жизнь и судьба лордфильм

Смотрим и читаем: сериал и книга «Жизнь и судьба»

Грандиозный роман о большом терроре и его экранизация

Роман-эпопея Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» был опубликован в СССР в 1988 году, почти через 30 лет после смерти автора. Первая часть этого грандиозного произведения написана по канонам соцреализма, а вот во второй, созданной уже после смерти Сталина, автор резко критиковал «вождя народов» и его политику, за что и пострадал впоследствии. Долгое время рукопись «скиталась» по издательствам, была под угрозой уничтожения, но в итоге копию, сохранившуюся у поэта Семена Липкина, с помощью барда Булата Окуджавы, академика Андрея Сахарова и писателя Владимира Войновича, вывезли за рубеж и впервые опубликовали в Швейцарии.

Прошло еще несколько десятилетий, прежде чем роман экранизировали. Сценарий к фильму написал Эдуард Володарский — автор, по праву заслуживший звание «мастера крепких историй». Он работал с такими режиссерами, как Станислав Говорухин («Белый взрыв»), Алексей Герман-старший («Проверка на дорогах» и «Мой друг Иван Лапшин»), Никита Михалков («Свой среди чужих, чужой среди своих»), его талант пригодился и в эпоху повального увлечения всеми сериалами.

За работу над «Жизнью и судьбой» Эдуард Володарский взялся, не читая романа, уверенный в том, что Гроссаман — писатель, «не любящий страну, в которой он родился и жил». С романом сценарист, конечно, познакомился, но экранизация все равно потеряла целый ряд сюжетных линий и изменила философии литературного оригинала.

В центре романа Гроссмана — Сталин, Гитлер и их разрушительная политика, в центре сериала Урсуляка и Володарского — война и жизнь людей, не связанных с сильными мира сего. У авторов получились совершенно разные истории, похожие именами героев и некоторыми сюжетными линиями.

«Жизнь и судьба» — зрелищное и красивое полотно. Батальные сцены, описание которых у Гроссмана занимает всего несколько строк, превратились полноценные эпизоды. В фильме появляются дворики старой Москвы и старинные деревянные здания Самары.

Главные роли в картине исполнили Сергей Маковецкий, Анна Михалкова, Александр Никольский, Александр Балуев, Антон Кузнецов, Полина Агуреева, Никита Тезин, Вера Панфилова и другие. В списке актеров много неизвестных имен, в одном из интервью Сергей Урсуляк объяснил, что пытался избежать ситуации, «когда из каждого окопа вылезет народный артист России».

Источник

8 причин запрета романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»

Критика советской идеологии, тема антисемитизма, прямые параллели между Советским Союзом и Третьим рейхом и другие возмутительные идеи, которые привели к аресту рукописи

Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судь­ба» (1960) — это продолжение романа «За правое дело» (1952). Обе книги посвящены событиям Второй мировой вой­ны. Основной сюжет сосредоточен вокруг Сталинградской битвы, но не исчер­­пы­вается одной только военной темой.

Биографический очерк о Василии Гроссмане из коллекции Еврейского музея и центра толерантности

Еще более драматическая биография у второй части дилогии — романа «Жизнь и судь­ба». В первой половине 1960 года, когда «Жизнь и судьба» была близка к завер­шению, Гроссман отнес ее Александру Твардовскому, главному редак­тору «Нового мира». Тот не рекомендовал Гроссману даже пытаться напечатать свою работу. Тогда автор обратился к редактору журнала «Знамя» Вадиму Кожев­никову. Роман был принят к рассмотрению, с Гроссманом был заключен издательский договор, ему был выплачен аванс.

В декабре 1960 года в «Знамени» состоялось обсуждение рукописи. Все присут­ствовавшие на заседании единогласно выступили против публикации романа, назвав его «идейно порочным». Автор, не присутствовавший на заседании, был уведомлен об этом по теле­фону. 14 февраля 1961 года сотруд­ники КГБ конфи­ско­вали у Гроссмана экземпляры романа. Также роман был изъят из редакции «Нового мира» и, вероятно, из «Знамени».

План романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». 1960 год Российский государственный архив литературы и искусства / ф. 1710 оп. 2 ед. хр. 2.

Что же вызвало у критиков романа такое возму­щение? И что вынудило советское руководство пойти на такую меру, как арест рукописей?

Причина тому — мощнейшая обличительная сила этого романа, его полити­ческая пробле­матика.

Стоит отметить, что перечень тем, которые затронул Гроссман, не следует вос­принимать как список табу, существовавших на протя­жении всей советской эпохи. Политика СССР менялась. Соответственно, менялись черты литератур­ного процесса и цензурные огра­ничения. Многие высказывания, кото­рые были допустимы в один период, оказывались под запретом в другой. Порой измене­ния происходили настолько быстро, что уследить за ними оказывалось трудно даже опытным литераторам и руководи­телям творческих организаций.

1. Параллели между Советским Союзом и гитлеровской Германией

Пожалуй, это главная причина запрета романа. В «Жизни и судьбе» два анта­гонистических режима, нацистский и большевистский, уподоблены друг другу. Оба они основаны на нетерпимости к инакомыслию, репрессивной политике, преклонении перед вождем и фальси­фикации истории. Эти парал­лели не прос­то намечены пунктиром — Гроссман настаивает на сходстве тоталитарных систем.

Наиболее четко и развернуто эта идея выражена в главе второй части ро­ма­на. Твердо­камен­ный, непоколебимый в своей вере большевик Мостовской находится в немецком лагере. Среди ночи его будят и ведут к коменданту — Лиссу. Мостовской ожидает пыток и издевательств, однако Лисс исключи­тельно учтив:

Мостовской отказывается отвечать Лиссу, но в ду­ше сомневается — эсэсовец в чем-то прав. Позже, в изоляторе, он размышляет: «Если б я верил в Бога, то решил бы, что этот страшный собесед­ник мне послан в наказа­ние за мои сомнения».

Мы не знаем до конца, солидарен ли Грос­сман с сомнениями Мостовского, но боль­шевик, который не одержал уверенной идеологической победы над эсэсовцем, — такой эпизод советская цензура, безусловно, не могла пропус­тить.

С начала войны образ нацистской Германии был четко определен советской прессой и историо­графией. Победа над армией Третьего рейха была необхо­дима, кроме прочего, как свидетельство исторического превосходства СССР над капиталистическим миром. Переоценка этого не допускалась.

2. Тема антисемитизма

Одна из важнейших тем романа — холокост. Гроссман раскрывает ее в целом ряде глав.

Так, в главе первой части повествуется о бухгалтере Науме Розенберге. В концлагере его сделали бреннером — тем, кто вскрывает могилы, выкапывает и сжигает трупы. По сути, здесь он работает по профессии, только теперь счи­тает не абстрактные циф­ры на бумаге, а кубометры дров на число убитых евре­ев. Постепенно он лишается рассудка.

Героиня главы — Наташа Карасик, девушка, которая чудом выжила во время массового расстрела. Выбравшись из полу­засыпанного рва, она направилась к городу, где раньше жила. Как и Наум, Наташа сходит с ума. На городской площади, отжав пропитан­ную кровью рубашку, она присо­единяется к народному гулянью.

Евреи из Венгрии в Аушвице. Июнь 1944 года © Galerie Bilderwelt / Getty Images

Гроссман не ограничивается описанием лишь антисемитизма нацистов — те же пороки он обнаруживает в советском обществе.

Подобно матери Гроссмана, Анна Семеновна, мать главного героя «Жизни и судьбы» Виктора Штрума оказалась в зоне оккупации, и перед смертью ей удается отправить сыну письмо. В нем, кроме прочего, Анна Семенов­на с горечью отмечает, что бывшие добрые соседи отвора­чиваются от нее. Более того, жена дворника не скрывала своей радости от того, что «жидам конец». Некий пожилой педагог, который всегда хорошо относился к Штруму и его матери, теперь перестал с ней здороваться и говорил в немецкой комендатуре, что в воздухе наконец перестало пахнуть чесноком.

Однако Гроссман идет дальше. Он демонстрирует, что советский бытовой антисемитизм — это метастазы антисеми­тизма государственного: «В тота­ли­тарных странах, где общество отсутствует, анти­семитизм может быть лишь государствен­ным». Такой тип антисемитизма — это всегда «свидетельство того, что государство пытается опереться на дураков, реакционе­ров, неудач­ников, на тьму суеверных и злобу голодных».

Подобные суждения, безусловно, грубо нарушали стройность советской идео­логической системы. С официальной точки зрения СССР был интер­на­циональ­ным государством. Представители всех этносов были в нем равны. Все они — члены большой семьи советских народов. Гроссман показывает, что на деле это не так. Анти­семитизм в его романе стал еще одной параллелью между СССР и гитлеровской Германией.

3. Критика советской идеологии

До начала контрнаступления Красной армии семья Виктора Штрума находится в эвакуа­ции в Казани. Жить во время войны страшнее, но кажется, что свобод­нее: по крайней мере, герои, ученые и интеллек­туалы, в застольном разговоре позволяют себе гораздо больше, чем они отважились бы обсуждать в Москве.

Во время одной такой встречи историк Мадьяров говорит, что выше большин­ства русских писателей ценит Антона Павловича Чехова, поскольку тот настаи­вал, что чело­век — самостоятельная и высшая ценность, она не может быть ограничена профес­сиональ­ным статусом или национальной принадлежностью. И добавляет: «Ведь наша человечность всегда неприми­рима и жестока. От Аввакума до Ленина наша человечность и свобода партийны, фанатичны, безжалостно приносят человека в жертву абстрактной человеч­но­сти».

Эту мысль Гроссман развивает в главе второй части романа. Оказавшись вновь в изоляторе после разговора с Лиссом, Мостовской читает записки одного из своих солагерников — Иконникова.

Рассуждение Иконникова основывается на антитезе двух понятий: «добро» и «доброта». Добро — точнее, идея добра — насильственно по своей природе. Любая идея добра всегда претендует на всеобщность. При этом подобных идей много. А значит, неизбежна борьба между ними. И борьба эта будет отнюдь не абстрактной. Ее жертвой станут люди.

Так, согласно Иконникову, царь Ирод «проливал кровь не ради зла, а ради своего Иродова добра». И пусть результатом этого кровопролития стало появ­ле­ние христиан­ства — и оно было выражено как идея добра. И поэтому вновь была жестокость, направленная против добра нехристиан: кресто­вые походы, охота на ведьм, инквизиция…

Затем Иконников переходит к примерам более близким:

Доброта же, согласно Иконникову, имеет совершенно иную природу. Она нелогична, нерациональна. Она, в отличие от добра, очень часто оказывается обращена против того, кто ее осуществляет:

«И вот, кроме грозного большого добра, существует житейская чело­веческая доброта. Это доброта старухи, вынесшей кусок хлеба плен­ному, доброта солдата, напоившего из фляги раненого врага, это доброта молодости, пожалевшей старость, доброта крестьянина, прячущего на сеновале старика-еврея».

Идеологическая опасность этого фрагмента в том, что здесь подвергается критике идея построения социализма, поскольку социализм — это полити­ческая программа, которая претендует на достижение всеобщего блага. Но всеобщее благо, по Гроссману, недостижимо без принесения жертвы. Поэтому в идее блага заложена идея насилия над тем, кому это благо обещано. Подобные утверждения, безусловно, противоречили советским пропагандист­ским установкам, согласно которым Советское государство было наиболее гуманным в мире.

Василий Гроссман. годы © Fine Art Images / Diomedia

4. Пропаганда свободы личности и общества как высшей ценности

Тема свободы — и частной, и обществен­ной — прослеживается во множестве эпизодов романа. Один из наиболее ярких — сцена в калмыцкой степи, когда подполков­ник Даренский наблюдает за едущим верхом по степи стариком — и у Дарен­ского «в висках не кровь стучала, а одно лишь слово: „Воля… воля… воля…“»

При этом показательно, что наиболее полно мысль об абсолютной ценности свободы звучит в лагерном лазарете. Один из героев романа — бывший крас­ный комиссар по фамилии Абарчук. Преданный партии до фанатизма, он бро­сил жену, которая отказалась назвать их сына Октябрем и предпочла для него менее револю­ционное имя. В годах Абарчук оказался жертвой полити­ческих чисток и попал в лагерь.

В лазарете Абарчук встречает своего старшего друга и учителя Магара. Они разговаривают, сидя рядом с трупом раскулаченного крестьянина. Магар вдруг произносит слова, которые поражают и ранят Абарчука, оставшегося, несмотря на свой арест, убежденным коммунистом:

«Мы ошиблись. Наша ошибка вот к чему привела — видишь… мы с то­бой должны просить прощения у него. Дай-ка мне закурить. Да какое уж там каяться. Сего не искупить никаким покаянием. Это я хотел сказать тебе. Раз. Теперь — два. Мы не пони­мали свободы. Мы разда­вили ее. И Маркс не оценил ее: она основа, смысл, базис под базисом. Без свободы нет пролетарской революции. Вот два, и слушай — три. Мы проходим через лагерь, тайгу, но вера наша сильней всего. Не сила это — слабость, самосохранение».

Суждения Гроссмана о нехватке и необхо­димости свободы были неуместны во время написания романа. Формально в Советском Союзе свободны были все, кто не нарушал закона. Те, кто нарушил, были заслуженно приговорены к ли­ше­нию свобо­ды или высшей мере наказания. Того факта, что в действи­тель­но­сти советское общество было лишено свободной прессы, реальных полити­ческих выборов, было ограничено в возмож­ности выезжать за пределы своего государ­ства и даже свободно выражать свои мысли, официальная советская литература не признавала.

5. Обличение советской бюрократии

В 14-й главе второй части два подполков­ника — Даренский и Бова — беседуют ночью в «дощатой хибарке» посреди калмыцкой степи. Даренский ругает нем­цев за то, что из-за них Красная армия угодила «в такую дыру». Бова в ответ печально качает головой и отвечает, что виноваты в этом не только немцы — «бюрократизм и бюрократы вот помогли нам докатиться сюда».

Даренский, чувствуя рядом родственную душу, соглашается:

«Бюрократизм страшен, когда красноармеец, пулеметчик, защищая высоту один против семидесяти немцев, задержал наступление, погиб, армия склонила, обнажила голову перед ним, а его чахоточную жену вышибают из квартиры и предрайсовета кричит на нее: вон, нахалка! Бюрократизм — это, знаете, когда человеку велят заполнить двадцать четыре анкеты и он в конце концов сам признается на собрании: „Това­рищи, я не наш человек“. Вот когда человек скажет: да, да, государство рабоче-крестьянское, а мои папа и мама дворяне, нетрудовой эле­мент, *****, гоните меня в шею, тогда — порядок».

Бова парирует: настороженное отношение к бывшим дворянам — это норма в рабоче-крестьянском государстве. «Главный корешок бюрократизма» — в том, что «рабочий страдает в своем государстве».

Одно из самых драматичных подтверждений его словам в романе — история, рассказанная води­телем грузовика, перевозившего вещи Штрума:

По Гроссману, проблема бюрократизма в изначальном, исконном неравно­правии людей у власти и людей, власти не имеющих. Един­ственный способ обеспечить себя, хотя бы и на время, — это стать нужным государству. Один из героев романа, инженер Артелев, так говорит об этом:

«…Я месяц был прикомандирован к одному оборонному объекту особой важности. Сталин сам следил за пуском цехов, звонил по телефону ди­рек­тору. Оборудование! Сырье, детали, запасные части — все по щучь­ему велению! А условия! Ванна, сливки по утрам на дом привозили. В жизни я так не жил. Рабочее снабжение исключительное! А главное, никакого бюрократизма. Все без писанины совершалось».

Как только интересы расходятся, человек вновь оказывается лицом к лицу с государством-бюрократом. «Помните, Сталин говорил в позапрошлом году: братья и сестры… А тут, когда немцев разбили, — директору коттедж, без док­лада не входить, а братья и сестры в землян­ки», — говорит Андреев, сторож на СталГРЭСе.

Обличать социальное неравенство и бюрократизм в столь резкой форме советским писателям воз­бранялось. Официально в СССР было создано общество равных, объеди­ненных общей целью людей, никто из которых не имел привилегий перед законом. Интересы всего народа выражала Коммунистическая партия — единственная направляющая и руководящая сила всего государства.

6. Критика генералитета

С началом Великой Отечественной войны многие писатели вошли в редакции советских газет и стали фронтовыми корреспондентами. Гроссман не был исключением. Вместе с солдатами и их командирами он дошел до Берлина. Поэтому он видел настоящую войну. Но в его романе она превратилась в не­удобную правду.

Василий Гроссман (второй слева) с фронтовыми товарищами. 1943 год © Давид Минскер / РИА ­«Новости»

Настоящими героями «Жизни и судьбы» стали простые бойцы и командиры — как правило, не выше полковника. Наоборот, высшее офицер­ство часто пред­ставлено с нескрываемой анти­патией, причем как вымышленные герои, так и реальные люди. Особенно подробно Гроссман пишет о жестокости и распу­щенности маршала Василия Ивановича Чуйкова — коман­дующего армией, отличив­шейся при обороне Сталинграда.

Представители генералитета считались не просто элитой, они были частью высшего слоя советской номенклатуры. Кроме того, и в литературной среде было много людей, связанных с армией, а книги на военную тему, как правило, подвер­гались военной цензуре. Наконец, сам Чуйков в конце 1960 года был главно­командую­щим Сухопут­ными войсками СССР и замести­телем министра обороны. Дискредитация столь влиятельных советских политиков, безуслов­но, делала этот роман «непроходимым».

Василий Гроссман в Германии. 1945 год © Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images

7. Порочное изображение коммунистов и отсутствие должного пиетета к партии

В «Жизни и судьбе» есть несколько убежденных партийцев, которым отведено важное место в идейной структуре романа. Однако все они в итоге или терпят идеологическое поражение (в лучшем случае), или оказываются наказаны соб­ственной властью — в тюрьме или в лагере.

Мостовской не соглашается с эсэсовцем Лиссом, сравнившим СССР с нацис­тской Германией, но и опровергнуть его слова не может.

Еще один пример — судьба убежденного коммуниста комиссара Крымова. Во время Сталинградской битвы его отправляют на опас­ный участок обороны в отряд капитана Грекова, чтобы восстановить военную и полити­ческую дис­ци­плину. Однако солдатам не до нее, они находятся перед лицом смерти. Когда Крымов рассерженно бросает: «Я пришел, чтобы преодо­леть вашу недопусти­мую партизан­щину», Греков иронично отвечает: «Преодолевайте. А вот кто будет немцев преодолевать?»

Спустя несколько часов они обсуждают уже не дисциплину, а фактически смысл жизни:

«— Давайте, Греков, поговорим всерьез и начистоту. Чего вы хотите?
Греков быстро, снизу вверх, — он сидел, а Крымов стоял, — посмотрел на него и весело сказал:
— Свободы хочу, за нее и воюю.
— Мы все ее хотим.
— Бросьте! — махнул рукой Греков. — На кой она вам? Вам бы только с немцами справиться».

Доспорить Крымову с Грековым не суждено. Ночью Крымов был ранен, и его эвакуировали из дома «шесть дробь один».

В конце романа Крымов оказывается в тюрьме на Лубянке. Его обвиняют в троцкизме, мучают на допросах, лишают сна. Советская власть, которой он служил так верно на протяжении своей жизни, назвала его предателем. Выживет ли он, неизвестно.

Греков и все его отделение, конечно, погибают.

Авторитет партии был непререкаем. Советская литература признавала, что частные ошибки могут быть допущены и самым верным членом партии, но он обязательно преодолеет их. У Грос­смана — не так. Сомнения искренних партийцев кончатся для них плохо, а судьбы многих лицемеров, наоборот, сложатся удачно.

8. Упоминания о последствиях политических репрессий и коллективизации

Гроссман в романе не осуждает политичес­кие репрессии как таковые, они — ожидаемая и закономерная составляющая сталинской системы. Однако ника­кие закономерности не оправдывают то, что осужденные по политическим делам — пусть даже виновные люди — в ГУЛАГе оказы­вались лишены права на человеческое достоинство. Их статус не просто был ниже статуса уголов­ников: настоящие преступ­ники — убийцы, воры и насильники — имели над политзэками почти полную власть.

Внутренний вид жилого барака Панышевского исправительно-трудового лагеря. годы © РИА «Новости»

До следующего утра Рубин не дожил: «Убийца приставил к его уху во время сна большой гвоздь и затем сильным ударом вогнал гвоздь в мозг».

Выселение кулацкой семьи. 1930 год © РИА «Новости»

Еще одна трагедия советского общества, которую описывает Гроссман в воспо­минаниях своих героев, — коллективизация. Одна из самых драма­тичных — история семьи майора Ершова. В 1930 году, когда он служил в армии, его отец, честный труженик, был раскулачен и выслан вместе с его матерью и сестрами на Северный Урал. Ершов разыскал их поселок и там же узнал, что из всей семьи выжил только отец.

Отец рассказал ему:

«. о пятидесятидневной зимней дороге в теплушке с дыря­вой крышей, об умерших, ехавших в эшелоне долгие сутки вместе с живыми. Рассказывал, как спецпереселен­цы шли пешком и женщины несли детей на руках. Прошла эту пешую дорогу больная мать Ершова, тащилась в жару, с потемнев­шим разумом. Он рассказал, как привели их в зимний лес, где ни землянки, ни шала­ша, и как начали они там новую жизнь, разводя костры, устраивая постели из еловых веток, растапливая в котелках снег, как хоронили умерших…»

Культурно-политическая ситуация изменилась осенью 1961 года, после XXII съезда КПСС, когда начался новый виток так называемой десталини­зации. Начали демонтировать памятники Сталину, переименовывать города, назван­ные в его честь, тело Сталина вынесли из мавзолея и т. п. Имен­но в этот мо­мент Александр Солжени­цын представил в журнал «Новый мир» рассказ «. Один день одного зэка». В ноябре 1962 года он, переведенный в ранг повести, был опубликован под заглавием «Один день Ивана Денисо­вича» и стал абсолютной сенсацией.

Обложка первого отдельного издания рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисо­вича». 1963 год © Издательство «Советский писатель»

На что рассчитывал Гроссман?

Еще до XXII съезда КПСС администрация Никиты Хрущева инициировала переосмысление поли­тики Сталина. Для Гроссмана, как и для осталь­ных писателей, это, безусловно, означало надежду на цензурные послабления. В конце концов, роман «За правое дело», пусть и далеко не столь обличи­тельный, сильно переработанный, но все-таки удалось напечатать — и в го­раздо более страшное время.

После того как «Жизнь и судьба» была отклонена «Новым миром» и «Знаме­нем», оставался еще один путь — отправить роман за границу. Так поступил Борис Пастернак со своим «Доктором Живаго». И хотя на родине писателя подвергли остракизму, он удостоился Нобелевской премии.

О том, что Гроссман рассматривал такой сценарий, свидетельствует докладная записка председателя КГБ Александра Николаевича Шелепина, поступившая в ЦК КПСС 11 февраля 1961 года. Согласно этому документу, Гроссман не хо­тел бы уезжать из СССР, но задумывался о том, чтобы напечатать «Жизнь и судьбу» за границей. В подтверждение приводилась цитата: «Я бы книгу свою там издал, но грустно с Россией расставаться». Фраза эта, кроме про­чего, свидетельствует о том, что за Грос­сманом была установлена слежка. Далее приво­дил­ся комментарий самого Шелепина: «У Коми­тета госбезопас­ности возникает опасение, что книга Гроссмана может оказаться в руках ино­странцев и быть изданной за границей, что нанесет вред нашему государству».

Опыт Пастернака, таким образом, был учтен. Для того чтобы избежать повто­рения скандала с «Доктором Живаго», было принято решение конфис­ковать роман Гроссмана. После изъятия рукописей у автора, его машинисток, а также из редакций (изымались ли рукописи из редакции «Знамени», до сих пор неизвестно: скорее всего, их просто передали в КГБ после заседания) с Грос­смана была взята расписка о том, что других экзем­пляров у него нет. После этого писатель фактически оказался в заложниках у КГБ: даже утаив некоторые экземпляры, он не мог бы их отправить за границу, поскольку подписался под тем, что он не располагает ни рукописями, ни машинописями романа.

При этом несколько экземпляров все-таки было сохранено. Так, одна копия романа была передана Вячеславу Ивановичу Лободе, университетскому другу Гроссмана. Самим ли Гроссманом — неизвестно, но, вероятнее всего, по его воле. Поэт и перевод­чик Семен Израилевич Липкин также утверждал, что получил от Гроссмана один экземпляр. По его же свидетельству, уже перед смертью Гроссман просил его добиться публи­кации «Жизни и судьбы» — если не в СССР, то хотя бы за границей.

Обложка первого издания романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Швейцария, 1980 год © L’Age D’homme

Роман все-таки дошел до читателя, но история его публикации крайне запутанна и противоречива. Частично она описана в мемуарах Владимира Войновича. По его словам, в 1970-х Семен Липкин дважды передавал ему экземпляр романа и просил помочь напечатать его за границей. Войновичу удалось сделать несколько фотокопий, на основе которых «Жизнь и судьба» фрагментарно публиковалась в эмигрантских журналах, а в 1980 году впервые вышла отдельной книгой в издательстве L’Âge d’Homme в Лозанне. В СССР «Жизнь и судьба» впервые была издана в 1988 году в журнале «Октябрь» — для публи­кации была использована «лозаннская» версия, правда, некоторые фрагменты были вычеркнуты по цензурным соображениям. Самая полная на сегодня версия романа вышла в свет в 1989 году в издательстве «Книжная палата». Именно этот текст тиражируется в переизданиях по сей день. Однако вопрос его текстологической коррект­ности не решен до сих пор.

Источник