Ужасы быта: как мы жили в советское время на самом деле (15 фото)
Однажды в наш продуктовый завезли майонез. Я не знала, что это такое, и слово это впервые услышала в магазине. Мне было лет восемь, я пришла за хлебом и молоком, и тут началось столпотворение. Откуда-то набежало очень много женщин. Они казались огромными, они шумно хватали ящички, наполненные маленькими баночками с чем-то белым. Я стояла в растерянности, белое в баночке казалось очень ценным, но я не была уверена, что это нужно покупать без разрешения родителей. Денег было мало, вдруг мама отругает? Решившись, я взяла одну баночку. Стоявшие рядом тетки смеялись, мол, чего всего одну-то? Это было неприятно и странно.
Оказалось, что покупать было надо. Мама дала мне еще денег и снова отправила в магазин. Но майонеза уже не было. Зато привезли удивительное мыло — длинные ребристые бруски в яркой упаковке. Похоже, богиня Фортуна, о которой я читала в «Мифах Древней Греции и Рима», случайно по слепоте своей забрела в наш магазин. Опять набежала очередь, опять стали толкаться и хватать помногу. Я взяла мыла на все деньги, чтоб уж наверняка. Оно оказалось насыщенного зеленого цвета (чудеса!), мы разрезали каждый брусок на несколько частей, и его хватило надолго. Я ощущала гордость — я тоже добытчица в семье.
Я родилась женщиной в Советском Союзе.
Формально этого государства не существует уже 28 лет, но оно по‑прежнему живет — в наших сердцах, в наших глазах. Как ни банально это звучит, все мы родом из детства, а детство тех, кто старше тридцати, можно назвать советским. Сегодня это 96 миллионов человек.
Сейчас очень много говорят о современной тяжелой жизни и о том, как спокойно, уверенно и хорошо жилось в Советском Союзе, где у всех все было и люди были добрее. Чаще всего звучит примерно следующее: «Такая страна была, великая держава, выиграли войну, подняли промышленность, первый спутник в космосе, Гагарин, нас все боялись, право на труд и отдых, вкусная и здоровая пища, стабильность, гордость. Плывут пароходы — привет Мальчишу, летят самолеты — привет Мальчишу, пройдут пионеры — салют Мальчишу. Такую страну про***ли, продали, как аборигены за блестящие бусы… А в магазинах все было, иначе где моя мама продукты и вещи брала?»
Это очень правильный вопрос. Чтобы получить на него ответ, не нужно пытать интернет на тему «Десять легендарных советских вкусностей, которые мы потеряли». Достаточно открыть советскую прессу.
Огромными тиражами выходили журналы всесоюзного значения и огромного влияния «Работница» (в 1979 году — 13 млн, в 1990 году — 23 млн) и «Крестьянка» (в 1970 году — 6 млн, в 1988 году — 19 млн, в 1990 году — 22 млн). При этом точек контакта читателей с изданиями было существенно больше. Не все имели возможность купить и подписаться, поэтому журналы передавали из рук в руки, переписывали от руки советы, рецепты, переснимали схемы и выкройки.
В 1979 году «Работница» пишет, что в течение прошлого года советская промышленность недодала 21 млн пар детской обуви. Совсем не выпускается сменная обувь для школьников, в большом дефиците кроссовки, босоножки, девичьи сапожки. В 1979 году в СССР проживало 42 млн семей, в которых были дети младше 18 лет. Вряд ли ситуация была иной в 1977-м, 1976-м и предыдущих годах, а ведь детям нужно было что-то носить.
И не только детям. Вот журнал публикует большую статью, посвященную женским чулкам, которых очень мало в продаже, а те, что есть, плохого качества. Подошва у сапог отклеивается на четвертый день, а футболка после первой стирки становится похожа на наволочку. Из других заметок видно, что в магазинах нет элементарного, например прищепок.
В отличие от исследователей давно ушедших эпох, у нас есть возможность поговорить с живыми свидетелями. И если вы хотите знать, как на самом деле жилось обычному человеку в Советском Союзе, спросите женщин. В подавляющем большинстве случаев задача по ежедневному добыванию продуктов, одежды, предметов быта лежала на них. Спутники в космосе — это очень хорошо, но есть что сегодня будем? Ракетами не заменишь зимних сапог. Гордостью и славой державы не отстираешь одежду.
Я попросила своих френдесс в «Фейсбуке» поделиться воспоминаниями. Женщины, которым в среднем от 30 до 50 лет, охотно сделали это.
Главное слово — «достать»
«Нужных размеров обуви не продавали. У меня в детстве нога маленькой была, особенно до школы, когда я пошла, в продаже были только мягкие пинетки, мама где-то чудом раздобыла туфельки. Потом так же урвала мне настоящие кеды и радовалась, что нога у меня долго не растет. Летние босоножки было невозможно достать, хоть тресни».
«Я 1977 года рождения из относительно сытого Питера. И помню, как родители стеснялись соседа дяди Васи, который в гастрономе рядом работал. На рынке всякое было, но дорого. Дядя Вася вечно пьян, грязен, но может приличное мясо «достать». Ненавижу это слово до сих пор».
«Лето 1988 года, мне восемь лет. У меня есть единственные зеленые босоножки, которые не подходят ни к чему, ни одной зеленой вещи у меня не было. Но носила и не задавала никаких вопросов. Зимние ботинки. Какие же они были плохие! По мокрому снегу пройдешь, сразу промокнут ноги. В школе сменной обуви не было ни у кого. Так и ходишь полдня с мокрыми ногами».
«Я помню матерчатые колготы, носила начиная с «натягиваю до подмышек, и на коленях гармошка» до «мотня между колен». Они на носках и пятках протирались. Художественная штопка отлично развивает мелкую моторику в начальных классах».
«Из комбижира в магазинах лепили ежиков, утыкивали их спичками и украшали прилавок. До сих пор тех ежей помню».
«Мама моя очень любит вспоминать, как она в Москве трусы покупала: себе, бабушке, тётушкам, сёстрам. Пока стояла в очереди, всё поразобрали, остался только 54-й размер. Взяла 54-й на всех — лучше, чем никакой. Можно же и резиночкой подвязать, ну!»
«Уфа, 1980 год, в магазинах нина-илья-харитон-ульяна-ярослав, зато есть рынок. На рынке и правда есть все, но только нюанс: кило мяса стоит около семи рублей. Моя мама, молодая специалистка с зарплатой чуть за стольник, на всю свою зарплату могла купить 15 кило мяса. Ни овощей, ни лекарств, ни одежды, на проездной до работы уже не хватило бы. В магазинах цены были ниже, но за эти деньги там была вон та весёлая компания с Ниной во главе».
«Помню искусственную шубку с дважды надставленными рукавами. А в шкафу лежали две «выброшенные» и купленные на вырост зимние куртки, одна на два размера больше, вторая на четыре».
«Очередь за хлебом часа по полтора. Ожидание два часа, пока мясо «выбросят» на прилавок. Геркулес, который родители закупали коробками «в запас». Водка по талонам… это перед поминками чьими-то родители меня пятилетнюю в вино-водочный потащили».
«Мамина подруга с 41-м размером ноги хотела купить туфли, а торговка обманула и сунула 40-й, и девушка ходила, поджимая ногу, потому что потратила все деньги, да и другой обуви не было».
«Я помню, как лампочку выкручивали, чтобы на ней зашить колготки».
«У нас была девочка в дедсадовской группе, дочь матери-одиночки, всю жизнь проработавшей вахтершей. У нее не было колготок. Её мама, когда дочь вырастала из колгот, просто обрезала «штанины» и девочка их носила как чулки, каждый подвязывая резинкой, чтобы не сползали».
«В магазинах была чрезвычайно полезная еда: тощие синие курицы, явно умершие от голода и жестокого обращения, колбасный сыр и плавленые сырки «Дружба», молоко и сметана на развес. Нам везло, бабушка знала заведующую магазином, ей доставалось молоко до того, как туда воды плеснут, чтобы разбавить. Сметана доставалась не всем и не всегда. Крупы с мусором, которые надо было перебирать. Макароны, которые обязательно надо было промывать после варки, иначе они слипались в один мерзкий комок. Нерафинированное растительное масло, жутко воняющее при жарке. Пельмени с начинкой из жил, жира и старых ботинок, судя по вкусу и запаху. Офигенно вкусная и полезная еда была, конечно».
«У одноклассницы в 12 лет 41-й размер ноги. Ее дедушка выучился тачать туфли, одну модель, что-то вроде лодочек без каблука. Потому что иначе — хоть босиком. Она ходила в них и была счастлива безумно. На зиму переодевалась в какие-то сапоги, очень похожие на армейские ботинки».
«Вспомнила шампунь «Диона», за которым матушка стояла в очереди со мной и грудным братцем, чтоб сразу взять побольше. Одно из первых детских воспоминаний. Такой был хороший шампунь, красненький, им волосы помоешь, а потом ванну от него отмоешь — и хорошо. Не во всех местах она отмывалась, долго была как будто розовая. Но ничего. За годик отскреблось».
«Продуктовый туризм»
Отгадайте советскую загадку: «Длинное, зеленое, с желтой полосой, пахнет колбасой». Не буду вас томить, это электричка. Условия жизни были таковы, что счастливым гражданам нашей страны пришлось в совершенстве освоить то, что с горькой иронией можно назвать внутренним продуктовым туризмом.
«Ездили в Москву, привозили колбасу, сосиски (у нас в городе сосиски не продавались вообще никакие, никогда), апельсины, хрустящие вкусные вафли, майонез. Наш местный горпищекомбинат выпускал жидкий вонючий майонез и вафли, напоминающие мокрый картон с глиной и сахаром. Моя мама с подружками радовались: «Ой, как хорошо, что нам до Москвы доехать можно». Меньше пяти часов тогда электричка шла».
«Мама ездила в командировки в Москву. И везла оттуда всё. И помню, как она приперла эти чертовы сумки, сползла в одежде на пол и тихо плакала от усталости. А так-то сильная женщина была…»
«Папа брал командировки в Томск, чтобы привозить домой продукты (сыр, колбасу, сливочное масло и что найдет). У нас вообще нечего было покупать. Пусто, красиво расставленные бычки в томате по полкам».
«Если куда-то ездили (командировка, по делу куда-то, к родственникам, на отдых), домой перли еду. Иногда просто аж надрывались, сумищами. Фрукты, колбасу и т. д., все, что можно было купить».
«Мама брала отгулы, чтобы съездить в Москву (1000 км, сутки поездом) за едой, одеждой и обувью. А потом специально устроилась в универсам работать, чтоб еду было проще доставать».
«Папа и мама в 1988, что ли, году поехали в Москву, привезли сумок восемь всего разного. В основном продукты. На Урале в те годы продавалось примерно ничего. И очереди за колбасой отлично помню, как номерок на руке писали, и очереди за молоком «из коровы» — летом надо было встать раненько-раненько. Бананы удалось как-то купить зеленые дубовые, они лежали, дозревали. Я ждала, ждала, ждала. Потом не верилось, что еще когда-нибудь такое будет».
«В девятом классе с классом ездили в Таллин. И мы, 13-летние девочки, точно знали, что надо искать сыр. Он там вкусный! Отстояли очередь и везли родителям гостинец».
«Мне было так жалко мою маму, красивую 33-летнюю женщину, которая вынуждена была все «доставать»».
«Кофе растворимый привезли на базу, привезли на базу — растворился сразу»
Ностальгирующие по Союзу очень возмущаются, когда речь заходит о дефиците и трудностях с тем, чтобы добыть базовый набор вещей и продуктов. При этом путаются в показаниях в пределах одного предложения.
«Пища была здоровее однозначно, то, что пища была не везде, тоже факт, но в холодильниках у всех всё было».
«Вранье, что нищета была. Никто не голодал, на прилавках было пусто, а у всех все было».
«Принципы были, гордость, стремление к будущему, а сейчас пашем, как рабы, все в кредитах, общение только с телефоном, пусть имеем машины, квартиры, а той светлой легкой ауры нет».
Тут вспоминается анекдот о том, что «при Сталине было хорошо, при Сталине у дедушки х*р стоял». А если серьезно, о чем же тогда говорил Аркадий Райкин в своей знаменитой миниатюре «Дефицит»? «Через завсклад, через товаровед, через и директор магазин ты достал диффцит. Вкус… ммм… спицфицкий! Я тибе уважаю, ты мине уважаешь. Мы с тобой уважаемые люди!»
Если не было тотального дефицита, почему бабушка моего знакомого до сих пор хранит у себя на чердаке целый склад, где по коробкам разложено добро, собранное огромными усилиями, которые не сопоставимы с качеством и значением этих вещей. Там есть и целое постельное, и старое постельное на тряпки, карандаши и открытки, гнутые гвозди и ржавые шпингалеты, дедушкины пиджаки и детские платья.
«Свекор хранит в гараже старый надувной матрас, чтобы заплатки на шины ставить. Надо ли говорить, что ни разу он этого не делал? Есть шиномонтаж и СТО, сам он только масло подливает».
«Я видела эти отголоски дефицита на примере бабушки. До сих пор разгребаю отрезы ткани и посуду, все это «доставали», и всё это лежало «на всякий случай».
«Продукты давали в заказах, так называемых продуктовых наборах, которые раздавались на предприятиях к праздникам. К стабильному дефициту относились майонез, некоторые шоколадные конфеты (трюфели, «Красная Шапочка», «Мишка косолапый» и «Мишка на севере»), гречка (другой крупы было полно, гречку купить было нереально)».
«У меня дедушки оба ветераны, им давали паек на праздники, иногда крутой по тем временам, они всегда отдавали внукам, компоты фруктовые, сгущенка, колбаса и т. д. В магазине этого не было».
«Мне на уроки труда выдавали обрезки, потому что испорчу же, хорошие ткани жалко, пригодятся. Фланель пригодится шить моим детям распашонки. Почти все сгнило от хранения в неотапливаемой кладовке».
«С самого раннего детства я видела это болезненное отношение к каждой тряпочке, к каждой мелочи. Бабушке 85, а для неё одно из рыдальных воспоминаний — как ей в юности туфли не нашли на ее 34-й размер, купили 37-й. Ничего хорошего, если дряхлая старуха спустя 70 лет эти туфли помнит».
Кому в Союзе жить хорошо
Довольно хорошо в Союзе жилось тем, кто имел не эпизодический, а постоянный доступ к дефицитным товарам, к которым относились не только деликатесы и модная одежда, но часто самые обычные вещи, которые сегодня мы берем с полок без раздумий. Это были люди, имевшие социальные привилегии, начиная от представителей партийной номенклатуры и заканчивая «завсклад, товаровед, директор магазина».
А еще жилось неплохо тем, кто обладал гендерными привилегиями и был избавлен от ежедневной продуктовой гонки, многочасового дежурства в очередях, а затем стояния у плиты в попытках приготовить что-то вкусное из того, что удалось урвать. Посмотрите на фотографии советских продуктовых очередей любого десятилетия — и вы увидите там одних женщин. Мужчин можно заметить лишь в очередях в вино-водочный.
В фильме Говорухина «Благословите женщину» герой Балуева говорит молодой жене: «Мое право — придя со службы, увидеть лицо жены без следов слез. Можешь плакать сколько угодно и где угодно, но как только я вернулся домой, ты должна быть умыта, свежа и весела… И мне абсолютно всё равно, из чего ты сделаешь обед. Но обед в этом доме должен быть каждый день. Независимо от тревог, учений и даже войны. Это мое право».
Трудился такой мужчина на благо Родины и партии, приходил домой, жена его встречала в чистой квартире и ставила перед ним ужин. Он поел, водочки рюмочку хлопнул, а тут и детки подходят с дневниками. Дети чистые, опрятные, а в дневниках хорошие отметки. Телевизор черно-белый есть, не абы что, а в программе «Клуб кинопутешествий», а потом «Концерт для работников морского и речного флота».
На такое не искореженное постоянным добыванием восприятие очень хорошо ложатся великодержавные лозунги типа: «Мы первые в космосе», «Догоним и перегоним», «Советское — значит отличное».
А жизнь состоит не только из полетов в космос и научных открытий. Жизнь состоит из дней и ночей, в течение которых человеку нужно что-то есть, что-то надевать, где-то жить. И желательно, чтобы еда была вкусной, одежда красивой и удобной, а жилье уютным. Много ли открытий совершишь на пельменях с начинкой из старых ботинок?
В том, что по сей день наши бабушки и мамы «любят едой», стремясь при каждом удобном случае поплотнее накормить детей и внуков, и смертельно обижаются на отказ, — заслуга Союза.
За то, что для многих праздник без десяти видов салата, пяти видов горячего и трех видов алкоголя — это не праздник, спасибо Союзу.
Многие по сей день предпочитают не купить бумагу и степлер, а унести с работы (все вокруг колхозное, все вокруг мое), — привет Союзу.
За то, что женщина, не умещая или не желающая приготовить из одной грустной курицы первое, второе и компот, считается бракованной, — отдельная благодарность Союзу.
В том, насколько болезненно мы воспринимаем уничтожение санкционных продуктов, — тоже заслуга Союза. Это не значит, что уничтожение продуктов и санкции — это хорошо. Это значит, что у многих из нас огромная травма, связанная с базовыми потребностями — в еде, безопасности, уважении.
Хрущевки, дефицит, досуг: быт и потребление времен «развитого социализма»
Как советский человек справлялся с недостатком товаров, пространства и времени
В 1970–80-х годах в главном советском сатирическом журнале «Крокодил» регулярно появляются карикатуры, изображающие сцену приема гостей: хозяева с гордостью демонстрируют символы достатка и одновременно — чудеса изобретательности. Вместо мебельной стенки используется украденная из НИИ электронно-вычислительная машина («На работе все равно простаивала», — сообщает подпись), вместо рояля — вышедший из строя автомобиль; тут есть даже египетская гробница вместо спального гарнитура. Более молодое поколение, представленное на такого рода карикатурах, пытается копировать образцы «западной жизни»: стиральная машина задействуется для взбивания коктейлей, кухонную плиту удается переоборудовать в «музыкальный комбайн» (или музыкальный центр, как сказали бы сегодня), а обедать, по признанию юных персонажей, можно и у родителей.
Сатирический месседж карикатур этого типа может быть совершенно различным: здесь могут обличаться и инфантильные «тунеядцы», и «несуны» (те, кто присваивает и выносит с места работы общественное имущество), и «собственничество» в целом. Но вне зависимости от того, какую задачу решает в том или ином случае карикатурист, мы видим очень специфический образ повседневности, в которой вещи утрачивают свой изначальный смысл, прямое значение и начинают выполнять не свойственные им функции. Этот образ чрезвычайно значим для поздних десятилетий социализма. Карикатура — через гротеск, через абсурд — помогает уловить даже не только и не столько то, как люди в эти годы устраивали свой быт, сколько то, как они думали и как воспринимали социальную реальность.
Итак, каким было позднесоветское общество? Его уже нельзя назвать тоталитарным, но можно назвать изоляционистским. Это общество оградительной политики, причем не только внешней, но и внутренней. Пропаганда как средство политического контроля все больше себя исчерпывает: в сущности, с начала 1960-х годов не появляется идеологических программ, способных предложить новые вдохновляющие цели. В 1967 году, в дни 50-летнего юбилея Октябрьской революции, окончательно закрепляется термин «развитой социализм» — предполагалось, что социализм в СССР достиг наивысшей стадии зрелости, причем эта стадия, вероятнее всего, окажется длительной, и коммунистическое будущее, обещанное Хрущевым к 1980 году, откладывается и вряд ли наступит в обозримое время. При этом официальный идеологический язык утрачивает убедительность. Он все хуже справляется со своей основной задачей — формировать и поддерживать определенную картину мира. Вместо этого он начинает усиленно работать как механизм изоляции — как система заслонов и барьеров, затрудняющая доступ к самым разным сферам жизни.
Антрополог Алексей Юрчак вводит термин «гипернормализация» для описания того, как были устроены позднесоветские инстанции власти, как они действовали и на каком языке говорили. Они не имели достаточных полномочий, чтобы утверждать собственные определения нормы, и в результате под гнетом ответственности втягивались в бесконечные сверки, трактовки и выяснения, что же именно следует считать нормой. Границы между запрещенным и разрешенным проводятся, стираются и проводятся вновь. Фокус общественного внимания смещается к этим границам. Социальная жизнь начинает выстраиваться как непрерывный поиск лазеек в нормативных предписаниях, как непрерывное ускользание, уворачивание от заслонов, которые всегда могут появиться в самом неожиданном месте и в самый неподходящий момент. Об этой стратегии ускользания много писали социолог Юрий Левада и его ближайшие коллеги Лев Гудков, Борис Дубин, Алексей Левинсон, реконструируя антропологию «простого советского человека», или «человека лукавого».
Чем более невротической и хаотичной становится система запретов, тем менее серьезно она воспринимается. Установление запретов и ускользание от них превращается в своего рода коллективный ритуал, позволяющий всем участникам реализовать свои интересы. Параллельно с «гипернормализацией» утверждается идея «нормальной жизни» и готовность затрачивать существенные усилия для того, чтобы «жить нормально». Что подразумевалось под этой формулой — «нормальная жизнь»?
Со второй половины 50-х годов начинается и постепенно набирает обороты специфический передел социального пространства и времени. Программа массового строительства типового жилья (хрущевок) обеспечивает многих жителей больших городов отдельными квартирами. Формально собственником таких квартир было государство, а жильцы — арендаторами, но, как замечает исследователь советского «квартирного вопроса» Илья Утехин, квартплата (достаточно невысокая) не воспринималась как плата за аренду — скорее как плата за поддержание жилья в исправном состоянии: люди не думали о своем жилье как о съемном. Постепенно распространяются и другие формы собственности. Все большее количество советских граждан может позволить себе кооперативные квартиры (построенные на деньги жильцов); дачи (небольшие домики, которые строились на выделенных государством земельных участках, как правило мизерных, достаточных для самых простых садово-огородных работ, — сакраментальные «шесть соток»); личные автомобили, открывающие новые возможности освоения пространства, а в случае необходимости способные послужить кратковременным убежищем. Примерно о такой роли автомобиля говорит замерзший Ипполит в «Иронии судьбы»: «Я не собираюсь умирать. Я могу и в машине посидеть».
Что немаловажно: перераспределяется не только пространство, но и время. На рубеже 1950–60-х годов официальную санкцию получает понятие «досуга», или «свободного времени». Появляется (точнее, официально признается) идея, что у советских граждан должен быть персональный временной ресурс, небольшой остаток, который не тратится ни на общественно полезный труд, ни на быт и транспорт. Эта идея выражается через определенную социальную политику — в первую очередь через серию документов о сокращении рабочих часов. Появляются так называемые сокращенные дни — перед выходными и праздниками. Увеличивается количество выходных дней: их становится два в неделю (причем это происходит только в 1967 году, до этого в неделе было шесть рабочих дней и лишь один выходной). Кроме того, на волне той же политики «свободного времени» в начале 1960-х издается несколько партийных директив, требующих от служб быта (магазинов, прачечных, столовых и так далее) «улучшить обслуживание населения».
В результате к началу 1970-х годов образуется некоторый минимальный избыток пространства и времени, предоставленный в персональное пользование. Это выгородки с четко обозначенными, но при этом не слишком надежными границами. С одной стороны, дачные участки были огорожены высокими сплошными заборами, с другой — такие заборы запирались на весьма условную задвижку и оказывались хлипкими, как и квартирные двери в позднесоветских новостройках. Такие выделенные островки пространства и времени были жестко лимитированы, но относительно свободны. Свободны прежде всего от исполнения роли «советского трудящегося», от того строго функционального отношения к человеку, которое предписывалось тоталитарной нормой.
От бытовых проблем при этом освободиться, конечно, не удается — прямо наоборот, позднесоветский человек оказывался в ситуации двойного дефицита. Во-первых, он ощущал, что времени и пространства предоставлено очень мало. И дефицит их приходилось постоянно и путем неимоверных усилий преодолевать. Речь не только о необходимости решения всегда актуального «квартирного вопроса», но и о попытках продлить свободное время, например за счет накопления отгулов — дополнительных выходных, которые многие предпочитали присоединять к отпуску. Отгул можно было получить, например, за добровольную сдачу крови или за дежурство в так называемых добровольных народных дружинах (патрулях, которые должны были следить за соблюдением общественного порядка). Ну а во-вторых, свежеприобретенные пространство и время нужно было заполнять: нужны были вещи, чтобы обставлять квартиры, и развлечения, чтобы проводить досуг. И вот тут тоже обнаруживался дефицит.
Все это прямо связано с рождением фигуры советского потребителя — надо сказать, устроенной довольно сложно. Консьюмеристские практики, в принципе, допускаются еще при жизни Сталина. Вторая мировая война специфическим образом знакомила советских граждан с западноевропейскими моделями повседневной жизни, с другой нормой бытового комфорта и благополучия. Это знание невозможно было полностью подавить репрессивными мерами, приходилось в степени признавать другие нормы и их учитывать. Во второй половине 1950-х, в период экономического роста, советские потребительские практики формируются очень активно. А к 1970-м годам этот процесс достигает пика. Это происходит в особых условиях: разлаженной системы планового хозяйства, которую никак не удавалось успешно реформировать; постепенной переориентации экономики на сырьевые доходы и, конечно, изоляционизма. Сочетание этих условий превращает советское потребление 1970-х — первой половины 1980-х годов в уникальный, эмоционально насыщенный и принципиально неспособный насытить опыт.
Фиксированные государственные цены, обеспеченный доход и даже рост благосостояния граждан совмещались с непредсказуемостью каждого похода в магазин времен позднесоветского дефицита. Навык быть покупателем имел мало общего с рациональным планированием покупок и тем более с каким-либо выбором. Приходилось «брать что дают», стоять в многочасовых очередях за тем, что «выбросили», по возможности закупать товары повседневного потребления «впрок», «на вырост», запасаться «к праздникам» вне зависимости от того, как скоро наступит праздничная дата. В кэрролловской «Алисе в Стране чудес» главная героиня вынуждена играть в королевский крокет по абсурдным правилам: шарами служат ежи, молотками — фламинго, а воротцами — солдаты. Это очень похоже на условия игры, с которыми имел дело позднесоветский потребитель.
Невозможность контролировать процесс потребления отчасти компенсировалась теневой экономикой — деятельностью «цеховиков» (подпольных производителей) и фарцовщиков (перекупщиков импорта). Но основным способом поддерживать хоть контроль над ситуацией были, конечно, развернутые сети знакомств, позволявшие обмениваться товарами и услугами. Этой теме прямо посвящен фильм «Блондинка за углом». Его героиня, продавщица овощного отдела универсама (ее играет Татьяна Догилева), представляет гостей на собственной свадьбе следующим образом: «Валентина Петровна, железнодорожные билеты; Владимир Аркадьич, ремонт квартир; Стелла, полное собрание сочинений; Палыч, театральные билеты…» Именно так выглядели записные книжки тех позднесоветских потребителей, которые были включены в сети «нужных людей». В идеале каждой сфере жизни должно было соответствовать имя знакомого.
Иными словами, само по себе наличие денег мало что решало. Это, наверное, самая очевидная особенность позднесоветских потребительских практик. Но не единственная.
Примерно тогда же (в конце 1960-х — начале 1970-х годов) возникают теории западноевропейской и американской массовой культуры потребления. Они исходят из того, что реклама, создавая спрос, предлагает не функциональный товар, а символы статуса, престижа, комфорта, образы идеального будущего и идеального «я». Покупая товар, потребитель в действительности приобретает символы и образы, но эта нерациональная сторона консьюмеризма им, как правило, не осознается.
В позднесоветском случае реклама вынужденно заменялась подглядыванием за жизнью других. Соответственно, престижное потребление в значительной мере ориентировалось на типовой спрос. Мебельные гарнитуры, хрусталь, ковры, библиотеки, собранные из не предназначавшихся для чтения книг, — все это делало типовые квартиры однотипными (не хуже, но и не лучше, чем у соседа). Но за этим, достаточно приземленным уровнем статусных запросов часто скрывались более возвышенные потребительские ожидания, как правило связанные с образом недоступного Запада, с тем, что удавалось выудить из дублированных фильмов, переводных книг и иллюстрированных журналов.
Юрий Кобаладзе, журналист-международник и ветеран внешней разведки, вспоминает такой эпизод. В 1970–80-х годах он работал в Лондоне, и ему иногда приходилось сопровождать по городу советских соотечественников. Один из них, наотрез отказавшись от изысканных ресторанов, настоял на обеде в «Макдоналдсе». И попытался сохранить одноразовый бумажный стаканчик с фирменной эмблемой, чтобы отвезти его на родину в качестве подарка знакомым. Когда Кобаладзе принес со стойки стопку неиспользованных стаканчиков, его спутник был совершенно счастлив и очень удивлялся, что это бесплатно. Изоляционистское символическое потребление устанавливало собственную шкалу ценностей.
За фигурой потребителя, казалось бы, по определению закреплена пассивная роль, однако позднесоветский потребитель, конечно, не мог себе позволить быть пассивным. Он — воплощение активности и творческого начала. Ему, безусловно, необходима интуиция и коммуникативный дар, умение договариваться, проскальзывать между барьеров, о котором говорилось в начале, «выкручиваться и вертеться», как часто говорят о себе персонажи лирических комедий 1970-х годов. Но прежде всего ему необходимо воображение. Он неустанно конструирует свою реальность, свой образ «нормальной жизни» из подручных, плохо подходящих для этого средств. Конструирует — и в переносном, и в буквальном смысле: роль потребителя здесь часто неотделима от роли «умельца», «домашнего мастера», «рукодельницы» (конечно, все эти умения чрезвычайно востребованы во времена дефицита). Приобретенные товары нередко приходится перешивать, перестраивать, переоборудовать, приближая к воображаемому высокому образцу, и даже чинить сразу после покупки. Что же касается не приобретенных товаров — их оставалось имитировать, пришивая к самодельной одежде лейблы, оставшиеся от старых, уже не подлежащих реконструкции импортных вещей.
Возможно, вообще самый востребованный в позднесоветской культуре навык — изоляционистский навык не замечать: закрывать глаза на разнообразные проявления бытовой неустроенности, на «бытовое хамство», на ритуалы и дискурсы, изначально имевшие идеологическое значение, но теперь стремительно утрачивающие всякий смысл. Навык не присутствовать в полной мере «здесь и сейчас» — в длинной очереди, на политинформации, на партсобрании, на заседании кафедры. Такой навык незамечания помогал выпадать из дискомфортных или просто бессмысленных ситуаций в пространства фантазии и грезы, но также он помогал хотя бы отчасти адаптировать социальную реальность к представлениям о должном.
Культура двух последних десятилетий социализма — это культура зазоров между актуальными представлениями и возможностями их выразить, между усложняющейся системой социальных запросов и ветшающими социальными институтами. Представления о норме менялись, но в наличной социальной реальности для них не было места. Они вытеснялись в символические пространства воображения — так возникает воображаемый образ «нормальной жизни», некий идеал, к которому следует стремиться. Недостижимость нормы, невозможность ее уловить и присвоить — общая черта позднесоветской культуры: это проявляется и в идее «нормальной жизни», и в практиках властной «гипернормализации». А кроме того, конечно, в стратегиях «стеба», распространенных уже скорее в 1980-е годы в среде молодых интеллектуалов, — игрового ускользания от буквальных значений и прямых высказываний, ироничной дистанции по отношению к любым критериям нормы.
Функции, которые были закреплены за вещами, и роли, которые были закреплены за людьми, все меньше соответствовали тому, как позднесоветские люди ощущали себя, свои мотивы, желания, цели. Приходилось приспосабливаться и приспосабливать доступные ресурсы под не свойственную им задачу, тем самым лишая их исходного смысла. Это получалось, но плохо. Карикатуры журнала «Крокодил» позволяют увидеть именно такие смысловые сбои, именно такие попытки перекодировать имеющуюся социальную реальность, не выходя за ее пределы. Если на работе все только делают вид, что работают, и наличие вычислительной машины при этом лишается всякого смысла, то она с большим толком может быть перенесена в частное пространство и использоваться в почетной функции дефицитной мебели. И гости сделают вид, что это прекрасная замена.
