нить эти перемены.

‒ Были у нас и рань­ше хра­мы, совер­ша­лись в них бого­слу­же­ния, семи­на­рия рабо­та­ла. Дей­ство­ва­ло Обще­ство пра­во­слав­ной интел­ли­ген­ции. Но все это было на пери­фе­рии; каж­дый шаг, про­ве­де­ние како­го-либо меро­при­я­тия ‒ все дава­лось очень тяже­ло, под­держ­ки не было ни со сто­ро­ны вла­сти, ни со сто­ро­ны прес­сы. А с при­ез­дом Вла­ды­ки ощу­ща­ет­ся реаль­ная помощь, уча­стие. И по всем направ­ле­ни­ям жиз­ни епар­хии есть зри­мые изме­не­ния, начи­ная от стро­и­тель­ства хра­мов и закан­чи­вая рабо­той епар­хи­аль­но­го сай­та. Свя­щен­ни­ки при­хо­дят в вузы, боль­ни­цы, тюрь­мы, сотруд­ни­ча­ют с воен­ны­ми, рабо­та­ет моло­деж­ное обще­ство, раз­ви­ва­ет­ся мис­си­о­нер­ство. Любо­му чело­ве­ку с непред­взя­тым взгля­дом замет­ны пере­ме­ны. И глав­ное, все дела­ет­ся не фор­маль­но, с душой. Реаль­но вид­на жизнь Церк­ви. И все, кто хочет, могут участ­во­вать в ней и почув­ство­вать на себе, что Цер­ковь ‒ живой, дей­ству­ю­щий, актив­ный организм.

‒ Вы, как пре­по­да­ва­тель, мно­го обща­е­тесь с моло­де­жью. Поче­му, на Ваш взгляд, при таком ожив­ле­нии цер­ков­ной жиз­ни моло­дежь оста­ет­ся в боль­шин­стве сво­ем в стороне?

‒ Вли­я­ет совре­мен­ный образ жиз­ни, запад­ная куль­ту­ра, мода, рекла­ма. Что­бы прий­ти в Цер­ковь, нуж­но уси­лие воли, да и цер­ков­ная жизнь пред­по­ла­га­ет некую дис­ци­пли­ни­ро­ван­ность. Совре­мен­ная же моло­дежь ‒ инфан­тиль­ное поко­ле­ние, не при­вык­шее к труд­но­стям, к поста­нов­ке целей, их дости­же­нию. Если боль­шин­ство моло­дых вооб­ще не инте­ре­су­ют умные кни­ги, кино, умные люди, то и рели­гия их никак не заде­ва­ет. Если они будут инте­ре­со­вать­ся вопро­са­ми смыс­ла жиз­ни ‒ тогда рели­гия будет им необ­хо­ди­ма. А так она суще­ству­ет для моло­де­жи как обряд или тра­ди­ция, не более того. На сот­ни сту­ден­тов CГСЭУ ‒ еди­ни­цы тех, кто живо инте­ре­су­ет­ся тем, что я рас­ска­зы­ваю о хри­сти­ан­ской фило­со­фии, Церк­ви. Но у меня были слу­чаи, когда я встре­чал­ся с мои­ми сту­ден­та­ми спу­стя годы, и они гово­ри­ли: «Мы вас слу­ша­ли в годы уче­бы и не пони­ма­ли, а теперь вспом­ни­ли, что вы гово­ри­ли и, бла­го­да­ря это­му, при­шли в Цер­ковь». Я рад, что двое из моих сту­ден­тов посту­пи­ли в духов­ную семинарию.

Затас­ки­вать, зама­ни­вать в Цер­ковь я не вижу смыс­ла, это не даст резуль­та­та. Но раду­ет, что если сего­дняш­ние сту­ден­ты дозре­ют, и в душе у них проснет­ся духов­ная жаж­да, нач­нут­ся поис­ки, то они зна­ют, что есть Цер­ковь, куда они могут прий­ти со сво­и­ми вопро­са­ми. В наше вре­мя такой воз­мож­но­сти не было.

‒ Что лич­но Вам дало хри­сти­ан­ство, что оно при­внес­ло в Вашу жизнь?

‒ Появи­лось пони­ма­ние истин­ной цели и смыс­ла жиз­ни. До это­го было обы­ден­ное мате­ри­а­ли­сти­че­ское пред­став­ле­ние: надо иметь семью, рабо­ту, чего-то достичь. Все локаль­но, огра­ни­че­но в каких-то пре­де­лах. Умрешь, и ниче­го не оста­нет­ся после тебя, все сотрет­ся. Ради чего тогда ста­рать­ся, что-то совер­шать? А хри­сти­ан­ство нам гово­рит, что есть бес­смер­тие, веч­ность, воз­мож­ность совер­шен­ство­ва­ния и обо­же­ния. Есть при­мер Хри­ста, свя­тых. Мы можем участ­во­вать в гран­ди­оз­ных собы­ти­ях, быть их соучаст­ни­ка­ми, сопри­част­ни­ка­ми. Это дает огром­ный мас­штаб лич­ной жиз­ни и реализации.

Науч­ное и обы­ден­ное миро­воз­зре­ние ‒ это антро­по­ло­ги­че­ский мини­мум, оно пред­став­ля­ет чело­ве­ка как разум­ное живот­ное. А хри­сти­ан­ство дает нам антро­по­ло­ги­че­ский мак­си­мум. Чело­век может быть соучаст­ни­ком боже­ствен­ных дел, дея­те­лем на Зем­ле, послан­ным Богом для испол­не­ния Его дел и замыс­лов. Это пре­дел, чего толь­ко мож­но поже­лать и вооб­ра­зить. Хри­сти­ан­ство пред­ла­га­ет быть с Богом и в Боге, Его сила­ми, Его дара­ми чело­век может совер­шать вели­кие дела, если он дела­ет все, конеч­но, в согла­сии с Божи­ей волей. Хри­сти­ан­ство ‒ это луч­шее, что когда-либо име­ло чело­ве­че­ство. Оно гово­рит, что жизнь каж­до­го чело­ве­ка не слу­чай­на, и все про­ис­хо­дит в ней по Про­мыс­лу Божье­му. Что может быть боль­ше и выше, чем такое Боже­ствен­ное уча­стие кон­крет­но в тво­ей жиз­ни? Это при­да­ет силы, надеж­ду, хочет­ся сде­лать мак­си­мум из того, что можешь. И я толь­ко удив­ля­юсь, как люди живут без веры. Мне кажет­ся, что это почти невозможно.

Источник