Жизнь и нищета куртизанок
© Перевод. Н.Г. Яковлева, наследники, 2010
© ООО «Издательство АСТ», 2017
Его светлости князю Альфонсо Серафино ди Порциа.
Позвольте мне поставить Ваше имя в начале произведения истинно парижского, обдуманного в Вашем доме в последние дни. Разве не естественно преподнести Вам цветы красноречия, взращенные в Вашем саду и орошенные слезами сожалений, давших мне познать тоску по родине, которую утишали Вы в те часы, когда я бродил в boschetti и вязы напоминали мне Елисейские поля? Быть может, этим я искуплю свою вину в том, что, глядя на Duomo, я мечтал о Париже, что на чистых и красивых плитах Porta Renza я вздыхал о наших грязных улицах. Когда я подготовлю к выходу в свет книги, достойные посвящения миланским дамам, я буду счастлив упомянуть в них имена, столь любезные сердцу Ваших старинных итальянских новеллистов, избранные мною среди имен любимых нами женщин, которым и попрошу напомнить об искренне преданном Вам
Как любят эти девушки
В 1824 году, на последнем бале в Опере, многие маски восхищались красотою молодого человека, который прогуливался по коридорам и фойе, то ускоряя, то замедляя шаг, как обычно прохаживается мужчина в ожидании женщины, по какой-то причине опоздавшей на свидание. В тайну подобной походки, то степенной, то торопливой, посвящены только старые женщины да некоторые присяжные бездельники. В толпе, где столько условленных встреч, редко кто наблюдает друг за другом: слишком пламенны страсти, самая Праздность слишком занята. Юный денди, поглощенный тревожным ожиданием, не замечал своего успеха: насмешливо-восторженные возгласы некоторых масок, неподдельное восхищение, едкие lazzis[1], нежнейшие слова – ничто его не трогало, он ничего не видел, ничему не внимал. Хотя по праву красоты он принадлежал к тому особому разряду мужчин, которые посещают балы в Опере ради приключений и ожидают их, как ожидали при жизни Фраскати счастливой ставки в рулетке, все же казалось, что он по-мещански был уверен в счастливом исходе нынешнего вечера; он являлся, видимо, героем одной из тех мистерий с тремя лицедеями, в которых заключается весь смысл костюмированного бала в Опере и которые представляют интерес лишь для того, кто в них участвует; ибо молодым женщинам, приезжающим сюда только за тем, чтобы потом сказать: «Я там была», провинциалам, неискушенным юношам, а также иностранцам Опера в дни балов должна казаться каким-то чертогом усталости и скуки. Для них эта черная толпа, медлительная и суетливая одновременно, что движется туда и обратно, извивается, кружится, снова начинает свой путь, поднимается, спускается по лестницам, напоминая собою муравейник, столь же непостижима, как Биржа для крестьянина из Нижней Бретани, не подозревающего о существовании Книги государственных долгов. В Париже, за редкими исключениями, мужчины не надевают маскарадных костюмов: мужчина в домино кажется смешным. В этой боязни смешного проявляется дух нации. Люди, желающие скрыть свое счастье, могут пойти на бал в Оперу, но не появиться там, а тот, кто вынужден взойти туда под маской, может тотчас же оттуда удалиться. Занимательнейшее зрелище представляет собою то столпотворение, которое с момента открытия бала образуется у входа в Оперу из-за встречного потока людей, спешащих ускользнуть от тех, кто туда входит. Итак, мужчины в масках – это ревнивые мужья, выслеживающие своих жен, или мужья-волокиты, спасающиеся от преследования жен: положение тех и других равно достойно осмеяния. Между тем за юным денди, не замечаемый им, следовал, перекатываясь, как бочонок, толстый и коренастый человек в маске разбойника. Завсегдатаи Оперы угадывали в этом домино какого-нибудь чиновника или биржевого маклера, банкира или нотариуса, короче сказать, какого-нибудь буржуа, заподозрившего свою благоверную. И в самом деле, в высшем свете никто не гонится за унизительными доказательствами. Уже несколько масок, смеясь, указывали друг другу на этого зловещего субъекта, кое-кто окликнул его, какие-то юнцы над ним подшучивали; всем своим видом и осанкой этот человек выказывал явное пренебрежение к пустым остротам: он шел вслед юноше, как идет кабан, когда его преследуют, не замечая ни лая собак, ни свиста пуль вокруг себя. Пусть с первого взгляда забава и тревога облачены в один и тот же наряд – знаменитый черный венецианский плащ – и пусть на маскараде в Опере все условно, однако ж там встречаются, узнают друг друга и взаимно друг за другом наблюдают люди различных слоев парижского общества. Есть приметы, столь точные для посвященных, что эта Черная книга вожделений читается как занимательный роман. Завсегдатаи не могли счесть этого человека за счастливого любовника, потому что он непременно носил бы какой-нибудь особый знак, красный, белый или зеленый, указывающий на заранее условленное свидание. Не шло ли тут дело о мести? Кое-кто из праздношатающихся, заметив маску, что следовала столь неотступно за этим баловнем счастья, снова вглядывался в красивое лицо, на котором наслаждение оставило свой дивный отпечаток. Молодой человек возбуждал интерес: чем дальше, тем больше он подстрекал любопытство. Впрочем, все в нем говорило о привычках светской жизни. Согласно роковому закону нашей эпохи, мало что отличает как в физическом, так и в нравственном отношении изысканнейшего и благовоспитаннейшего сына какого-нибудь герцога или пэра от прекрасного юноши, которого совсем недавно в самом центре Парижа душили железные руки нищеты. Под красотою и юностью могли таиться глубочайшие бездны, как и у многих молодых людей, которые желают играть роль в Париже, не обладая средствами, соответствующими их притязаниям, и все ставят на карту, чтобы сорвать банк, каждодневно принося себя в жертву Случаю, наиболее чтимому божеству этого царственного города. Его одежда, движения были безукоризненны, он ступал по классическому паркету фойе, как завсегдатай Оперы. Кто не примечал, что здесь, как и во всех сферах парижской жизни, принята особая манера держаться, по которой можно узнать, кто вы такой, что вы делаете; откуда прибыли и зачем?
– Как хорош этот молодой человек! Здесь позволительно оглянуться, чтобы на него посмотреть, – сказала маска, в которой завсегдатаям балов легко было признать даму из общества.
– Неужели вы его не помните? – отвечал мужчина, с которым она шла под руку. – Госпожа дю Шатле, однако ж, вам его представила.
– Что вы? Неужели это тот самый аптекарский сынок, в которого она влюбилась? Тот, что стал журналистом, любовник Корали?
– Я думал, он пал чересчур низко, чтобы когда-нибудь встать на ноги, и не понимаю, как он мог опять появиться в парижском свете, – сказал граф Сикст дю Шатле.
– Он похож на принца, – сказала маска, – и едва ли этим манерам его обучила актриса, с которой он жил; моя кузина, которая вывела его в свет, не сумела придать ему лоску; я очень желала бы познакомиться с возлюбленной этого Саржина, расскажите мне что-нибудь из его жизни, я хочу его заинтриговать.
За этой парой, которая, перешептываясь, наблюдала за юношей, пристально следила широкоплечая маска.
– Дорогой господин Шардон, – сказал префект Шаранты, взяв денди под руку, – позвольте вам представить даму, пожелавшую возобновить знакомство…
– Дорогой граф Шатле, – отвечал молодой человек, – когда-то эта дама открыла мне, насколько смешно имя, которым вы меня называете. Указом короля мне возвращена фамилия моих предков со стороны матери, Рюбампре. Хотя газеты и оповестили об этом событии, все же оно касается лица, столь ничтожного, что я, не краснея, напоминаю о нем моим друзьям, моим недругам и людям ко мне равнодушным; в вашей воле отнести себя к тем или к другим, но я уверен, что вы не осудите поступка, подсказанного мне советами вашей жены, когда она была всего лишь госпожою де Баржетон. (Учтивая колкость, вызвавшая улыбку маркизы, бросила в дрожь префекта Шаранты.) Скажите ей, – продолжал Люсьен, – что мой герб: огненно-пламенной червлени щит, а в середине щита, поверх той же червлени, на зеленом поле, взъяренный бык из серебра.
Блеск и нищета куртизанок
В 1824 г. на балу в Опере появляется ослепительно красивый молодой человек под руку с прелестной дамой. Ко всеобщему изумлению, Люсьен Шарден каким-то образом сумел подняться из грязи, и король своим указом вернул ему фамилию предков со стороны матери. Юноша без труда ставит на место старых врагов — барона Сикста дю Шатле и маркизу д’Эспар. Однако у него не хватает духа осадить прежних собратьев-журналистов, и именно они опознают в его спутнице публичную девку по прозвищу Торпиль — эта красавица еврейка славится самым утончённым распутством. Люсьен увозит полуживую Эстер домой, а невысокий тучный человек в маске, неотступно сопровождавший любовников, приказывает Растиньяку заступиться за графа де Рюбампре — узнав страшный взгляд этого человека, Эжен цепенеет от ужаса. Обезумевшая от горя Эстер делает попытку отравиться угарным газом, но её спасает незнакомый священник, который объясняет ей, что она едва не погубила карьеру Люсьена — свет не простит ему второй Корали. У Эстер есть только один выход — стать честной женщиной. Несчастная куртизанка соглашается на все: её помещают в монастырский пансион, где она принимает крещение и отрекается от прошлого. Но Люсьена она забыть не в силах и начинает чахнуть. Аббат Карлос Эррера вновь возвращает её к жизни, поставив условием, что она будет жить с Люсьеном в полной тайне от всех.
В мае 1825 г. влюблённые обретают друг друга в квартире, снятой для них испанским каноником. Впрочем, Люсьену уже известно, кто скрывается под сутаной лжесвященника — однако юноша, опьянённый успехами в свете и привыкший к роскоши, не находит в себе силы порвать с покровителем, который железной рукой направляет его, оберегая от былых ошибок. Аббат окружает Эстер своими доверенными людьми: Меднолицая Азия будет заниматься стряпнёй, миловидная Европа — исполнять обязанности горничной, а верзила Паккар — сопровождать хозяйку на прогулках. Идиллия на улице Тетбу продолжается четыре года. За это время положение Люсьена упрочилось настолько, что в свете заговорили о его женитьбе на дочери герцога де Гранлье. Благосклонности юного красавца домогаются самые знатные дамы: его парадной любовницей становится графиня де Серизи, завоевавшая эту честь в схватке с герцогиней де Монфриньез.
В одну прекрасную ночь августа 1829 г. задремавший в карете барон де Нусинген встречает в Венсенском лесу чудесное видение — женщину неземной красоты. Банкир влюбляется впервые в жизни: он пытается найти своего «ангела» с помощью полиции, но все тщетно — незнакомка исчезла бесследно. Биржевой хищник худеет на глазах, и обеспокоенные друзья дома созывают консилиум: такой человек, как барон де Нусинген, не имеет права внезапно умереть — это чревато крупными неприятностями. Описывая свою красавицу, банкир замечает улыбку Люсьена и решает напустить на него искуснейших полицейских агентов — Контаноона и Перада. Для обоих сыщиков дело представляется выгодным и безопасным — они не подозревают, что за спиной молодого де Рюбампре стоит знаменитый Жак Коллен, казначей трёх каторг. Аббат Эррера желает продать Нусингену Эстер, и малодушный Люсьен соглашается — Клотильду де Гранлье отдадут за него только в том случае, если он купит имение стоимостью в миллион. Банкиру подсовывают красивую англичанку, чтобы отбить охоту обращаться в полицию, а затем показывают издали Эстер. Азия, преобразившись в сводню, обещает свести Нусингена с его «предметом» — пусть только богач раскошелится. Тем временем Карлос выписывает на имя Эстер векселя в триста тысяч франков и объявляет любовникам, что они расстаются навеки, — ради Люсьена Эстер должна снова превратиться в Торпиль.
Карлос начинает игру с Нусингеном, имея на руках все козыри: банкир платит Азии за сводничество, а Европе — за то, чтобы его ввели в дом. Увидев Эстер, Нусинген совершенно теряет голову: когда к куртизанке врываются судебные исполнители, он безропотно выкладывает триста тысяч в счёт её «долга». Шайка получает полмиллиона всего за одну неделю — между тем банкир ещё даже не притронулся к своей «богине». Он сулит ей золотые горы — а она мысленно клянётся умереть в тот самый день, когда придётся изменить Люсьену. За развитием событий пристально следят уязвлённые сыщики: их самолюбие задето, а старик Перад ещё и обманулся в своих ожиданиях — он ввязался в аферу только ради дочери Лидии, надеясь раздобыть ей приданое. К расследованию подключается ученик и друг Перада — всемогущий и зловещий Корантен, гений полицейского сыска. Ему удаётся нащупать слабое место в хитроумном плане Карлоса — Люсьен, купив имение, говорит всем, что деньги ему дали зять и сестра. Перад, выдав себя за богатого англичанина, берет на содержание одну из подруг Эстер: вместе с Контансоном, принявшим облик слуги-мулата, они совсем близко подбираются к шайке.
Между тем герцог де Гранлье, получив анонимное письмо об источниках дохода Люсьена, отказывает юноше от дома. Взбешённый Карлос приказывает похитить дочь Перада — если через десять дней Люсьен не женится на Клотильде де Гранлье, Лидия будет обесчещена, а сам Перад убит. Старик в отчаянии бросается к Корантену: они связались со слишком опасными людьми, и нужно временно отступить. Однако дать задний ход уже невозможно: Корантен и стряпчий Дервиль отправились в Ангулем — там они быстро выясняют, что Сешары, хоть и живут в достатке, но миллионным состоянием не располагают. Корантен возвращается в Париж, когда Перад умирает от яда — перед смертью ему вернули истерзанную и повредившуюся в уме дочь. Корантен клянётся отомстить и аббату, и Люсьену — оба они окончат свои дни на эшафоте.
Узнав о самоубийстве Люсьена, железный Карлос впадает в полную прострацию — он любил слабовольного поэта, как собственного сына. Между тем для Камюзо, явно перегнувшего палку, крайне важно доказать, что аббат Эррера и Жак Коллен по прозвищу Обмани-Смерть — одно лицо. Почуяв опасность, каторжник вновь становится самим собой: быстро приводит в повиновение былых товарищей и спасает приговорённого к смерти за убийство Теодора Кальви — этот юный корсиканец был его фаворитом до появления Люсьена. Задумав сдаться властям, Обмани-Смерть хочет занять пост начальника тайной полиции, и обстоятельства ему благоприятствуют — у него хранятся нежные послания возлюбленных Люсьена, способные вызвать скандал. С помощью одного из таких писем этот «каторжный Макиавелли» исцеляет оказавшуюся на грани помешательства графиню де Серизи — она поверила, Люсьен по-настоящему любил только её. Карлос обещает прокурору раскрыть несколько преступлений, оказавшихся не по зубам правосудию, и одновременно наводит порядок в собственных рядах: его тётка Жакелина, блиставшая в роли Азии, находит трясущихся от страха Европу с Паккаром — те давно раскаялись в минутной слабости и молят вожака о пощаде. Карлос прощает их: ему нужны верные люди, чтобы расправиться с Корантеном — истинным виновником гибели Люсьена. Предстоит тяжёлая борьба, но ненависть помогает жить. Прослужив в тайной полиции полтора десятка лет, Жак Коллен вышел в отставку в 1845 г.
Понравился ли пересказ?
Ваши оценки помогают понять, какие пересказы написаны хорошо, а какие надо улучшить. Пожалуйста, оцените пересказ:
Что скажете о пересказе?
Что было непонятно? Нашли ошибку в тексте? Есть идеи, как лучше пересказать эту книгу? Пожалуйста, пишите. Сделаем пересказы более понятными, грамотными и интересными.
Над романом «Блеск и нищета куртизанок» Бальзак работал более десяти лет, с 1836 по 1847 год. Роман занимает значительное место в многотомном цикле произведений, объединенных писателем под общим названием «Человеческая комедия». Этим романом Бальзак заканчивает своеобразную трилогию («Отец Горио», «Утраченные иллюзии», «Блеск и нищета куртизанок»). Через все три произведения проходят основные персонажи «Человеческой комедии». В романе завершается история героя «Утраченных иллюзий» поэта Люсьена Шардона (де Рюбампре), растратившего талант и погубившего себя в погоне за богатством и соблазнами светской жизни. Здесь читатель вновь встречает преуспевающего карьериста Растиньяка и беглого каторжника Жака Коллена, знакомых по роману «Отец Горио».
Действие романа происходит во время Реставрации и охватывает 1824—1830 годы. Писатель создает широкое социальное обобщение жизни Франции накануне Июльской революции 1830 года.
Блеск и нищета куртизанок
князю Альфонсо Серафино ди Порча1
Позвольте мне поставить ваше имя в начале произведения истинно Парижского, обдуманного в вашем доме в последние дни. Разве не естественно преподнести вам цветы красноречия, взращенные в вашем саду и орошенные слезами сожалений, давших мне познать тоску по родине, которую утишали вы в те часы, когда я бродил в boschetti и вязы напоминали мне Елисейские поля? Быть может, этим я искуплю свою вину в том, что глядя на Duomo, я мечтал о Париже, что на чистых и красивых плитах Porta Renza я вздыхал о наших грязных улицах. Когда я подготовлю к выходу в свет книги, достойные посвящения миланским дамам, я буду счастлив встретить их имена, уже любезные сердцу ваших старинных итальянских новеллистов, среди имен любимых нами женщин, которым и прошу напомнить
об искренне преданном Вам де Бальзаке.
Как любят эти девушки
В 1824 году, на последнем бале в Опере, многие маски восхищались красотою молодого человека, который прогуливался по коридорам и фойе, то ускоряя, то замедляя шаг, как обычно прохаживается мужчина в ожидании женщины, по какой-то причине опоздавшей на свидание. В тайну подобной походки, то степенной, то торопливой, посвящены только старые женщины да некоторые присяжные бездельники. В толпе, где столько условленных встреч, редко кто наблюдает друг за другом: слишком пламенные страсти, самая Праздность слишком занята. Юный денди, поглощенный тревожным ожиданием, не замечал своего успеха: насмешливо – восторженные возгласы некоторых масок, неподдельное восхищение, едкие zazzis2, нежнейшие слова – ничто его не трогало, он ничего не видел, ничему не внимал. Хотя по праву красоты он принадлежал к тому особому разряду мужчин, которые посещают балы в Опере ради приключений и ожидают их, как ожидали при жизни Фраскати3 счастливой ставки в рулетке, все же казалось, что он по-мещански был уверен в счастливом исходе нынешнего вечера; он явился, видимо, героем одной из тех мистерий с тремя лицедеями, в которых заключается весь смысл костюмированного бала в опере и которые представляют интерес лишь для того, кто в них участвует; ибо молодым женщинам, приезжающим сюда только за тем, чтобы потом сказать: «Я там была», провинциалам, неискушенным юношам, а также иностранцам Опера в дни балов должна казаться каким-то чертогом усталости и скуки. Для них эта черная толпа, медлительная и суетливая одновременно, что движется туда и обратно, извивается, кружится, снова начинает свой путь, поднимается, спускается по лестницам, напоминая собою муравейник, столь же непостижима, как Биржа для крестьянина из Нижней Бретани, не подозревающего о существовании Книги государственных долгов. В Париже, за редкими исключениями, мужчины не надевают маскарадных костюмов: мужчина в домино кажется смешным. В этой боязни смешного проявляется дух нации. Люди, желающие скрыть свое счастье, могут пойти на бал в Оперу, но не появиться там, а тот, кто вынужден взойти туда под маской, может тотчас же оттуда удалиться. Занимательнейшее зрелище представляет собою то столпотворение, которое с момента открытия бала образуется у входа в Оперу из-за встречного потока людей, спешащих ускользнуть от тех, кто туда входит. Итак, мужчины в масках – это ревнивые мужья, выслеживающие своих жен, или мужья-волокиты, спасающиеся от преследования жен: положение тех и других достойно осмеяния. Между тем за юным денди, не замечаемый им, следовал, перекатываясь, как бочонок, толстый и коренастый человек в маске разбойника. Завсегдатаи Оперы угадывали в этом домино какого-нибудь чиновника или биржевого маклера, банкира или нотариуса, короче сказать, какого-нибудь буржуа, заподозрившего свою благоверную. И в самом деле, в высшем свете никто не гонится за унизительными доказательствами. Уже несколько масок, смеясь, указывали друг другу на этого зловещего субъекта, кое-кто окликнул его, какие-то юнцы над ним подшучивали; всем своим видом и осанкой этот человек выказывал явное пренебрежение к пустым остротам: он шел вслед юноше, как идет, не замечая ни лая собак, ни свиста пуль вокруг себя, кабан, когда его преследуют. Пусть с первого взгляда забава и тревога облачены в один и тот же наряд – знаменитый черный венецианский плащ – и пусть на маскараде в Опере все условно, однако ж там встречаются, узнают друг друга и взаимно друг за другом наблюдают люди различных слоев парижского общества. Есть приметы, столь точные для посвященных, что эта Черная книга вожделений читается как занимательный роман. Завсегдатаи не могли счесть этого человека за счастливого любовника, потому что он непременно носил бы какой-нибудь особый знак, красный, белый или зеленый, указывающий на заранее условленное свидание. Не шло ли тут дело о мести? Кое-кто из праздношатающихся, заметив маску, что следовала столь неотступно за этим баловнем счастья, снова вглядывался в красивое лицо, на котором наслаждение оставило свой дивный отпечаток. Молодой человек возбуждал интерес: чем дальше, тем больше он подстрекал любопытство. Впрочем, все в нем говорило о привычках светской жизни. Согласно роковому закону нашей эпохи, мало что отличает, как в физическом, так и в нравственном отношении, изысканнейшего и благовоспитаннейшего сына какого-нибудь герцога, или пэра от прекрасного юноши, которого совсем недавно в самом центре Парижа душили железные руки нищеты. Под обличием красоты и юности могли таиться глубочайшие бездны, как и у многих молодых людей, которые желают играть роль в Париже, не обладая средствами, соответствующими их притязаниям, и все ставят на карту, чтобы сорвать банк, каждодневно принося себя в жертву Случаю, наиболее чтимому божеству этого царственного города. Его одежда, движения были безукоризненны, он попирал классический паркет фойе, как завсегдатай Оперы. Кто не примечал, что здесь, как и во всех сферах парижской жизни, принята особая манера держаться, по которой можно узнать, кто вы такой, что вы делаете, откуда прибыли и зачем?
– Как хорош этот молодой человек! Здесь позволительно оглянуться, чтобы на него посмотреть, – сказала маска, в которой завсегдатаям балов легко было признать даму из общества.
– Неужели вы его не помните? – отвечал мужчина, с которым она шла под руку. – Госпожа дю Шатле, однако ж, вам его представила.
– Что вы? Неужели это тот самый аптекарский сынок, в которого она влюбилась? Тот, что стал журналистом, любовник Корали?
Рецензии на книгу « Блеск и нищета куртизанок: Роман » Оноре Бальзак
Книга прекрасна написана,очень захватывающий сюжет.Начинаешь читать и не можешь остановиться.Это произведение может полюбится читателю с первых страниц.Очень интригующие.Мой совет-читайте.
Книга хороша для тех, кто не планирует оставлять ее для библиотеки. Для библиотеки подходит все-таки твердый переплет. Это карманная книга для чтения. Замечательный роман талантливого писателя. В целом довольна покупкой.
Неимоверно увлекательный роман,является второй частью в трилогии, наполненный живым, разносторонним сюжетом. В его основе лежит стремление к власти и богатству главного героя, что заставляет его переступать через себя и терять, возможно, настоящее счастье. В свойственной автору манере описания переживаний, тонкостей и нюансов человеческой природы, дает читателю возможность полностью увидеть и осознать порочность некоторых желаний и их низменность по отношению к ценностям добродетели.
Вот я и добралась до Бальзка. Когда-то его творчество казалось мне недосягаемым и сложным для понимания, но время идет, вкусы меняются, ошибки познаются. О, я сильно ошибалась в своем отношении к Бальзаку! И мне бесконечно стыдно за подверженность стереотипам.
Хочется поподробней остановиться на личности Жака Коллена и его взаимоотношениях с Люсьеном де Рюбампре. Их знакомство произошло на мосту, с которого молодой человек хотел сброситься, запутавшись в собственной жизни и сделав множество серьезных ошибок. Коллен отговорил его от самоубийства и пообещал сделать из него человека из высшего общества. В течение нескольких лет Люсьен рассказывал этому «серому кардиналу» все подробности своей жизни, вплоть до мельчайших деталей, а в ответ получал точные инструкции для дальнейших действий. Выгода от этого сотрудничества для Люсьена очевидна. Но вот каковы были мотивы Жака Коллена? Он посвятил жизнь решению проблем этого юноши, избрав своей единственной целью добиться для него высокого положения и доброго имени. Что это было: отеческая любовь шестидесяти шести летнего старика или интерес иного толка немолодого мужчины? Справедливости ради, надо заметить, что сам Бальзак оставил немало намеков на второй вариант. Возьмем в пример вот эти слова, сказанные в адрес молодого корсиканца Теодора Кальви: «Когда-то на галерах этот юноша был для него тем же, чем Люсьен в Париже… его любимцем! » А для того, чтобы дать почву для размышлений, что же именно вкладывается в понятие «любимец», можно привести вот этот отрывок:
Итак, кем же был для Жака Коллена Теодор Кальви, а затем и Люсьен де Рюбампре? Оставляю вопрос риторическим, потому что каждое слово и каждый намек в романе Бальзака можно истолковать по-разному.
Теперь о названии. Думается мне, под словами блеск и нищета Бальзак подразумевал внешний безупречно-дорогой образ куртизанок и их внутреннюю душевную нищету. А вот со словом «куртизанки» интересней. Предполагаю, что речь здесь идет не о девицах легкого поведения. Вернее, не только о них. Практически весь парижский свет соответствует этому определению, люди с легкостью продаются как физически, так и морально. И ярчайший тому пример Люсьен.
