Что было до интернета и как он изменил нас?
Экология познания: Головокружительная быстрота, с которой цифровые технологии охватывают мир, вызывает оторопь: за прошедшее десятилетие количество пользователей интернета возросло на 566 процентов
Головокружительная быстрота, с которой цифровые технологии охватывают мир, вызывает оторопь: за прошедшее десятилетие количество пользователей интернета возросло на 566 процентов. По некоторым подсчетам, в сети сейчас находится до 40 процентов населения земного шара. Интернет не просто обогатил наш жизненный опыт, он им стал. Поэтому публикуем отрывок из книги Майкла Харриса «Со всеми и ни с кем»: из книги о нас — последнем поколении, которое помнит жизнь до интернета. «Со всеми и ни с кем» — важный труд, ибо заставляет задуматься над тем, что быть наедине с собой и своими мыслями сегодня — большая и уже почти недоступная ценность.
Пройдет немного времени, и люди не смогут понять, как они раньше жили без интернета. Что означает этот неизбежный факт?
Для миллиардов наших потомков он не будет значить ничего особенного. Онлайновые технологии в целом станут чем-то вроде основополагающего мифа — феноменом, в существовании которого люди едва ли будут отдавать себе отчет. Всемирная сеть станет обыденным и поэтому малозаметным явлением. Предыдущие поколения были очарованы телевидением, и длилось это до тех пор, пока телевизоры не появились в каждом доме и не стали создавать тот приятный ненавязчивый фон, который ранее формировали радиоприемники. А будущие поколения будут настолько погружены в интернет, что вопрос о его цели и смысле отпадет сам собой. Из жизни человечества исчезнет что-то очень существенное — тип мышления, который мы, их предки, считаем само собой разумеющимся. Но едва ли потомки заметят пропажу. И нам не стоит их за это винить. Однако нам посчастливилось жить в уникальное время: мы успели застать доинтернетовскую эпоху, а теперь активно пользуемся всеми благами вездесущего интернета.
Таков этот необыкновенный «миг между прошлым и будущим». Осознание его уникальности то и дело появляется в нашей жизни. Мы замечаем, что, стоя на автобусной остановке, рассеянно тянемся за телефоном. А наш приятель в середине разговора начинает рыться в кармане, чтобы достать телефон, заглянуть в Google и что-то вспомнить. Мы еще можем спохватиться. Мы говорим себе: «Постой-ка…»
Думаю, что в суматохе изменений, которые мы сейчас переживаем, есть одно серьезное отличие, и именно его будет трудно постичь грядущим поколениям.
Но до того как сотрется всякое воспоминание об этой потере, продлится тот короткий миг, когда мы будем помнить, что же было «до». Мы еще можем что-то сделать с теми малыми, почти незаметными мгновениями, когда вспоминаем о нашей любви к уединению. Эти воспоминания неожиданно всплывают среди потока ежедневных дел и словно сигнализируют: «Подожди, а разве не было. »
Возможно, мы никогда не сможем понять истинный масштаб влияния изобретения Иоганна Гутенберга. Ведь изменения были настолько тотальными, что практически стали теми очками, сквозь которые мы все смотрим на мир. Преимущества книгопечатания колоссальны, они оказали огромное воздействие на нашу жизнь. Но мы забываем, что каждая революция в коммуникационных технологиях — от папируса и печатного станка до Twitter — это не только возможность прийти к чему-то, но и вынужденная утрата чего-то.
Маршалл Маклюэн писал в книге «Понимание Медиа», что «новое коммуникационное средство никогда не является простым дополнением к старым и никогда не оставляет их прежними». Успешное новое средство коммуникации активно подчиняет себе существовавшие до него. Оно «никогда не прекращает подавления старых средств до тех пор, пока не найдет для них новые формы и ниши». Таким образом, уничтожение журнальных и газетных редакций, огромное число безработных авторов и издателей, ведущих теперь блоги и сетующих на судьбу в кафе по всему миру, — это неслучайные потери в битве на рынке труда. Наоборот, все это симптом более глубокого бедствия.
Мы, например, не замечаем, что в нашем рабочем расписании исчезли свободные промежутки, потому что мы слишком заняты, восторгаясь заполнившими их развлечениями. Мы забыли об играх, появившихся на свет благодаря детской скуке, потому что сама скука оказалась вне закона. Но почему необходимо обратить внимание на то, что приходит конец одиночеству, незнанию, нехватке? Почему нас должно тревожить исчезновение уединения?
Чем больше я задумывался об этом сейсмическом сдвиге в нашей жизни — о стремительном движении к сетевому опыту, прочь от более редких, но конкретных вещей, — тем сильнее мне хотелось понять природу этого явления. Как мы ощущаем жизнь, переживая на своем опыте ситуацию Гутенберга? Как это ощущается людьми, живущими в уникальный исторический момент, когда есть опыт существования с интернетом и без него?
Если мы постараемся понять суть этого возмутителя спокойствия, а потом назовемвсе фрагменты новой игры (и те, что хотим оставить, и те, от которых неплохо бы избавиться), то сможем ли мы сохранить важные аспекты нашей прошлой жизни, которые в противном случае исчезнут навсегда? Или мы напрочь забудем ценность этой утраты и будем видеть лишь совокупность новых приобретений? Нам уже и не вспомнить, что так нравилось в уединении, мы даже не просим вернуть его.
Чтобы осознать уникальность нашего нынешнего затруднения и понять, как не потерять себя в современной жизни, надо искать ответы во всех закоулках собственного жизненного опыта. Но вопросы, на которые надо ответить, столь же просты, сколь и неотложны: Что мы хотим взять с собой? Какие ценности мы бездумно оставляем в прошлом?
Я оставил в прошлом ощущение одиночества. Когда на поверхность мониторов обрушивалась буря цифровых сообщений, мне отчаянно хотелось скрыться в какое-нибудь надежное убежище. Я испытывал почти физическое отвращение к этому натиску.
Мне хотелось сесть за пустой деревянный стол и сделать что-нибудь реальное. Мне хотелось погулять по безлюдному лесу. Мне хотелось избавиться от мучительного, как мигрень, непрерывного общения, от сигналов о приходящих на телефон SMS, избавиться от любой коммуникации.
Многие умные люди содрогались от новых средств коммуникации, и этот ужас, вероятно, покажется будущим поколениям чудачеством. Жан Кокто считал, что радио — это «труба, из которой изливается глупость», разлагающая умы современников. В дневнике за 1951 год он писал: «Некоторые удивляются: как разум нации сопротивляется воздействию радио. Тут нечему удивляться, он не сопротивляется». Граучо Маркс говорил, что телевидение и в самом деле способствует образованию, «ибо как только в доме включают телевизор, я выхожу в другую комнату, чтобы почитать».
Конечно, эти обвинения давно вышли из моды и их можно счесть наивными, но я бы не стал списывать их со счетов. Для тех из нас, кто вынужден сталкиваться с цифровой жизнью, старомодная тональность нашего дискомфорта является доказательством того, что мы понимаем разницу, недоступную следующим поколениям.
Если вы родились до 1985 года, то знаете, как жили люди без интернета и как живут с ним. Вы совершаете паломничество от «до» к «после». (Более молодым не посчастливилось во взрослом состоянии пожить в эпоху «до интернета».) Те из нас, кто принадлежит к переходному поколению, кто одной ногой стоит в цифровом пруду, а другой — на его берегу, испытывают странные муки акклиматизации. Мы — цифровые иммигранты, поэтому не всегда считаем наш новый мир достаточно приветливым. Выражение «цифровой иммигрант» не кажется мне слишком удачным. Ведь предполагается, что иммигрант, меняя страну, улучшает условия своего проживания или спасается от преследований. Что же касается меня и моих сверстников, то мы предпочитаем искать пристанища в стране нашей юности.
Если вдуматься, то наше положение — уникальный дар. Раз мы — последние из могикан, знающих, какой была жизнь до интернета, то мы и единственные, кто умеет говорить на обоих языках.
Некоторые новшества — это больше, чем просто конкретные приспособления, они меняют саму атмосферу бытия. Но разве кто-то замечает воздух? опубликовано econet.ru
Понравилась статья? Напишите свое мнение в комментариях.
Подпишитесь на наш ФБ:
«Уберите детей от экранов и отправьте играть в сад». Чем мы занимались до появления интернета
Когда я не могу выпустить смартфон из рук, то вспоминаю рабочий стол моего отца. В 1980-х годах папа работал продавцом мебели, и эта работа выручила его в те годы, когда глобализация препятствовала развитию канадской промышленности. Папа часто путешествовал, но когда он работал дома, он сидел в своем кабинете, в маленьком кабинете без окон, где все свободное место занимал большой тиковый стол. На нем было не так уж и много вещей — образцы синтетической обивки, подставка для ручек, лампа, телефон, пепельница. И все же каждый день папа сидел за этим столом, делая пометки, выпивая кофе и дружелюбно подшучивая над мелкими городскими магазинами о поставках полукруглых диванов и столовых наборов.
Я нахожу это удивительным. То, что мой отец — как и большинство других профессионалов своего поколения и поколений до него — смог получать зарплату и финансово поддерживать нашу семью с помощью стационарного телефона и пачки бумаг. Просто мысли о его рабочем столе, о том, каким он был пустым, вызывают во мне чувство странной дезориентации и одиночества. Интересно, как он проводил там весь день без интернета, который мог бы составить ему компанию?
Последние из неискушенных
В наш век неопределенности прогнозы давно утратили ценность. Но вот неопровержимый факт: скоро ни один человек на Земле не вспомнит, каким был мир до появления интернета. Конечно, останутся записи, но фактический жизненный опыт — что означает думать, чувствовать и быть человеком до появления большого облака данных — исчезнет. Когда это произойдет, что мы потеряем?
В этом году я съездила в Уилмслоу в пригороде Манчестера, чтобы взять интервью у Элизабет Денэм, британского комиссара по защите информации. Наша дискуссия затрагивала множество тем. Я выяснила, что среди проектов ICO (Офиса уполномоченного по информации в Соединенном Королевстве) ей больше всего понравился «Кодекс об [информационной продукции], соответствующей возрастным ограничениям» (Age Appropriate Design Code), или «Детский кодекс», который сейчас находится в разработке.
Этот кодекс стал выводами из прошлогоднего закона о защите личных данных; в течение нескольких месяцев его разработала команда, отвечающая за проекты по информационным технологиям и защите прав детей. Это режиссер и баронесса Бибан Кидрон, комиссар по делам детей Анна Лонгфилд, а также министр по цифровым и творческим индустриям Марго Джеймс.
Кодекс представят британскому парламенту этой осенью, он изменит цифровое пространство для британских детей. Закон содержит строгие ограничения на содержание и дизайн приложений, игр и платформ, предназначенных для несовершеннолетних.
Специалисты проверят и запретят технологии, которые манипулируют детьми с помощью алгоритмов и систем эпизодического вознаграждения, чтобы привлечь и удержать внимание. Ответственность ляжет на технологические компании, которым придется доказать, «что они уделяют первоочередное внимание наилучшему обеспечению интересов ребенка» в любом товаре или платформе, ориентированных на молодежный рынок.
Когда я рассказала Денэм, что росла без интернета и отправила свое первое электронное письмо в первый учебный день в университете в 1994 году, ее глаза засветились:
— Ага, — сказала она. — Значит, ты одна из «последних неискушенных».
Под этим она имела в виду, что контингент моей возрастной группы — тех, кто родился в середине-конце 1970-х годов — это последнее поколение людей, которое выросло до популяризации цифровой культуры. Другое название для нашего поколения, придуманное писателем из Ванкувера Майклом Харрисом в его книге «Со всеми и ни с кем. Книга о нас — последнем поколении, которое помнит жизнь до интернета», — это «цифровые иммигранты». Так он называет тех, кто жил «как с переполненной соединениями онлайн-жизнью, так и без нее».
«Детский кодекс» Денэм — очень смелый закон. Он включает в себя радикально новый свод правил, который представляет интернет в новом свете: как сад творчества и знаний для детей, а не как хаотический цирк нерегулируемого контента и сомнительных корпоративных интересов. А это то, что характеризует его нынешнее состояние. Оптимизм и смелые амбиции ее проекта рождают вопрос, который пришел мне в голову, когда я уже покинула Уилмслоу: можно ли вернуть утраченную неискушенность?
Смартфон как спасение от одиночества
В течение нескольких недель после встречи с Денэм я обнаружила, что меня преследует идея Харриса. Я задумалась — что означала для моего поколения цифровая миграция?
Мне всегда казалось, что в моем детстве невозможность внезапно связаться с кем-либо была скорее препятствием, чем бонусом. Это также объясняет, почему сейчас я никак не могу научиться пользоваться пультом дистанционного управления телевизора. Свои праздные летние дни я проводила в саду, разглядывая лица в облаках.
Но в какой-то момент со мной случилось (как и у большинства детей в 80-х годах) множество культурных потрясений. В среднем у меня стало гораздо больше экранного времени, и огромное количество часов было потрачено впустую за повторными просмотрами неудачных комедийных сериалов. Я провела у экрана больше времени, чем мои собственные дети, играя в Pac-Man на нашем Commodore 64. И все это, пока моя мама — домохозяйка, которой неоткуда было ждать помощи, — едва успевала накрывать на стол. Должно быть, для сегодняшнего ребенка гениальность мультиков киностудии Pixar или архитектурная многогранность Minecraft является лучшим способом провести дождливый день?
Я начала исследовать то, что выделило мое поколение из всех других — правда ли утратили мы детскую наивность? Действительно ли мы лишились детства? Тогда я с удивлением обнаружила, что многие нейробиологи, киберпсихологи и технические специалисты по этике, которые проводят свою жизнь, размышляя о культурных и моральных последствиях цифровой революции, пришли к выводу, что в моем поколении есть что-то особенное, в воспоминаниях нашего общего «аналогового» прошлого.
Дело не в том, что цифровые иммигранты умнее или талантливее, чем цифровые уроженцы, которые появились после нас. Похоже, что наша уникальность заключается в том, что мы являемся последними представителями вымирающей породы. По сути — мы живые, дышащие сосуды, вмещающие в себя человеческий опыт, который в скором времени будет утерян.
— Кем бы ты предпочла быть, очень бедной с множеством друзей или супербогатой, но вообще без друзей?
Этот гипотетический вопрос недавно задал мне 11-летний приемный сын. Для меня ответ был легким.
— Бедной и с друзьями, — ответила я. — В конечном итоге, одиночество намного хуже бедности.
— Однозначно богатым и без друзей. Я бы просто остался в своем особняке, играл бы в Fortnite, смотрел YouTube и общался с людьми в соцсетях.
Он популярный ребенок. Его лучшие друзья — группа мальчиков, с которыми он познакомился еще в начальных классах. Когда им предложили выбрать, хотят ли они вместе посмотреть фильм или провести два часа, играя в Fortnite и дистанционно взаимодействуя друг с другом через гарнитуру, ребята без промедления выбрали игру. Это потому, что для цифровых уроженцев, таких, как мой приемный сын и его товарищи, общение в интернете иногда даже предпочтительнее, чем общение вживую.
На свой 11-й день рождения он получил свой первый смартфон, и это выглядело так, будто мы вручили ему ключи от волшебного портала в утопическую параллельную вселенную. В принципе, так и было. Мы обеспечили его комфортом, который был чужд как для меня, так и для моего мужа — ощущением того, что твои друзья всегда рядом. Отсутствием одиночества.
Память больше не нужна?
В течение многих лет на научном поприще велись споры, оказывает ли длительное использование интернета вредное воздействие на деятельность человеческого мозга — в частности, на развивающийся мозг детей. Шли бесконечные «дебаты по поводу экранного времени», которые создавали все больше неточных выводов при отсутствии точных доказательств.
Но этой весной World Psychiatry (медицинский журнал, освещающий исследования в области психиатрии. — Прим. ред.) опубликовал результаты широкомасштабного международного исследования, которые, возможно, сместили баланс в пользу цифровых скептиков. Международная группа исследователей, работающих с большой выборкой независимых и контрольных групп, тестируемых по двум различным методам (МРТ-визуализация головного мозга и наблюдение за поведением), обнаружила убедительные доказательства того, что длительное использование интернета вызывает «острые и устойчивые изменения в нескольких аспектах когнитивных способностей», которые в итоге могут привести к долгосрочным изменениям мозга, влияющих на продолжительность концентрации внимания, памяти и социальных взаимодействий.
Доктор Джозеф Ферт, нейроученый из Манчестера, руководил исследованием. Он поделился со мной, что, хотя человеческий мозг интерпретирует онлайн-общение во многом так же, как и живое общение (отличная новость для одиноких супербогатых отшельников), другие когнитивные функции слабеют. Например, по его словам, мозг довольно быстро приспосабливается к тому, что интернет является своего рода внешним банком памяти. Со временем это приводит к сокращению нашей собственной «функции трансактивной памяти» — в том умственном процессе мозга, при котором вся приобретенная информация сортируется, обрабатывается, хранится или восстанавливается как мысленный образ.
— Проблема с интернетом, — пояснил доктор Ферт, — состоит в том, что наш мозг, кажется, быстро осознает, что он существует. Тогда мозг начинает извлекать данные только из внешних источников.
Это было бы хорошо, если бы мы могли полагаться на информацию в интернете так же, как мы полагаемся, скажем, на Британскую библиотеку. Но что происходит, когда мы подсознательно передаем сложную когнитивную функцию ненадежному онлайн-миру, грешащему искажениями, которым манипулируют капиталистические интересы?
— Что происходит с детьми, рожденными в мире, где трансактивная память больше не задействуется как когнитивная функция? — спросил он.
Нам некогда мечтать
Джеймс Уильямс, бывший эксперт Google, кандидат на докторскую степень по философии в Оксфорде и специалист по цифровой этике, убежден, что отсутствие одиночества, которое мы сейчас испытываем — это не просто конец моральной невинности. Его книга «Выйди на свет» обрисовывает опасность нравственного разложения нынешней «экономики внимания», в которой капиталистические интересы постоянно соперничают, чтобы отвлечь нас в целях собственного обогащения. Уильямс сказал мне, что если технологические гиганты (Apple, Google, Amazon, Facebook, проч.) продолжат «отвлекать» нас и мы не найдем более действенных способов взаимодействия с ними, то мы рискуем поставить под угрозу наши личные и коллективные цели и ценности — даже нашу свободу воли.
— Если то, на что мы тратим свое внимание, характеризует нас, тогда то, что поставлено на карту в битве за наше внимание, является ничем иным, как нашей способностью решать и вести ту жизнь, которую мы хотим прожить, как индивидуально, так и в социальном плане, — объясняет он.
Как человек, выросший в мире без интернета, Уильямс обеспокоен тем, что мы продолжим «сопоставлять развлечения с досугом, что может привести к уменьшению возможностей для размышлений и самоанализа».
Если мы смиримся с безумными отвлекающими факторами экономики внимания, цифровые уроженцы — мои дети и ваши — рискуют забыть, что на самом деле означает быть наедине со своими мыслями.
Да, у них более изысканные методы развлечения, но в их жизни никогда не будет свободных, по-своему меланхоличных часов, проведенных за разглядыванием облаков и лазанием по деревьям.
Не то чтобы им это сильно требовалось. Но мое поколение неискушенных будет вспоминать пустоту и праздность. Потому что именно в те как бы потерянные часы мы невольно узнали себя; наше необузданное воображение могло свободно бездельничать и бродить по разным мирам. И хотя время от времени нам было скучно, мы знаем, что все чудеса человечества, включая интернет, возникли из одного простого источника: мысли и мечты.
Виртуальное общение заменяет живое
Именно это Майкл Харрис исследовал в своей книге. Его эксперименты напоминают мне о столе моего отца: «Отправляйтесь в длинную прогулку без вашего телефона», — рекомендует он. Вечером напишите письмо от руки. Прочитайте 150 страниц за один присест. Звучит просто в теории, но на практике почему-то становится некомфортно и страшно.
Как и Уильямс, Харрис сказал мне, что он не считает себя оппозиционером технологий. Скорее наблюдателем их последствий. Он уточняет, что все человеческие изобретения, даже те, которые мы считаем повседневными или полезными, такие как автомобили, захватывают наш мозг и разрушают наше сознание. То, что мы рискуем потерять из-за появления большого облака данных — это богатство нашей внутренней жизни.
— Опыт одиночества и свободного времени позволяет развивать воображение и независимое мышление, а также способность формировать идеи без влияния мнения большинства или армии ботов, — объясняет он.
Более того, виртуальное общение препятствует нашей способности сопереживать и ставить себя на место других.
— Когда вы тонете в опосредованных социальных связях, становится все труднее посвятить свое внимание людям, с которыми вы находитесь в реальной жизни.
Больше всего на свете Харрис беспокоится, что в будущем лишь немногие привилегированные люди смогут позволить себе регулярную «цифровую детоксикацию» от утомительных требований экономики внимания.
Пока мы разговариваем, я думаю о своем семилетнем мальчике, который впервые этим летом полетит со мной в Оттаву, а затем сядет на шестичасовой автобус и отправится в дебри Северного Онтарио, где он проведет семь ночей, в палатке, катаясь на каноэ и поедая сублимированную пищу, приготовленную на костре с тридцатью другими детьми. У него не будет электричества и водопровода, не говоря уже об интернете. Я не скажу вам стоимость поездки, но, если честно — в наши дни недешево оставлять ребенка в лесу.
Детский кодекс ICO парламент рассмотрит этой осенью. При правильном применении он вполне может сделать интернет гораздо более безопасным местом для будущих поколений британских детей. Несмотря на то, что теоретически этот закон приведет к положительным переменам, даже переосмысленный интернет в представлении Денэм не сможет полностью вернуть нашу до-цифровую неискушенность.
Никакие законы не вернут свободу, которая была у нас в прошлом. Хотя нельзя сказать, что детская наивность или какая-то ее вариация не могут быть восстановлены с помощью тщательной ежедневной практики. Всегда можно отсоединить наших детей от экранов и отправить играть в сад. Или провести час за пустым столом, как было у моего отца.
Лютой ностальгии тред: на Reddit вспомнили жизнь до появления интернета
Пользователь под ником IRunFast24 запустил на Reddit полный ностальгии тред — что мы потеряли из времен доинтернетной эпохи. Смахнув старческую слезу, народ пустился в воспоминания о разных вещах и явлениях прошлого, впрочем, иногда и не самых приятных.
Предлагаем и вам окунуться с головой в омут памяти — собрали лучшие выдержки из треда.
Jimbowolf: «Я скучаю по своим журналам о видеоиграх. Острые ощущения от получения журнала по почте (часто нескольких, потому что у меня было несколько разных подписок), чтобы прочитать о грядущих новинках, стратегиях по прохождениям для игр, которые недавно вышли, и просто забавные статьи о всяком — одно из моих любимых воспоминаний».
LewisEFurr: «Когда вы покупали новую музыку, вы просто должны были надеяться, что она хорошая. Сингл с альбома мог быть популярным, но если сингла не было, вы просто покупали альбом и надеялись на лучшее».
SuperNobody-MWO: «Выигрышные крышки от бутылок/обертки от шоколадных батончиков и конфет, когда вы могли вернуть их в магазин и сразу же получить приз. Теперь это просто коды, которые вы должны зарегистрировать на каком-то веб-сайте, но мне на это уже все равно».
Jcmacon: «Я жил в Гарленде, штат Техас, до того, как появилась всемирная паутина. Я помню, как купил самый первый диск с Wolfenstein в продуктовом магазине. На нем был адрес для отправки чека или денежного перевода, чтобы получить полную версию игры. Дистрибьютором была компания Apogee Games, и в то время у них был офис в Гарленде. Я проехал на велосипеде через весь город и отправился к ним с наличными, чтобы купить игру. Все ребята были там и упаковывали Wolfenstein в коробки, готовя их к отправке. Я поговорил с ними несколько минут, и Джон Ромеро вручил мне диск. С тех пор я его большой поклонник. Все это произошло, по-моему, в 1987 году».
LilacEtoile: «Субботние утренние мультфильмы и ситкомы».
Zazzlekdazzle: «Чтение газет и журналов было одним из моих любимых занятий. Теперь кажется бессмысленным загромождать дом таким количеством бумаги, когда я могу получить доступ ко всему этому в Интернете, но, конечно, я этого не делаю. Я выбираю всего несколько статей и на самом деле не просматриваю их так как раньше, и я сталкиваюсь с гораздо меньшим количеством новых или интересных вещей. Получить воскресную New York Times, а затем пойти на обед и почитать ее со своими друзьями было таким удовольствием.
Раньше я волновался, когда мои любимые журналы приходили по почте, сразу же садился и листал их, чтобы посмотреть, что стоит прочитать сразу, а что может подождать».
Good-witch: «Магазины видеопроката. У меня остались такие хорошие воспоминания о том, как мы с папой ходили в наш местный кинотеатр «Мистер», брали напрокат научно-фантастический фильм и покупали конфеты на кассе. Стриминговые сервисы — это круто и все такое, но я все равно скучаю по видеопрокату».
TheWildBore: «Запах Британской энциклопедии».
WindowSteak: «Когда я был подростком, мы договаривались встретиться в городе и сходить в кино или еще куда-нибудь по городскому телефону или в школе на неделе. Затем в субботу утром ты выходил из дома, шел пешком или ехал на автобусе в город и болтался вокруг места встречи до согласованного времени. Я был недоступен с того момента, как вышел из дома, но я никогда не беспокоился о том, что люди не придут. Тот факт, что люди будут ждать тебя, означал, что ты не посмеешь свалить.
В то время это казалось совершенно нормальным, но идея сделать это сейчас кажется сумасшедшей. Я немного волнуюсь, если иду прогуляться по кварталу и понимаю, что оставил свой телефон дома».
MacarioTala: «Абсолютное отсутствие push-уведомлений. Жизнь просто ждала тебя».
NakedKittyAlucard: «Уйти из дома на целый день. Никаких сотовых телефонов. Если имелся фотоаппарат, ты фотографировал всякое, но не было никаких социальных сетей, которые могли бы занять твой ум. Люди просто что-то делали. И с кем бы ты ни был, ты с ним именно БЫЛ».
Twomorelambbhunas: «Мне не хватает концентрации внимания более чем на три секунды».
Jsoliloquy: «Времени по вечерам, чтобы спокойно почитать книгу, потому что по телевизору тогда ничего интересного не показывали. С сегодняшними стриминговыми сервисами производится гораздо больше контента — и все это доступно одним нажатием кнопки, когда вам, черт возьми, заблагорассудится. Это может легко превратиться в бесконечный цикл того, что посмотреть дальше».
C0nduit: «Ты мог бы быть крутым парнем, который помнит всякое дерьмо. Например, кто был в каком фильме или музыкальную тему из телешоу. Теперь IMDb делает всех такими парнями, и в этом нет ничего особенного».
Mark_Zajac: «До появления интернета люди с безумными идеями терялись, когда не могли найти похожих по интересам людей. В интернете можно легко найти как минимум 100 человек, которые согласятся на что-то, даже на совершенно безумную идею. В прошлом 100 человек, похожих на вас — это было очень много».
Gold_and_diamond: «Мои годы становления пришлись на 1980-е. Я помню, как собирался учиться в Париже на первом курсе колледжа. Я сошел с самолета без мобильного телефона, без интернета, с путеводителем «Поехали в Париж» и просто адресом общежития, написанным на клочке бумаги, который я засунул во французский словарь. Я не знал ни одного человека во всей Франции.
У меня было 500 долларов наличными, засунутых в денежный пояс. Ремень был тугим и потным, но этих денег мне должно было хватить по крайней мере на месяц, пока я не смогу найти работу на полставки с моим паршивым французским. Моя «кредитная карта» — это номера кредитных карт моего отца, записанные на листе бумаги. Он сказал мне, что я могу использовать его только для покупки билета на самолет домой в случае крайней необходимости.
Я помню, как стоял в аэропорту и испытывал это сильное чувство. Мне был 21 год, я был до смерти напуган, но полностью контролировал свою собственную судьбу. Не было абсолютно никого, кто мог бы броситься мне на помощь, если бы я в этом нуждался. Я был на 100% предоставлен самому себе.
На самом деле я очень благодарен за этот опыт. Я нашел общежитие. Я нашел работу. У меня появились друзья. Я выучил французский. Я сделал все это сам, что было просто большим толчком к уверенности в жизни.
Я не сомневаюсь, что, если бы у меня был сотовый телефон, я бы позвонил родителям на второй день, сказал им, что это слишком сложно, и улетел бы на следующем самолете домой. Но у меня не было другого выбора, кроме как добиться успеха».
Bitterbuffaloheart: «Я так рада, в моем детстве ни у кого не было камеры в кармане. Теперь, когда кто-то делает что-то глупое, это сразу попадает в Интернет».
Mark_Zajac: «До появления интернета факты проверялись в том смысле, что информация поступала от людей, обладающих экспертными знаниями, и распространялась журналистами или учителями, которые несли ответственность за точность информации. Интернет позволил сумасшедшим людям извергать мусор почти без фильтра».
InelegantSnort: «Походы в библиотеку, чтобы что-то узнать. Мне нравилось класть на стол большую стопку книг, делать заметки. Это было само по себе сильное переживание.»
Billbapuffin: «Я скучаю по хоть чему-нибудь неизвестному».
Mark_Zajac: «Будучи школьником, я многому научился, решая домашние задания. Мои сегодняшние ученики почти обделены этим опытом. Для многих искушение погуглить ответы слишком велико».
SmilinObserver111: «Блаженное неведение. Когда космический шатл «Челленджер» взорвался, нас просто разбило. Это была такая разрушительная трагедия, что она доминировала в новостях в течение многих лет. Теперь каждые две недели случаются катастрофы. Честно говоря, я не хотел бы знать, что подобные вещи происходят в нашем мире. Это заставляет нас очень быстро взрослеть, думать и действовать по-другому.
Кроме того, разные городские легенды сегодня быстро развенчиваются, отнимая наслаждение тайной».
А чего недостает вам? Делитесь в комментариях.
