Из жизни помещиков
В XIX веке помещик Пётр Фёдорович Самарин имел прекрасную усадьбу в селе Молодёнки Епифанского уезда Тульской губернии и часто приглашал к себе на разнообразный досуг гостей. Среди них были довольно известные люди, в том числе и писатель Лев Николаевич Толстой, с которым здесь случались необычные истории.
По воспоминаниям, большой двухэтажный дом П.Ф. Самарина в Молодёнках имел ещё две прилегающие к нему террасы, уставленные цветами и растениями. Близ террасы расстилались изящные клумбы.
Из просторного вестибюля широкая, отлогая лестница вела на второй этаж, где светлый коридор разделял дом на две половины со спальнями и комнатами для гостей. На первом же этаже помещались парадные большие комнаты, убранные красиво и уютно, а также обширная библиотека с книжными шкафами, уставленными редкими ценными изданиями. Здесь же находилась огромная столовая с большим столом, стены которой украшали гравюры и офорты. Особенно ценно было собрание офортов Рембранта. Самарин был знатоком и любителем офортов и гравюр, поэтому составил из них богатую и редкую коллекцию.
Супруги Самарины не имели детей, только племянников (среди них были и молодые философы – будущие профессора) и племянниц из рода князей Трубецких, которые с удовольствием навещали своих дядю и тетю. Они привозили с собой знакомую молодёжь из княжеских родов Лопухиных, Оболенских, графского рода Барановых, рода дворян Раевских. Приезжали графы Л.Н. Толстой, Ф.Л. Сологуб, князь П.А. Уваров.
Было очень весело – из старых сундуков и шкафов доставали всё, что годилось для постановок живых картин, спектаклей, шарад. А на свежем воздухе на специально оборудованной площадке даже играли в теннис.
Осенью же в имении Самариных часто устраивались для гостей охоты. При этом все соседи-помещики привозили и свои своры собак. Охотники выезжали в угодья на заре, а возвращались только поздно вечером к ужину. А потом в столовой обсуждали и спорили об охоте, политике, литературе, искусстве. Гостеприимная и доброжелательная хозяйка Анна Павловна Самарина сама всем разливала чай…
Сохранились воспоминания Софьи Петровны Бельгард, как она в юности в 1870-х годах бывала в имении Самариных в Молодёнках вместе со своим отцом князем Петром Александровичем Урусовым. В один из летних визитов они были в компании известного писателя, графа Л.Н. Толстого, князя В.А. Черкасского, брата хозяина усадьбы Юрия Фёдоровича Самарина и разнообразной молодёжи.
С.П. Бельгард рассказывала, как на другой день их приезда все общество собралось на одной из террас, где Пётр Фёдорович Самарин «с привычным дружелюбно-насмешливым взглядом прищуренных глаз из-под пенсне» слушал анекдотический рассказ Льва Николаевича Толстого о только что проведённой им ночи.
Дело в том, что Толстого положили спать в одной комнате с Ю.Ф. Самариным. Только Лев Николаевич стал засыпать, как раздался «спокойный, методичный» храп брата хозяина. Как ни старался писатель заснуть, как ни поворачивался с одного бока на другой, храп не давал покоя. Тогда Толстой решил перебраться в соседнюю комнату, где помещался князь Черкасский.
Все в доме уже спали, и Лев Николаевич, захватив подушку и одеяло, бесшумно отворил дверь комнаты, прилёг на свободный диван и заснул. Внезапно граф был разбужен «сердитым» храпом своего нового соседа. Толстой стал выжидать в надежде, что храп прекратится. Но прошёл час, другой, а князь продолжал «сердито храпеть». Уже стало светать. Лев Николаевич смог теперь разглядеть на фоне белых подушек «суровое, сосредоточенное лицо» Черкасского, продолжающего храпеть. Писатель понял, что этому храпу не будет конца, и он ещё раз захотел попытать счастья, найти убежище, где бы он мог хотя бы немного вздремнуть.
Снова захватив подушку и одеяло, Толстой спустился по лестнице на первый этаж, через вестибюль вышел в сад и пошёл во флигель, где спала молодёжь. Он зашёл в комнату к своему знакомому Р.А. Писареву. Однако Лев Николаевич был встречен таким «звонким, беззаботным, весёлым» храпом, что волей-неволей должен был окончательно отказаться от затеи выспаться в эту ночь…
В заключение своего повествования Л.Н. Толстой, смеясь, пообещал написать об этой истории рассказ под названием «Три храпа». Но такое произведение у него так и не появилось…
По воспоминаниям С.П. Бельгард, на следующее утро после «трёх храпов» наступил как раз Петров день, и все пошли смотреть народные гуляния. На большом дворе в землю были вбиты высокие столбы, на конце которых прикреплялись призы. Молодых парней особенно привлекали красивые сапоги. Подстрекаемые толпой, лезли они на столбы, для пущей трудности натёртые мылом. Сторонние наблюдатели смеялись и галдели, когда парню не удавалось добраться до верха, и он, быстро скользя по столбу, спускался вниз. Зато велика была радость молодца, когда он достигал желаемой цели и возвращался с парой сапог или кумачовой красной рубахой. На эти забавы из соседних деревень стекалось до нескольких тысяч крестьян. А приехавшие в усадьбу Самариных молодые гости активно участвовали в раздаче крестьянам угощений: пряников, баранок, орехов, леденцов.
После обеда в этот день в двух-трёх верстах от Молодёнок состоялись скачки на лошадях. Чтобы добраться туда, гости усадьбы Самариных долго размещались по экипажам: коляскам, шарабанам, линейкам (последние предпочитала молодёжь). Все были крайне заинтересованы лошадью, которую Лев Николаевич Толстой привёл из степной деревни и уверял, что она имеет такую же силу, как скаковые.
Тысячная толпа крестьян сбежалась поглядеть на зрелище. А благородные дамы в светлых нарядных платьях наблюдали за событиями из беседки. Пётр Фёдорович Самарин приготовил специальный приз – серебряный кубок, вручить который победителю должна была миловидная девушка Саша из графского рода Барановых.
В скачках принимали участие сами хозяева лошадей, одетые в нарядные жокейские костюмы: князь Д.Д. Оболенский, братья А. и Д. Раевские, Р.А. Писарев. С живым любопытством смотрели все на стоявшую рядом с прекрасными скаковыми лошадьми маленькую степную лошадку с невзрачным седоком – крестьянским мальчиком лет пятнадцати в простом армяке.
Сначала вместе, потом в одиночку скакали всадники ровно и легко… Лишь лошадь Толстого с первой же версты далеко отстала от остальных участников заезда…
Домой возвращались на экипажах, шумно обсуждая скачки. Но Лев Николаевич ничуть не огорчился своей неудачей и сам смеялся над прославленной им же степной лошадкой…
Имение Молодёнки после кончины бездетного Петра Фёдоровича перешло к племяннику А.Д. Самарину, который в 1910 году продал его княгине Л.П. Оболенской (урожденной Трубецкой).
В конце своих мемуаров, написанных в 1916 году, С.П. Бельгард замечает о пребывании в Молодёнках: «Всё это было и прошло, остались одни дорогие, отрывочные воспоминания, но в памяти вечно будут жить слова В.А. Жуковского:
О милых спутниках, которые нам свет
Своим сопутствием для нас животворили;
Не говори с тоской, их нет,
Но с благодарностию – были».
Жизнь помещиков XIX века
Бытовая сторона жизни помещиков XIX века
Именно в качестве владельцев земель и крепостных дворянство являлось социальной опорой монархии. Право владения населенными землями и получение с них доходов неразрывно связывалось с обязанностью дворян служить царю и Отечеству.
Для полного воссоздания образа помещика XIX века необходимо обратить внимание на бытовые условия его жизни и деятельности.
Как мы знаем, человек раскрывается через предметы, которые его окружают. В рамках данного параграфа мы как раз таки обратим внимание на то, что окружало наших помещиков XIX века, то есть на бытовую сторону их жизни.
Прежде всего интересно рассмотреть дом помещика XIX века. Оказывается, все строения по русской традиции были деревянными, сообразно достатку каждого, простые и скромные. В домах были все необходимые комнаты: зал, спальни, кабинет, лакейская, буфетная, детские, девичьи, кладовые и комнаты для гостей. Из окон барского дома был виден двор, и можно было наблюдать, что там происходит, а с озерной или речной стороны открывались красочные дали на противоположные берега.
В загородных резиденциях сложилось разделение внутреннего архитектурного пространства на «парадные апартаменты» и «комнаты для фамилии». В своей работе мы остановимся лишь на некоторых комнатах усадьбы.
Обстановка создавалась в соответствии со вкусами и пристрастиями хозяйки, с господствующей модой. Стены окрашивались в светлые тона, оклеивались обоями. Мебель в стиле ампир дополнялась картинами, вышивками, зеркалами. Непременным атрибутом была печь, украшенная рельефными изображениями на темы античной мифологии.
Самые обыденные моменты повседневной жизни дворян подчинялись правилам приличия: распорядок дня, одежда, еда и так далее.
Но помимо таких радостных моментов как концерты, бал, особое место занимали дуэли.
Бесчестьем считалось как не вызвать оскорбителя на дуэль, так и не ответить на вызов. И то, и другое воспринималось обществом как трусость и, поступивший подобным образом человек, рисковал подвергнуться общественному остракизму, то есть его бы изгнали из государства. Конечно, многие могли бы отнестись к дуэли отрицательно, но мы считаем, что в то время они были единственным способом защиты чести.
Таким образом, оберегая свою честь, дворянин, конечно, учитывал чисто условные, этикетные нормы поведения. Но главное все-таки в том, что он защищал свое человеческое достоинство.
Крепостные гаремы, растление малолетних и «кебинные» браки: Шокирующие подробности личной жизни российских помещиков
Крепостное право породило множество несправедливостей, но главная беда, которую оно принесло, это безграничная власть одних людей над другими. Помещики скатывались в полупервобытное состояние, это позволяло возможность самодурам опускаться до бесчеловечных поступков.
Коллаж © LIFE. Фото © Wikipedia
Известно, что в имениях предка Пушкина — Абрама Ганнибала встречалось много темнокожих детей. Главным увлечением всей жизни канцлера князя Александра Безбородко был многочисленный гарем. Дворянин Иван Вульф женился и уехал в деревню. Там он оставил жену и завёл себе гарем из крепостных девушек, от которых у помещика родилось больше дюжины детей. Кроме гарема его больше ничего не интересовало, даже дети, которых воспитывала его законная жена.
Алексей Корзухин «Девичник», 1889 © gallerix.ru
Декабрист Осип-Юлиан Горский содержал разом трёх крестьянок, купленных им в Подольской губернии. В этом маленьком гареме он завёл такой «гнусный разврат», что девки сбежали от него и были вынуждены просить защиты «у правительства», однако дело замяли.
А 70-летний помещик Кошкаров содержал 12 девиц. Он жил с ними в одной комнате, а некоторых предоставлял гостям. Дело дошло до того, что в XIX веке гаремы даже получили почти официальное название — серальки. Происходило это слово от восточного названия гарема «сераль» и почти не осуждалось обществом. Но некоторые помещики не ограничивались содержанием наложниц и переходили всякие границы.
Генерал-самодур и его гарем
Фото © ТАСС / Николай Науменков
Генерал-лейтенанта Льва Измайлова при Екатерининском дворце знали как патриота, профессионального военного и предводителя дворянства. Однажды на ополчение он потратил миллион рублей. И только крестьяне его тульского имения знали, что собой представляет их помещик-самодур.
Однажды генерал всерьёз обидел собственного поверенного, и тот из мести подговорил всех крепостных подать на помещика жалобы. Их было столько, и они рассказывали о таких подробностях личной жизни крепостника, что дело дошло до Александра I и тот повелел провести расследование.
Оказалось, что «патриот» содержит в имении гарем из 30 крепостных девушек мал мала меньше. Их держали в имении как в остроге — под замком. На окнах были решётки. Выпускали редко — только в баню и для недолгих прогулок по парку под надзором охраны. Свидания с родными не дозволялись, говорить с посторонними запрещалось категорически. Даже поклонившийся им издалека крестьянин мог поплатиться здоровьем.
Картина «Баня» художницы Зинаиды Серебряковой. Фото © ТАСС / Станислав Красильников
Позже, приревновав дочь к крепостному кондитеру, барин сослал её на тяжёлые работы на паточный завод, где девушку то заковывали в кандалы, то в рогатку, Измайлов пытался выдать её за мужика, но Нимфодора наотрез отказалась и была сослана в деревню Кудушку. Кроме того, помещика обвиняли в пытках крепостных, которые были уже запрещены. На суде крестьяне обвиняли его в том, что он не давал им ходить в храм — к исповеди и на причастие. Очевидно, опасался, что о его утехах станет известно духовенству.
Ответить за деяния помещику всё-таки пришлось. Но, конечно, не так, как надеялись крестьяне. Самодура отстранили от управления имением, оно было взято под опеку, а помещика объявили душевнобольным и «позволили» ему жить там же «вплоть до выздоровления».
Хоть на земле крестьяне и не нашли справедливости, наказание было дано самодуру свыше. Род его пресёкся, а имение отошло к дальней родне. А когда та пожелала продать его, кто-то из бывших крепостных крестьян купил его и буквально снёс все здания, которые в нём были, включая надворный храм и «сераль».
«Нагая женщина» — Государственный Русский музей. Фото © Wikipedia
Примерно в это же время началось следствие против ещё одного помещика — дворянина из-под Киева Виктора Страшинского. Его обвиняли в растлении пятисот девиц, причём отнюдь не все из них были его крепостными. Известно об этом стало от местного священника, который донёс полиции, что паства «недовольна и ропщет», так как отец помещицы Михалины Страшинской требует к себе то крестьянских девок, а то и понравившихся ему жён — для постельных утех. А если крестьяне отказываются это делать, то приезжает в село Тхоровку с дворовыми людьми и сам насилует женщин, девиц и даже девочек.
86 селянок дали показания, что Страшинский растлил их в возрасте 12–13 лет (брачный возраст в Российской империи начинался с 16 лет). Другие рассказывали, что барин не оставлял их и после замужества. А третьи поведали следователям, что он заставлял участвовать их и в свальном грехе.
Карты, деньги, двести душ. Как в России зарабатывали на рабах
Дворянская усадьба как фирма
Каждая усадьба была автономным предприятием, где главной рабочей силой и основным источником дохода служили крепостные. Такая система начала формироваться в конце XVII века, а с 1745 года право владеть крестьянами закрепили только за дворянами.
Когда в 1861 году крепостное право в Российской империи отменили, в стране было:
Отличие экономики крепостного права от экономик других рабовладельческих систем было в том, что в России закрепостили не чужаков или пленников, а собственных крестьян.
Богатство дворянина измерялось тем, сколько у него было душ крепостных. Одним из самых богатых людей в истории Российской империи был граф Николай Шереметев, покровитель искусств и сенатор конца XVIII века.
От отца он получил 150 000 крестьян, что сравнимо с населением современной Керчи, Пятигорска или Находки. Около 60% дохода Шереметева обеспечивал оброк с крепостных, то есть ежегодные выплаты продуктами или деньгами. Ещё 40% доходов графа составляла продажа сельскохозяйственной продукции, которую производили его имения.
Содержать крестьян было не особо обременительно: на одежду, питание и лечение крепостных у Шереметева уходило примерно 13% всех доходов, около 92 000 рублей (около 138 млн рублей в пересчёте на современные деньги).
Николай Шереметев — хоть и самый богатый, но всё же типичный помещик своего времени, живущий на доходы от имений. В среднестатистической дворянской семье — скажем, в Саратовской губернии — дела обстояли похожим образом: основной доход приносили крестьянский оброк или барщина (бесплатный труд на земле барина).
Фото: russiainphoto.ru/МАММ / МДФ
Как был устроен рынок крепостных
Крепостные — актив с достаточно высокой ликвидностью. Если вы помещик и вдруг проигрались в карты, одним из вариантов поправить дела было продать часть крестьян. Тут были свои тонкости. По словам доктора исторических наук Игоря Куркина, не рекомендовалось продавать мужчин — они могут пригодиться для работ на поле и физически выносливее женщин.
Расценки на крестьян были разные: например, молодая девушка, которая ничему не обучена, стоила недорого — всего полтора рубля, а за артистку в крепостном театре можно было выручить больше 2000 рублей.
Один рубль в царское время стоил чуть больше 1500 нынешних рублей. Зарплата генерала составляла примерно 500 рублей в месяц, а школьного учителя — 25 рублей. Выходит, одна крепостная актриса могла стоить столько же, сколько высокопоставленный военный зарабатывал за полтора месяца, а преподаватель — за несколько лет.
Для продажи достаточно было разместить объявление в местной газете и перечислить, что умеет «товар», а также указать, как и где можно уточнить цену. Ещё один способ сбыть крепостного с рук — встретиться с приятелями-помещиками и сделать им коммерческое предложение.
Некоторые дворяне рассматривали продажу крестьян как один из основных источников дохода. Петербургская вдова Позднякова в своём имении неподалёку от Санкт-Петербурга воспитывала крестьянских девочек, обучая их ублажать мужчин. Когда девочки достигали 15 лет, Позднякова их продавала. Цена достигала до 500 рублей за крепостную. В итоге у вдовы был стабильный ежегодный доход.
Какие бизнес-риски несли дворяне
Крестьянин мог сбежать или подтолкнуть других на бунт против помещика. Регулярно случались нападения на господ. На 1842 год пришёлся пик недовольства крестьян: всего за год убили 15 помещиков.
Убийство было крайней мерой, гораздо чаще крепостные просто старались проучить барина. Например, в селе Куракино Полтавской губернии в 1849 году крестьяне выпороли камергера императорского двора Петра Базилевского. Базилевский постоянно загружал своих крепостных дополнительной работой. В конце концов они не выдержали, пришли в дом барина ночью, вытащили его из постели и выпороли на конюшне. А потом взяли с Базилевского расписку, в которой он клялся не рассказывать о произошедшем и не наказывать участников расправы.
Забавно, что Базилевский не угомонился. В 1853 году барин обнаружил, что из его сундука пропали деньги, и решил наказать крестьян. Ежедневно в дом приводили дворовых и по очереди секли на полу перед Базилевским. Сам помещик сидел на диване, считал удары и пил утренний кофе. В конце концов дворовые схватили Базилевского и снова его высекли. При этом один из крестьян сидел на диване в халате барина и подсчитывал удары.
Гуманное отношение к крепостным помогало снизить такие риски.
Фото: russiainphoto.ru/Московский музей-усадьба «Останкино»
Как дворяне погрузились в экономический кризис
Образ жизни дворянской усадьбы накануне отмены крепостного права описал Лев Толстой в повести «Утро помещика». Главный герой дворянин Нехлюдов — владелец большого поместья, находящегося в упадке.
Такой сюжет Толстой описывает неспроста: во второй половине XIX века наступил кризис усадебной культуры, в том числе с экономической точки зрения.
В повести одной из причин плачевного состояния поместья и крайней бедности крестьян стало нежелание отца Нехлюдова погружаться в управление усадьбой.
Действительно, финансовый успех помещика напрямую зависел от степени вовлеченности в дела усадьбы. Чтобы имение приносило гарантированный доход, требовалось относиться к положению барина как к работе на руководящей позиции.
Но дворяне массово демонстрировали непрактичность. В «Войне и мире» Толстого описываются несколько семей, находящихся на грани разорения из-за неумения управлять доходами и расходами. Пьер Безухов получает 500 000 рублей в год, но понятия не имеет, куда уходит пятая часть его дохода.
К субъективным проблемам добавились объективные: в первой половине XIX века резко упала рентабельность труда крепостных. В России развивалось фабричное производство. Станок работает эффективнее человеческих рук, поэтому доходы от крестьянского промысла падали. Вместе с ними снижалась платёжеспособность крестьян и росло взаимное недовольство помещиков и крепостных.
Фото: russiainphoto.ru/ГМИИ им. А. С. Пушкина
Какие антикризисные меры предпринимали дворяне
Помещики пытались наладить дела разными путями — чаще всего ужесточали требования к крепостным. Например, полностью лишали крестьян их собственных наделов и переводили их с барщины на работу исключительно на барском участке.
Однако богатые усадьбы всё равно приходили в упадок. Ответственность за это лежала не только на дворянах, но и на управляющих имениями. Управляющий — связующее звено между помещиком и крепостными, а в некоторых случаях, если речь идёт об опытном агрономе, и своего рода бизнес-консультант дворянина.
В теории, если барин не интересовался делами имения, он мог поручить управление наёмному работнику. Управляющий должен был разбираться в сельском хозяйстве, грамотно управлять финансами и обеспечивать стабильные доходы. Существовали даже целые династии «профессиональных» управляющих.
При этом и сами управляющие нередко относились к своим обязанностям довольно цинично: известны случаи воровства дворянского имущества и переводов земель на себя.
Ещё одной проблемой было недоверие крестьян к управляющему: дело в том, что на эту должность нередко приглашались иностранцы, которые плохо говорили по-русски и испытывали сложности в общении с крепостными.
В результате полностью делегировать ответственность за дела помещикам было некому. Поэтому дворянам приходилось брать дела в свои руки. И у некоторых это получалось отменно.
Фото: russiainphoto.ru/МАММ / МДФ
Пример — Дмитрий Полторацкий. Его родители владели четырьмя душами крепостных, а сам Дмитрий с детства обожал сельское хозяйство и ездил в Европу изучать достижения европейских агрономов. Потом Полторацкий удачно женился и купил имение Авчурино под Калугой.
Хозяйство в поместье находилось в плачевном состоянии, скота насчитывалось только 1000 голов, луга почти не использовались под посевы. Но Полторацкий был хорошим бизнесменом: в отличие от большинства дворян, он не боялся новых технологий и революционных методов ведения хозяйства. Например, ввёл новую систему земледелия, а также заменил соху на плуг новой модели, который позже прозвали «плугом Полторацкого». Это можно сравнить с переходом от настольного компьютера конца 90-х на MacBook последней модели.
После смерти Полторацкого его сын Сергей хозяйством не интересовался. Он входил в круг литературной элиты того времени и дружил с Тургеневым, Пушкиным и Чаадаевым. У Сергея Полторацкого было две страсти: книги и карты. После крупного проигрыша Авчурино описали за долги. По легенде Полторацкий-младший проиграл не только усадьбу, но и свою собственную жену.
История о том, как наследники пускают состояние родителей-дворян на ветер, типична. Карточные игры стали важной частью жизни дворян, а характеристики «он приятный игрок» было достаточно, чтобы человека приняли в обществе. Игры были настолько популярны, что императорская семья монополизировала производство игральных карт. Доходы от их продаж шли на благотворительность.
Отмена крепостного права окончательно подкосила экономику дворянских усадеб. Крестьяне и их бывшие хозяева стали постепенно переходить на капиталистическую систему отношений, в которой бесплатному труду больше не было места. Соответственно, одна дворянская семья больше не могла себе позволить иметь 100 000 или 150 000 душ, поскольку приходилось думать о зарплате. В итоге усадьбы постепенно стали уменьшаться и слабеть, пока революция не уничтожила имения и самих дворян.
Как жили помещики в России начала и средины 19 века
Многие изучая историю России или Руси спорят, отстаивая свои интересы о ранее услышанном от кого-то или прочитанном из каких-то источников, что раньше жизнь была хорошая или плохая, или, скажем, что до революции жилось крестьянам очень хорошо, а вот помещики жировали и от того народ взбунтовал. И так далее и тому подобное. И не тому конца. Если невнимать тот факт, что сравнивать можно только сравнимые вещи. А история жизни даже нашей с вами меняется каждое десятилетие и причем кардинально.
Так было и раньше с нашими предками. И об этом свидетельствуют многие источники, например, художественная литература русских классиков. Чтобы рассеять все ваши сомнения о том, что помещики жировали, а народ страдал, предлагаю к ознакомлению главу из последнего произведения великого русского писателя М. Е. Салтыкова-Щедрина, которое представляет собой грандиозное историческое полотно целой эпохи. По словам самого автора, его задачей было восстановление «характеристических черт» жизни помещичьей усадьбы эпохи крепостного права.
Итак, М. Е. Салтыков-Щедрин «Пошехонская старина», глава «Помещичья среда». Для тех, кто заинтересуется прочитать этот труд полностью, внизу приведена ссылка на скачивание этой книги.
Помещичья среда
Помещиков в нашем краю было много, но материальное их положение представлялось не особенно завидным. Кажется, наше семейство считалось самым зажиточным; богаче нас был только владелец села Отрады, о котором я однажды упоминал, но так как он в имении живал лишь наездом, то об нем в помещичьем кругу не было и речи[ ]. Затем можно было указать на три четыре средних состояния от пятисот до тысячи душ (в разных губерниях), а за ними следовала мелкота от полутораста душ и ниже, спускаясь до десятков и единиц.
Были местности, где в одном селе скучивалось до пяти шести господских усадеб, и вследствие этого существовала бестолковейшая чересполосица. Но споры между совладельцами возникали редко. Во первых, всякий отлично знал свой клочок, а во вторых, опыт доказывал, что ссоры между такими близкими соседями невыгодны: порождают бесконечные дрязги и мешают общежитию. А так как последнее составляло единственный ресурс, который сколько нибудь смягчал скуку, неразлучную с безвыездным житьем в захолустье, то благоразумное большинство предпочитало смотреть сквозь пальцы на земельную неурядицу, лишь бы не ссориться. Поэтому и вопрос о размежевании чересполосных владений, несмотря на настояния начальства, оставался нетронутым: все знали, что как только приступлено будет к его практическому осуществлению – общей свалки не миновать.
Но иногда случалось, что в подобной плотно замкнувшейся помещичьей мурье появлялся кляузник или просто наглый человек, который затевал судьбища и при содействии сутяг подьячих распространял кругом отраву. Под влиянием этой отравы мурья приходила в движение; всякий начинал отыскивать свое; возникали разбирательства и постепенно втягивали в себя всех соседей.
Спор о клочке в несколько десятков квадратных сажен переходил в личную ссору, а наконец и в открытую вражду. Вражда обострялась, делалась неумолимою. Бывали случаи, что соседи односельцы, все поголовно, не только не посещали друг друга, но избегали встреч на улице и даже в церкви устраивали взаимные скандалы. Разумеется, одолевал тот, кто был посильнее и помогутнее; слабым же и захудалым и судиться было не на что. Последние поневоле смирялись и, кругом обездоленные, являлись просить пощады. Тогда в мурье вновь восстановлялась тишь да гладь да божья благодать.
Помещики, владевшие особняками, конечно, были избавлены от сутолоки, составляющей неизбежную принадлежность слишком близкого соседства, но зато они жили скучнее. В люди ездили редко, охотой занимались только осенью, а хозяйство представляло слишком слабый ресурс, чтобы наполнить жизнь.
Страстные хозяева встречались в виде исключения; большинство довольствовалось заведенными порядками, которые обеспечивали насущный кусок и давали достаточно досуга, чтобы иметь право называться барином или барыней. Не мешает заметить при этом, что помещики, которые хоть сколько нибудь возвышались над материальным уровнем мелкоты, смотрели свысока на своих захудалых собратий и вообще чересчур легко заражались чванством.
Помещичьи усадьбы были крайне невзрачны. Задумавши строиться, ставили продолговатый сруб вроде казарм, разделяли его внутри перегородками на каморки, проконопачивали стены мхом, покрывали тесовой крышей и в этом неприхотливом помещении ютились, как могли. Под влиянием атмосферических изменений сруб рассыхался и темнел, крыша пропускала течь. В окна дуло; сырость проникала беспрепятственно всюду; полы ходили ходуном, потолки покрывались пятнами, и дом, за отсутствием ремонта, врастал в землю и ветшал. На зиму стены окутывали соломой, которую прикрепляли жердями; но это плохо защищало от холода, так что зимой приходилось топить и утром и на ночь. Само собой разумеется, что у помещиков побогаче дома строились обширнее и прочнее, но общий тип построек был одинаков.
Об удобствах жизни, а тем менее о живописной местности не было и речи.
Усадьба ставилась преимущественно в низинке, чтобы от ветра обиды не было.
С боков выстраивали хозяйственные службы, сзади разводили огород, спереди – крохотный палисадник. Ни парков, ни даже фруктовых садов, хоть бы в качестве доходной статьи, не существовало. Редко редко где можно было встретить натуральную рощицу или обсаженный березками прудок. Сейчас за огородом и службами начинались господские поля, на которых с ранней весны до поздней осени безостановочно шла работа. Помещик имел полную возможность из окон дома наблюдать за процессом ее и радоваться или печалиться, смотря по тому, что ожидало впереди, урожай или бескормица. А это было в жизни самое существенное и все прочие интересы отодвигало далеко на задний план.
Несмотря, однако ж, на недостаточные материальные средства, особенной нужды не чувствовалось. Разве уж самые мелкотравчатые не успевали сводить концы с концами и искали подспорья в том, что перекочевывали с детьми от одних соседей к другим, играя незавидную роль буфонов и приживальцев.
Причина такого сравнительного довольства заключалась отчасти в общей дешевизне жизни, но преимущественно в крайней неприхотливости требований.
Ограничивались исключительно своим, некупленным. Денежных издержек требовала только одежда, водка и в редких случаях бакалейные товары. В некоторых помещичьих семьях (даже не из самых бедных) и чай пили только по большим праздникам, а о виноградном вине совсем было не слышно[ ]. Настойки, наливки, квас, мед – вот напитки, которые были в ходу, а домашние соленья и маринады фигурировали в качестве закусок. За столом подавали все свое, за исключением говядины, которая вследствие этого употреблялась редко. Домочадцы, не имея понятия о так называемых разносолах, удовлетворялись этим обиходом вполне, да и гости претензий не заявляли. Было бы жирно и всего вдоволь – вот мерило, которым руководилось тогдашнее помещичье гостеприимство.
Сто, двести рублей (ассигнациями) считались в то время большими деньгами. И вот когда они случайно скоплялись в руках, то для семьи устраивалось что нибудь прочное. Покупали сукна, ситцев и проч., и с помощью домашних мастеров и мастериц члены семьи обшивались. Дома продолжали ходить в стареньком; новое берегли для гостей. Завидят, что гости едут – и бегут переодеваться, чтобы гости думали, что гостеприимные хозяева всегда так ходят. Зимой, когда продавался залипший хлеб и разный деревенский продукт, денег в обращении было больше, и их «транжирили»; летом дрожали над каждой копейкой, потому что в руках оставалась только слепая мелочь. «Лето – припасуха, зима – прибируха», – гласила пословица и вполне оправдывала свое содержание на практике. Поэтому зимы ждали с нетерпением, а летом уединялись и пристально следили из окон за процессом созидания предстоящего зимнего раздолья.
Во всяком случае, на судьбу редко роптали. Устраивались, насколько кто мог, и на лишние куски не зарились. Сальные свечи (тоже покупной товар) берегли как зеницу ока, и когда в доме не было гостей, то по зимам долго сумерничали и рано ложились спать. С наступлением вечера помещичья семья скучивалась в комнате потеплее; ставили на стол сальный огарок, присаживались поближе к свету, вели немудреные разговоры, рукодельничали, ужинали и расходились не поздно. Если в семье было много барышень, то веселая их беседа за полночь раздавалась по дому, но ведь разговаривать и без свечей можно.
Тем не менее, в какой мере это относительно безнуждное житие отражалось на крепостной спине – это вопрос особый, который я оставляю открытым.
Образовательный уровень помещичьей среды был еще менее высок, нежели материальный. Только один помещик мог похвалиться университетским образованием, да двое (мой отец и полковник Туслицын) получили довольно сносное домашнее воспитание и имели средние чины. Остальную массу составляли недоросли из дворян и отставные прапоры. В нашей местности исстари так повелось, что выйдет молодой человек из кадетского корпуса, прослужит годик другой и приедет в деревню на хлеба к отцу с матерью. Там сошьет себе архалук, начнет по соседям ездить, девицу присмотрит, женится, а когда умрут старики, то и сам на хозяйство сядет. Нечего греха таить, не честолюбивый, смирный народ был, ни ввысь, ни вширь, ни по сторонам не заглядывался. Рылся около себя, как крот, причины причин не доискивался, ничем, что происходило за деревенской околицей, не интересовался, и ежели жилось тепло да сытно, то был доволен и собой, и своим жребием.
Печатное дело успехом не пользовалось. Из газет (их и всего то на целую Россию было три) получались только «Московские ведомости», да и те не более как в трех или четырех домах. О книгах и речи не было, исключая академического календаря, который выписывался почти везде; сверх того, попадались песенники и другие дешевые произведения рыночной литературы, которые выменивали у разносчиков барышни. Они одни любили от скуки почитать. Журналов не получалось вовсе, но с 1834 года матушка начала выписывать «Библиотеку для чтения», и надо сказать правду, что от просьб прислать почитать книжку отбоя не было. Всего больше нравились: «Оленька, или Вся женская жизнь в нескольких часах» и «Висячий гость», принадлежавшие перу барона Брамбеуса. Последний сразу сделался популярным, и даже его не совсем опрятною «Литературною летописью» зачитывались до упоения. Сверх того, барышни были большие любительницы стихов, и не было дома (с барышнями), в котором не существовало бы объемистого рукописного сборника или альбома, наполнениях произведениями отечественной поэзии, начиная от оды «Бог» и кончая нелепым стихотворением: «На последнем я листочке». Гений Пушкина достиг в то время апогея своей зрелости, и слава его гремела по всей России. Проникла она и в наше захолустье и в особенности в среде барышень нашла себе восторженных поклонниц. Но не мешает прибавить, что слабейшие вещи, вроде «Талисмана», «Черной шали» и проч., нравились больше, нежели произведения зрелые. Из последних наибольшее впечатление производил «Евгений Онегин», по причине легкости стиха, но истинный смысл поэмы едва ли был кому доступен.
Лишенная прочной образовательной подготовки, почти непричастная умственному и литературному движению больших центров, помещичья среда погрязала в предрассудках и в полном неведении природы вещей. Даже к сельскому хозяйству, которое, казалось бы, должно было затрогивать существеннейшие ее интересы, она относилась совершенно рутинно, не выказывая ни малейших попыток в смысле улучшения системы или приемов.
Однажды заведенные порядки служили законом, а представление о бесконечной растяжимости мужицкого труда лежало в основании всех расчетов. Считалось выгодным распахивать как можно больше земли под хлеб, хотя, благодаря отсутствию удобрения, урожаи были скудные и давали не больше зерна на зерно. Все таки это зерно составляло излишек, который можно было продать, а о том, какою ценою доставался тот излишек мужичьему хребту, и думать надобности не было.
К этой общей системе, в качестве подспорья, прибавлялись молебны о ниспослании вёдра или дождя; но так как пути провидения для смертных закрыты, то самые жаркие мольбы не всегда помогали. Сельскохозяйственной литературы в то время почти не существовало, а ежели в «Библиотеке для чтения» и появлялись ежемесячно компиляции Шелихова, то они составлялись поверхностно, по руководству Тэера, совершенно непригодному для нашего захолустья. Под их наитием выискалось две три личности – из молодых да ранние, которые пробовали делать опыты, но из них ничего путного не вышло.
Причина неудач, конечно, прежде всего заключалась в круглом невежестве экспериментаторов, но отчасти и в отсутствии терпения и устойчивости, составляющем характеристическую черту полуобразованности. Представлялось, что результат должен прийти сейчас же немедленно; а так как он не приходил по желанию, то неудача сопровождалась потоком ничего не стоящих ругательств, и охота к производству опытов столь же легко пропадала, как и приходила.
Вопросы внешней политики были совсем неизвестны. Только в немногих домах, где получались «Московские ведомости», выступали на арену, при гостях, кое какие скудные новости, вроде того, что такая то принцесса родила сына или дочь, а такой то принц, будучи на охоте, упал с лошади и повредил себе ногу. Но так как новости были запоздалые, то обыкновенно при этом прибавляли: «Теперь уж, поди, нога зажила!» – и переходили к другому, столь же запоздалому известию. Несколько дольше останавливались на кровавой путанице, происходившей в то время в Испании между карлистами и христиносами, но, не зная начал ее, тщетно усиливались разгадать ее смысл.
Францию считали очагом безнравственности и были убеждены, что французы питаются лягушками. Англичан называли купцами и чудаками и рассказывали анекдоты, как некоторый англичанин бился об заклад, что будет целый год питаться одним сахаром, и т. д. К немцам относились снисходительнее, прибавляя, однако, в виде поправки: «Что русскому здорово, то немцу смерть». Этими краткими россказнями и характеристиками исчерпывался весь внешний политический горизонт.
О России говорили, что это государство пространное и могущественное, но идея об отечестве, как о чем то кровном, живущем одною жизнью и дышащем одним дыханием с каждым из сынов своих, едва ли была достаточно ясна.
Скорее всего смешивали любовь к отечеству с выполнением распоряжений правительства и даже просто начальства. Никаких «критик» в этом последнем смысле не допускалось, даже на лихоимство не смотрели, как на зло, а видели в нем глухой факт, которым надлежало умеючи пользоваться. Все споры и недоразумения разрешались при посредстве этого фактора, так что если б его не существовало, то еще бог знает, не пришлось ли бы пожалеть об нем. Затем относительно всего остального, не выходящего за пределы приказаний и предписаний, царствовало полное равнодушие. Бытовая сторона жизни, с ее обрядами, преданиями и разлитою во всех ее подробностях поэзией, не только не интересовала, но представлялась низменною, «неблагородною». Старались истреблять признаки этой жизни даже среди крепостной массы, потому что считали их вредными, подрывающими систему безмолвного повиновения, которая одна признавалась пригодною в интересах помещичьего авторитета. В барщинских имениях праздник ничем не отличался от будней, а у «образцовых» помещиков песни настойчиво изгонялись из среды дворовых. Случались, конечно, исключения, но они уже составляли любительское дело, вроде домашних оркестров, певчих и т. п.
Я знаю, мне могут сказать, что бывали исторические моменты, когда идея отечества вспыхивала очень ярко и, проникая в самые глубокие захолустья, заставляла биться сердца. Я отнюдь и не думаю отрицать этого. Как бы ни были мало развиты люди, все же они не деревянные, и общее бедствие способно пробудить в них такие струны, которые при обычном течении дел совсем перестают звучать. Я еще застал людей, у которых в живой памяти были события 1812 года и которые рассказами своими глубоко волновали мое молодое чувство. То была година великого испытания, и только усилие всего русского народа могло принести и принесло спасение. Но не о таких торжественных моментах я здесь говорю, а именно о тех буднях, когда для усиленного чувства нет повода. По моему мнению, и в торжественные годины, и в будни идея отечества одинаково должна быть присуща сынам его, ибо только при ясном ее сознании человек приобретает право назвать себя гражданином.
Двенадцатый год – это народная эпопея, память о которой перейдет в века и не умрет, покуда будет жить русский народ. Но я был личным свидетелем другого исторического момента (войны 1853 – 1856 г.), близко напоминавшего собой двенадцатый год, и могу сказать утвердительно, что в сорокалетний промежуток времени патриотическое чувство, за недостатком питания и жизненной разработки, в значительной мере потускнело. У всех в памяти кремневые ружья с выкрашенными деревянными чурками вместо кремней, картонные подошвы в ратнических сапогах, гнилое сукно, из которого строилась ратническая одежда, гнилые ратнические полушубки и проч. Наконец памятен процесс заместительства ополченских офицеров, а по заключении мира торговля ратническими квитанциями. Мне возразят, конечно, что все эти постыдные дела были совершены отдельными личностями, и ни помещичья среда (которая, впрочем, была главною распорядительницей в устройстве ополчения), ни народ не причастны им. Охотно допускаю, что во всем этом настроении преимущественными виновниками являются отдельные личности, но ведь масса присутствовала при этих деяниях – и не ахнула. Смех раздавался, смех! – и никому не приходило в голову, что смеются мертвецы…
Во всяком случае, при таком смутном представлении об отечестве не могло быть и речи об общественном деле.
К похвале помещиков того времени я должен сказать, что, несмотря на невысокий образовательный уровень, они заботливо относились к воспитанию детей, – преимущественно, впрочем, сыновей, – и делали все, что было в силах, чтобы дать им порядочное образование. Даже самые бедные все усилия напрягали, чтобы достичь благоприятного результата в этом смысле. Недоедали куска, в лишнем платье домочадцам отказывали, хлопотали, кланялись, обивали у сильных мира пороги… Разумеется, все взоры были обращены на казенные заведения и на казенный кошель, и потому кадетские корпуса все еще продолжали стоять на первом плане (туда легче было на казенный счет поступить); но как только мало мальски позволяли средства, так уже мечтался университет, предшествуемый гимназическим курсом. И надо сказать правду: молодежь, пришедшая на смену старым недорослям и прапорам, оказалась несколько иною. К сожалению, помещичьи дочери играли в этих воспитательных заботах крайне второстепенную роль, так что даже и вопроса о сколько нибудь сносном женском образовании не возникало. Женских гимназий не существовало, а институтов было мало, и доступ в них сопрягался с немаловажными затруднениями. Но главное все таки, повторяю, самой потребности в женском образовании не чувствовалось.
Что касается до нравственного смысла помещичьей среды нашей местности в описываемое время, то отношения ее к этому вопросу ближе всего можно назвать страдательными. Атмосфера крепостного права, тяготевшая над нею, была настолько въедчива, что отдельные индивидуумы утопали в ней, утрачивая личные признаки, на основании которых можно было бы произнести над ними правильный суд. Рамки были для всех одинаково обязательные, а в этих общих рамках обязательно же вырисовывались контуры личностей, почти ничем не отличавшихся одна от другой. Разумеется, можно было бы указать на подробности, но они зависели от случайно сложившейся обстановки и притом носили родственные черты, на основании которых можно было легко добраться до общего источника. Впрочем, из всей настоящей хроники довольно явственно выступает неприглядная сторона нравственного состояния тогдашнего культурного общества, и потому я не имею надобности возвращаться к этому предмету. Прибавлю одно: крайне возмутительным фактом являлась гаремная жизнь и вообще неопрятные взгляды на взаимные отношения полов. Язва эта была достаточно таки распространена и нередко служила поводом для трагических развязок.
Остается сказать несколько слов о религиозном настроении. В этом отношении я могу свидетельствовать, что соседи наши были вообще набожны; если же изредка и случалось слышать праздное слово, то оно вырывалось без намерения, именно только ради красного словца, и всех таких празднословов без церемонии называли пустомелями. Сверх того, довольно часто встречались личности, которые, очевидно, не понимали истинного смысла самых простых молитв; но и это следует отнести не к недостатку религиозности, а к умственной неразвитости и низкому образовательному уровню.
Переходя от общей характеристики помещичьей среды, которая была свидетельницей моего детства, к портретной галерее отдельных личностей, уцелевших в моей памяти, я считаю нелишним прибавить, что все сказанное выше написано мною вполне искренно, без всякой предвзятой мысли во что бы то ни стало унизить или подорвать. На склоне лет охота к преувеличениям пропадает и является непреодолимое желание высказать правду, одну только правду. Решившись восстановить картину прошлого, еще столь недалекого, но уже с каждым днем более и более утопающего в пучине забвения, я взялся за перо не с тем, чтобы полемизировать, а с тем, чтобы свидетельствовать истину. Да и нет никакой цели подрывать то, что уже само, в силу общего исторического закона, подорвано.
Бытописателей изображаемого мною времени являлось в нашей литературе довольно много; но я могу утверждать смело, что воспоминания их приводят к тем же выводам, как и мои. Быть может, окраска иная, но факты и существо их одни и те же, а фактов ведь ничем не закрасишь.
Покойный Аксаков своею «Семейной хроникой» несомненно обогатил русскую литературу драгоценным вкладом. Но, несмотря на слегка идиллический оттенок, который разлит в этом произведении, только близорукие могут увидеть в нем апологию прошлого. Одного Куролесова вполне достаточно, чтобы снять пелену с самых предубежденных глаз. Но поскоблите немного и самого старика Багрова, и вы убедитесь, что это совсем не такой самостоятельный человек, каким он кажется с первого взгляда. Напротив, на всех его намерениях и поступках лежит покров фаталистической зависимости, и весь он с головы до пяток не более, как игралище, беспрекословно подчиняющееся указаниям крепостных порядков.
Во всяком случае, я позволю себе думать, что в ряду прочих материалов, которыми воспользуются будущие историки русской общественности, моя хроника не окажется лишнею.
Скачать книгу Салтыкова-Щедрина «Пошехонская старина» можно на сайте Правильные КНИГИ.
