жизнь и судьба жанр

Жизнь и судьба

Скачать книгу (полная версия)

О книге «Жизнь и судьба»

Только пройдя тяжёлые испытания, человек может раскрыть в себе те качества, которые и делают его человеком. Среди таких испытаний можно назвать, в первую очередь, войну и жизнь при тоталитарных режимах. Но иногда война убивает человечность. Каждый переносит ее по-своему. Эту тему в литературе поднимали многие писатели. Делает это и Василий Гроссман в книге «Жизнь и судьба». Роман-эпопея является составной частью дилогии «За правое дело».

Действие романа относится к сентябрю 1942 – февралю 1943 года, когда Сталинградская битва вступила в решающую стадию. Она стала основным событием этой книги. При этом её героев великое множество, и их судьбы практически никак не пересекаются между собой. История семьи Шапошниковых, а также судьбы их родных и близких – это стержень романа. Иным связующим элементом сюжета является рассказ об истории коммуниста Мостовского, военврача Левинтона и обычного шофёра Семёнова, попавших в плен к фашистам.

Холокост, или же уничтожение еврейского народа, является одной из тем, затронутых автором. На страницах своей книги он показывает сцены издевательств над ними, которыми занимались нацисты вместе со своими пособниками. Василий Гроссман также много раз обращается и к теме преступлений сталинизма. Он размышляет о возможности выбора человека в условиях войны и давления на него тоталитарного государства. Для этого он специально вводит в свою книгу сцены проявления человеческой доброты в экстремальных условиях. Книга будет интересна всем любителям русской классической литературы советского периода.

На нашем сайте вы можете скачать книгу «Жизнь и судьба» Гроссман Василий Семенович бесплатно и без регистрации в формате epub, fb2, txt, читать книгу онлайн или купить книгу в интернет-магазине.

Мнение читателей

К счастью, где-то посреди романа я неожиданно выяснил, что сам дурак и «Жизнь и судьба» — вторая книга дилогии

Вот без первой части не поймешь ни характера, ни облика, ни жизни Березкина, а ведь он для автора важен, не зря ж Гроссман именно на Березкине закончил книгу

Это как если тебя бьют по лицу, а ты говоришь: «Спасибо, мне понравилось, можно как-нибудь повторить»

Приходилось постоянно возвращаться к прочитанному, так как в нем все было необычно: много сюжетных линий, много отступлений, определенная разбросанность

Источник

Василий Гроссман «Жизнь и судьба»

Жизнь и судьба

Роман, 1980 год; цикл «Сталинград»

Язык написания: русский

Перевод на персидский: — С. Хабиби (کتاب پیکار با سرنوشت) ; 2019 г. — 1 изд.

Василий Гроссман — русский писатель, журналист, военный корреспондент, написавший масштабный, эпический роман «Жизнь и судьба», конфискованный в 1961 году, чудом сохраненный, со сложной судьбой появления в печати, детективной историей восстановления рукописи — великое произведение русской прозы ХХ века, вторая часть дилогии, посвященная Сталинградской битве. Его сравнивают по масштабу охвата событий с «Войной и миром» Льва Толстого. Роман пропитан истинным патриотизмом, свободой духа, неподдельной смелостью выражения мысли. Автор утверждает, что именно социальная покорность ведет к созданию мира зла. Сам факт написания этого произведения доказал, что противостоять тоталитарной системе возможно.

Написано в 1960 году.

Первое издание в Швейцарии в 1980 году.

В произведение входит:

Обозначения: циклы романы повести графические произведения рассказы и пр.

лауреат

Премия за лучшую иностранную книгу / Prix du Meilleur livre étranger, 1984 // Роман или книга стихов (СССР; роман)

Издания на иностранных языках:

Доступность в электронном виде:

Когда читаешь современные компиляции о войне, натруженные в архивах (читай-в интернете) быстрые изыскания авторов, нюхавших того пороху столько же сколько (слава Богу!) и я, то можно причислить это к жанру альтернативной истории.

Гроссман пишет о том,что пережил.Веришь ещё и потому, что там нет оголтелой критики и злопыхательства.О положительных моментах и характерах написано очень по-доброму, об ужасном-без смакования подробностей, с какой-то трогательной человеческой печалью. Страх, пробирает тебя не от описания войны (она ужасна по определению), не от месива сталинградской битвы. Трясет прямо от ужаса того времени, того, что творится внутри страны и общества. С гестапо всё понятно, имя нарицательное, а как переварить извращенный садизм к своим.

Ещё раз, книга не вызывает ненависти. Но,в определенной мере, читая сегодня, прибивает чувством безисходности. Кто мы? Почему относимся так к своему народу? Многое ли изменилось с тех пор?

Потрясающая книга. И одна из самых недооцененных в российской прозе, выход которой в свет произошёл спустя 28 лет после ее написания (да и то в Швейцарии)

Шербетун, 27 сентября 2016 г.

Как же все-таки, хорошо мы живем, и грех жаловаться на наши неурядицы и проблемы. Это понимаешь, читая такие Книги, книги о чудовищной цене, заплаченной несколькими поколениями, цене, благодаря которой мы существуем.

«Жизнь и судьба» — грандиозное полотно, сотканное из осколков целой эпохи. Ошеломляющая книга, не щадящая своего читателя, не прикрывающая ужасов войны, гетто, концлагерей и непростой тыловой жизни пологом тумана. Мощь эпохи раскрывается не только в пути к Великой Победе, но и в масштабности событий послевоенных лет, в безмолвии крика всех загубленных душ.

Написан роман очень просто, читается так, будто сидят рядом люди и просто рассказывают тебе об увиденном, пережитом, рассказывают с болью, печалью, усталостью. Перед глазами калейдоскоп лиц, калейдоскоп судеб и ничего лишнего – только жизнь.

Считаю данный роман обязательным к прочтению.

«Жизнь и судьба» — вторая часть Сталинградской дилогии Василия Гроссмана. И в отличие от «За правое дело» читается намного проще. Исчез тяжеловесный соцреалистический пафос, сюжет подается короткими главами, диалогами, размышлениями героев.

Но что осталось на месте — эпос и масштабность происходящего. Гроссман творит эпопею, в единый водоворот закручивает десятки героев. Кому-то отдается одна глава, кому-то один абзац, кто-то пройдет от первой до последней страницы. Но война, репрессии и нечеловеческие испытания затронут каждого.

Особняком для себя я могу выделить истории двух героев. Первый — это полковник Новиков, командир танкового корпуса, бесстрашный прославленный офицер, который не боится ни пуль, ни осколков, ни даже гнева верховного командования из-за того, что, жалея людей, на восемь минут задержал наступление, чтобы артиллерия подавила румынские орудия. Но став частью любовного треугольника, он рыдает над прощальным письмом своей возлюбленной Евгении, которая выбрала другого. Настоящего героя смертельно ранит разбитое сердце, пылая ненавистью и любовью к той, которая «предала»:

«И он, повернувшись лицом в ту сторону, откуда она должна была приехать к нему, говорил:

– Женечка, что ж это ты со мной делаешь? Женечка, ты слышишь, Женечка, посмотри ты на меня, посмотри, что со мной делается.

Он протянул к ней руки.

Потом он думал: для чего же, ведь столько безнадежных лет ждал, но раз уж решилась, ведь не девочка, если годы тянула, а потом решилась, – надо было понимать, ведь решилась…»

«А через несколько секунд он вновь искал себе спасение в ненависти: «Конечно, конечно, не хотела, пока был зауряд-майором, болтался на сопках, в Никольске-Уссурийском, а решилась, когда пошел в начальство, в генеральши захотела, все вы, бабы, одинаковы». И тут же он видел нелепость этих мыслей, нет-нет, хорошо бы так. Ведь ушла, вернулась к человеку, который в лагерь, на Колыму пойдет, какая тут выгода… Русские женщины, стихи Некрасова; не любит меня, любит его… нет, не любит его, жалеет его, просто жалеет. А меня не жалеет? Да мне сейчас хуже, чем всем вместе взятым, что на Лубянке сидят и во всех лагерях, во всех госпиталях с оторванными ногами и руками, да я не задумаюсь, хоть сейчас в лагерь, тогда кого выберешь? Его! Одной породы, а я чужой, она так и звала меня: чужой, чужой. Конечно, хоть маршал, а все равно мужик, шахтер, неинтеллигентный человек, в ее хреновой живописи не понимаю… Он громко, с ненавистью спросил:

– Так зачем же, зачем же?

Он вынул из заднего кармана револьвер, взвесил на ладони.

– И не потому застрелюсь, что жить не могу, а чтобы ты всю жизнь мучилась, чтобы тебя, блядину, совесть заела.

Потом он спрятал револьвер.

– Забудет меня через неделю.»

А выбранный Женей «счастливчик» — бывший комиссар Крымов, осужденный, как предатель и немецкий шпион, плачет в изоляторе Лубянской тюрьмы над жалкой передачей от нее:

«Николай Григорьевич прочел перечень предметов, написанный знакомым почерком, – лук, чеснок, сахар, белые сухари. Под перечнем было написано: «Твоя Женя».

Боже, Боже, он плакал…»

Вторым таким героем я могу выделить Виктора Штрума — гениального физика, ставшего жертвой подковерных интриг в науке. Штрум — несчастный, нелепый, разбитый и одинокий человек. Слишком слабый, чтобы вынести все то, что на него свалилось. Гибель матери в еврейском гетто, антисемитские нападки от руководства, шкурничество, карьеризм и доносы коллег, холодные отношения с супругой и поздняя любовь, теплые и нежные отношения с супругой ближайшего друга.

Описания войны и боевых действий подробны, скрупулезны, ужасны в своей банальности и простоте. Окруженные в Сталинграде немцы, вчерашние непобедимые сверхлюди, превращаются в ходячие полутурпы, опустившиеся до каннибализма и трупоедства. Красноармейцы, которые рассуждают, что после войны было бы неплохо отменить колхозы. Не нюхавшие пороху следователи госбезопасности, которые обвиняют боевых офицеров в трусости. Боевые офицеры, которые лебезят и заискивают перед комиссарами. Комиссары, которые переживают, что среди убитых немцев могут быть рабочие и антифашисты. И прочее-прочее-прочее.

Как итог «Жизнь и судьба» лично для меня, пожалуй одна из главных эпопей в мировой литературе, великая и наверное важная книга о войне, которая махом растаптывает все реваншистские и ревизионистские взгляды на недавнюю историю.

А всем тем, кто «может повторить» я искренне желаю оказаться осенью 42-го где-нибудь на Волге

Читал эту книгу как учебник: медленно и вдумчиво, останавливаясь и перечитывая диалоги персонажей. Считаю её самой правдивой книгой о сталинской эпохе, а также её можно назвать «Война и мир» двадцатого столетия. Восхищает как логично и понятно Василий Семёнович отвечает на многие вопросы, которые будут актуальны ещё многие века. Всем кто мыслит, обязательно к прочтению.

Первая часть романа «За правое дело», разительно отличается от второй.

Вопрос: “Величайшая книга в русской литературе ХХ века?”.

Опросите 100 человек, и, будьте уверены, 90 из них отдадут голос за “Мастера и Маргариту” или “Тихий Дон”.

Но мало кто вспомнит о книге Василия Гроссмана “Жизнь и судьба”. По сей день этот тяжёлый, многоуровневый текст большинством не прочитан и не понят. И его непрочтение — это большой пробел в культурном генокоде человека.

Эпопея о Сталинградской битве (а точнее, о людях, в ее условиях живущих) была запрещена в 1961 году и впервые опубликована в СССР спустя почти 30 лет, после смерти автора (наверное, нет страшнее участи для писателя). И причины для ареста романа действительно были.

Роман вмещает массу героев из разных сфер. И почти каждому предстоит ответить на главный вопрос: “Как на войне сохранить не только тело, но и душу?” Здесь поднимаются темы свободы и ценности человеческой жизни, сопоставляются советский и фашистский режимы (в результате мы находим между ними значительно больше сходств, чем видится на первый взгляд).

Размышления о дружбе, о чувстве времени, о природе добра и результатах вечной борьбы за него — это подлинная философия в лучших ее традициях.

А в число самых пронзительных фрагментов, встречавшихся мне в литературе, входят:

Письмо матери к сыну из еврейского гетто;

Сцена истребления людей в газовой камере.

Гроссман смог унаследовать лучшие традиции русской прозы, спаяв масштабность Толстого, идейность Достоевского и чеховское видение внутреннего мира человека.

И простят меня почитатели Симонова, Васильева, Богомолова, Воробьева, Быкова, Астафьева, Некрасова и других летописцев Великой Войны. Но пройдет сто-двести лет. И перечитывать будут Гроссмана. Его роман обречен на вечность. Потому что он в первую очередь не о событиях, а о философии войны. Он об идеях. А идеи правят миром.

Все цитаты романа не вместятся и в 10 постов. Но вот, по моему мнению, наиболее важная:

«Самое странное из всех чувств! Оно непередаваемо, им нельзя поделиться с самым близким человеком, женой, матерью, братом, сыном, другом, отцом, оно тайна души, и душа, даже если она страстно этого хочет, не может выдать своей тайны. Человек унесет чувство своей жизни, не разделит его ни с кем. Чудо отдельного, особого человека, того, в чьем сознании, в чьем подсознании собрано все хорошее и все плохое, смешное, милое, стыдное, жалкое, застенчивое, ласковое, робкое, удивленное, что было от детства до старости, — слитое, соединенное в немом и тайном одиноком чувстве одной своей жизни.»

Книга хоть и о войне, но фронтового героизма здесь нет. Даже подвиги, вроде обороны дома Грекова (явный намёк на дом Павлова) показаны буднично, словно это — рутина, ничего особенного. Зато здесь есть другой героизм — поступки одиночек, не подчиняющихся общим правилам. Они тоже показаны без надрыва, даже вскользь, но потом, оборачиваясь, ты понимаешь: а ведь это был подвиг!

Роман, не скрываясь, проводит параллели между политической системой сталинизма и гитлеризма. Недаром чиновник из лагеря смерти говорит большевику Мостовскому: «Мы одинаковы. Борясь с нами, вы боретесь с собой». И это написано в конце пятидесятых годов, в стране, потерявшей миллионы людей на войне! Поразительная авторская смелость.

Роман, безусловно, антисталинский, но не прямолинейный. Любое время многолико, и Гроссман показывает это через извивы судьбы Штрума — гениального учёного с неподвязанным языком. «Умные нам не надобны. Надобны верные», — такое мог сказать лишь герой наивного романа, где добро и зло чётко разделены. У Гроссмана не так. У него всё куда сложнее, и потому — ужаснее. Здесь могут погубить самого верного, если он не успел за меняющийся линией пропаганды (лежал в больнице и тупо не знал, что красный командир, которого он предлагал судить за антипартийные выпады, пал смертью храбрых и теперь — герой газетных заголовков), а могут вознести самого вольнодумного, если он зачем-либо понадобился Хозяину. И вот прежний вольнодумец, нежданно обласканный властью, мгновенно превращается в верноподанного подпевалу. А что вы хотите? Всем надо жить.

Я не читал «За правое дело», и потому не ориентировался в сложных родственных отношениях большой семьи Шапошниковых. Это изрядно усложняло чтение. Только представьте, что вы читаете «Войну и мир» сразу со второго тома. Поди утонете во всех этих Ростовых и Курагиных. Вот и я утонул. Лишь в конце начал понимать, кем они друг другу приходятся.

А ещё немного раздражал акцент на еврейской теме. Я понимаю, что для Гроссмана это — больное место, и что поздний сталинизм весьма юдофобен, но здесь этого уж слишком много. Чуть не каждый третий персонаж — еврей и, разумеется, страдает от антисемитизма окружающих. Как-то всё это нарочито.

Ну и озадачило отсутствие концовки. Роман просто обрывается, не завершив сюжетных линий. Это очень странно.

И всё же, суммируя, соглашусь с Энтони Бивером. «Жизнь и судьба» — величайший русский роман XX века. Не «Тихий Дон» и не «Мастер и Маргарита», а именно это творение военного корреспондента «Красной звезды».

Книга хорошая, но с перегибами в сторону. Говорить о знаке равно я не буду. Мне тяжело сравнивать сей творение с другими авторами. Скажем так, я не к этому стремлюсь. И все же, есть о чем подумать. Это взгляд журналиста, а не военного эксперта и историка. Гроссман писал больше о личных переживаниях, ежели о войне. К сожалению, все слова были уже сказаны до меня. Поэтому я могу лишь дополнить. Написано хорошо, но как говорилось ранее. Рефлексия персонажей просто утомляет. Кажется, что страдание интеллигенции являются приоритетной частью этого произведения. Да, именно так. Не хочу показаться цинником. Но мне был интересен менталитет самих немцев больше, чем рассуждения об отсутствии каких-то вещей. Боевые действия и мысли военных воистину заслуживают внимания. Вот кстати, хорошие моменты. Немецкие работяги и служащие. С одной стороны, обычные люди всех каст и привилегий. Они совершенно нормальные. Ничего злого на первый взгляд. А вот когда присмотришься. Тут же скажешь: «Ну это невозможно». Эти люди спокойно рассуждают о своем уничтожая людей в концлагерях. При этом, некоторые даже не будучи садистами, думают только о деньгах и хорошей жизни. Странно. Я не так представлял их себе. Я думал, что это «чудовища» в человеческом обличие. Крайне редко, чтобы кто-то говорил что это хорошо. Лишь думают о том, «зачем мы тратим столько времени». Все это из книги. И судя по всему, из жизни. Это страшно. Эти люди эсэсовцы, охранники, рабочие и солдаты. Они все знали и спокойно убивали людей без сострадания и жалости всех каст и национальностей. Казалось бы, все это лишь иллюзия. Но когда все это перечитываешь. Думаешь, неужели нормальны люди способны на такое. Выходит, что более чем. Это страшно. Это меня больше всего пугало в произведение.

Говорят в убийстве животного нет греха, нежели в убийстве человека, тогда где же та грань что разделяет их.

Не могу объяснить почему, но не идут у меня русские авторы, что пишут про ВОВ. Из всех произведений, что действительно зацепило это роман Бориса Васильева «В списках не значился» и «Свидание с Нефертити» Владимира Тендрякова.В этих книгах есть светлые моменты, есть динамика угрозы, мрака, страха, веры и любви. В романе «Жизнь и судьба» возможно тоже все это есть, я к сожалению не добрался. Тут показана жизнь простых людей в военное время и их разная судьба. Произведение масштабно, почему то напоминает по размаху «Войну и мир» Толстого названием и судьбами, только в миниатюре.

Рекомендую любителям отечественной литературы о ВОВ с огромным уклоном на драму, чем на военные события.

Источник

8 причин запрета романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»

Критика советской идеологии, тема антисемитизма, прямые параллели между Советским Союзом и Третьим рейхом и другие возмутительные идеи, которые привели к аресту рукописи

Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судь­ба» (1960) — это продолжение романа «За правое дело» (1952). Обе книги посвящены событиям Второй мировой вой­ны. Основной сюжет сосредоточен вокруг Сталинградской битвы, но не исчер­­пы­вается одной только военной темой.

Биографический очерк о Василии Гроссмане из коллекции Еврейского музея и центра толерантности

Еще более драматическая биография у второй части дилогии — романа «Жизнь и судь­ба». В первой половине 1960 года, когда «Жизнь и судьба» была близка к завер­шению, Гроссман отнес ее Александру Твардовскому, главному редак­тору «Нового мира». Тот не рекомендовал Гроссману даже пытаться напечатать свою работу. Тогда автор обратился к редактору журнала «Знамя» Вадиму Кожев­никову. Роман был принят к рассмотрению, с Гроссманом был заключен издательский договор, ему был выплачен аванс.

В декабре 1960 года в «Знамени» состоялось обсуждение рукописи. Все присут­ствовавшие на заседании единогласно выступили против публикации романа, назвав его «идейно порочным». Автор, не присутствовавший на заседании, был уведомлен об этом по теле­фону. 14 февраля 1961 года сотруд­ники КГБ конфи­ско­вали у Гроссмана экземпляры романа. Также роман был изъят из редакции «Нового мира» и, вероятно, из «Знамени».

План романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». 1960 год Российский государственный архив литературы и искусства / ф. 1710 оп. 2 ед. хр. 2.

Что же вызвало у критиков романа такое возму­щение? И что вынудило советское руководство пойти на такую меру, как арест рукописей?

Причина тому — мощнейшая обличительная сила этого романа, его полити­ческая пробле­матика.

Стоит отметить, что перечень тем, которые затронул Гроссман, не следует вос­принимать как список табу, существовавших на протя­жении всей советской эпохи. Политика СССР менялась. Соответственно, менялись черты литератур­ного процесса и цензурные огра­ничения. Многие высказывания, кото­рые были допустимы в один период, оказывались под запретом в другой. Порой измене­ния происходили настолько быстро, что уследить за ними оказывалось трудно даже опытным литераторам и руководи­телям творческих организаций.

1. Параллели между Советским Союзом и гитлеровской Германией

Пожалуй, это главная причина запрета романа. В «Жизни и судьбе» два анта­гонистических режима, нацистский и большевистский, уподоблены друг другу. Оба они основаны на нетерпимости к инакомыслию, репрессивной политике, преклонении перед вождем и фальси­фикации истории. Эти парал­лели не прос­то намечены пунктиром — Гроссман настаивает на сходстве тоталитарных систем.

Наиболее четко и развернуто эта идея выражена в главе второй части ро­ма­на. Твердо­камен­ный, непоколебимый в своей вере большевик Мостовской находится в немецком лагере. Среди ночи его будят и ведут к коменданту — Лиссу. Мостовской ожидает пыток и издевательств, однако Лисс исключи­тельно учтив:

Мостовской отказывается отвечать Лиссу, но в ду­ше сомневается — эсэсовец в чем-то прав. Позже, в изоляторе, он размышляет: «Если б я верил в Бога, то решил бы, что этот страшный собесед­ник мне послан в наказа­ние за мои сомнения».

Мы не знаем до конца, солидарен ли Грос­сман с сомнениями Мостовского, но боль­шевик, который не одержал уверенной идеологической победы над эсэсовцем, — такой эпизод советская цензура, безусловно, не могла пропус­тить.

С начала войны образ нацистской Германии был четко определен советской прессой и историо­графией. Победа над армией Третьего рейха была необхо­дима, кроме прочего, как свидетельство исторического превосходства СССР над капиталистическим миром. Переоценка этого не допускалась.

2. Тема антисемитизма

Одна из важнейших тем романа — холокост. Гроссман раскрывает ее в целом ряде глав.

Так, в главе первой части повествуется о бухгалтере Науме Розенберге. В концлагере его сделали бреннером — тем, кто вскрывает могилы, выкапывает и сжигает трупы. По сути, здесь он работает по профессии, только теперь счи­тает не абстрактные циф­ры на бумаге, а кубометры дров на число убитых евре­ев. Постепенно он лишается рассудка.

Героиня главы — Наташа Карасик, девушка, которая чудом выжила во время массового расстрела. Выбравшись из полу­засыпанного рва, она направилась к городу, где раньше жила. Как и Наум, Наташа сходит с ума. На городской площади, отжав пропитан­ную кровью рубашку, она присо­единяется к народному гулянью.

Евреи из Венгрии в Аушвице. Июнь 1944 года © Galerie Bilderwelt / Getty Images

Гроссман не ограничивается описанием лишь антисемитизма нацистов — те же пороки он обнаруживает в советском обществе.

Подобно матери Гроссмана, Анна Семеновна, мать главного героя «Жизни и судьбы» Виктора Штрума оказалась в зоне оккупации, и перед смертью ей удается отправить сыну письмо. В нем, кроме прочего, Анна Семенов­на с горечью отмечает, что бывшие добрые соседи отвора­чиваются от нее. Более того, жена дворника не скрывала своей радости от того, что «жидам конец». Некий пожилой педагог, который всегда хорошо относился к Штруму и его матери, теперь перестал с ней здороваться и говорил в немецкой комендатуре, что в воздухе наконец перестало пахнуть чесноком.

Однако Гроссман идет дальше. Он демонстрирует, что советский бытовой антисемитизм — это метастазы антисеми­тизма государственного: «В тота­ли­тарных странах, где общество отсутствует, анти­семитизм может быть лишь государствен­ным». Такой тип антисемитизма — это всегда «свидетельство того, что государство пытается опереться на дураков, реакционе­ров, неудач­ников, на тьму суеверных и злобу голодных».

Подобные суждения, безусловно, грубо нарушали стройность советской идео­логической системы. С официальной точки зрения СССР был интер­на­циональ­ным государством. Представители всех этносов были в нем равны. Все они — члены большой семьи советских народов. Гроссман показывает, что на деле это не так. Анти­семитизм в его романе стал еще одной параллелью между СССР и гитлеровской Германией.

3. Критика советской идеологии

До начала контрнаступления Красной армии семья Виктора Штрума находится в эвакуа­ции в Казани. Жить во время войны страшнее, но кажется, что свобод­нее: по крайней мере, герои, ученые и интеллек­туалы, в застольном разговоре позволяют себе гораздо больше, чем они отважились бы обсуждать в Москве.

Во время одной такой встречи историк Мадьяров говорит, что выше большин­ства русских писателей ценит Антона Павловича Чехова, поскольку тот настаи­вал, что чело­век — самостоятельная и высшая ценность, она не может быть ограничена профес­сиональ­ным статусом или национальной принадлежностью. И добавляет: «Ведь наша человечность всегда неприми­рима и жестока. От Аввакума до Ленина наша человечность и свобода партийны, фанатичны, безжалостно приносят человека в жертву абстрактной человеч­но­сти».

Эту мысль Гроссман развивает в главе второй части романа. Оказавшись вновь в изоляторе после разговора с Лиссом, Мостовской читает записки одного из своих солагерников — Иконникова.

Рассуждение Иконникова основывается на антитезе двух понятий: «добро» и «доброта». Добро — точнее, идея добра — насильственно по своей природе. Любая идея добра всегда претендует на всеобщность. При этом подобных идей много. А значит, неизбежна борьба между ними. И борьба эта будет отнюдь не абстрактной. Ее жертвой станут люди.

Так, согласно Иконникову, царь Ирод «проливал кровь не ради зла, а ради своего Иродова добра». И пусть результатом этого кровопролития стало появ­ле­ние христиан­ства — и оно было выражено как идея добра. И поэтому вновь была жестокость, направленная против добра нехристиан: кресто­вые походы, охота на ведьм, инквизиция…

Затем Иконников переходит к примерам более близким:

Доброта же, согласно Иконникову, имеет совершенно иную природу. Она нелогична, нерациональна. Она, в отличие от добра, очень часто оказывается обращена против того, кто ее осуществляет:

«И вот, кроме грозного большого добра, существует житейская чело­веческая доброта. Это доброта старухи, вынесшей кусок хлеба плен­ному, доброта солдата, напоившего из фляги раненого врага, это доброта молодости, пожалевшей старость, доброта крестьянина, прячущего на сеновале старика-еврея».

Идеологическая опасность этого фрагмента в том, что здесь подвергается критике идея построения социализма, поскольку социализм — это полити­ческая программа, которая претендует на достижение всеобщего блага. Но всеобщее благо, по Гроссману, недостижимо без принесения жертвы. Поэтому в идее блага заложена идея насилия над тем, кому это благо обещано. Подобные утверждения, безусловно, противоречили советским пропагандист­ским установкам, согласно которым Советское государство было наиболее гуманным в мире.

Василий Гроссман. годы © Fine Art Images / Diomedia

4. Пропаганда свободы личности и общества как высшей ценности

Тема свободы — и частной, и обществен­ной — прослеживается во множестве эпизодов романа. Один из наиболее ярких — сцена в калмыцкой степи, когда подполков­ник Даренский наблюдает за едущим верхом по степи стариком — и у Дарен­ского «в висках не кровь стучала, а одно лишь слово: „Воля… воля… воля…“»

При этом показательно, что наиболее полно мысль об абсолютной ценности свободы звучит в лагерном лазарете. Один из героев романа — бывший крас­ный комиссар по фамилии Абарчук. Преданный партии до фанатизма, он бро­сил жену, которая отказалась назвать их сына Октябрем и предпочла для него менее револю­ционное имя. В годах Абарчук оказался жертвой полити­ческих чисток и попал в лагерь.

В лазарете Абарчук встречает своего старшего друга и учителя Магара. Они разговаривают, сидя рядом с трупом раскулаченного крестьянина. Магар вдруг произносит слова, которые поражают и ранят Абарчука, оставшегося, несмотря на свой арест, убежденным коммунистом:

«Мы ошиблись. Наша ошибка вот к чему привела — видишь… мы с то­бой должны просить прощения у него. Дай-ка мне закурить. Да какое уж там каяться. Сего не искупить никаким покаянием. Это я хотел сказать тебе. Раз. Теперь — два. Мы не пони­мали свободы. Мы разда­вили ее. И Маркс не оценил ее: она основа, смысл, базис под базисом. Без свободы нет пролетарской революции. Вот два, и слушай — три. Мы проходим через лагерь, тайгу, но вера наша сильней всего. Не сила это — слабость, самосохранение».

Суждения Гроссмана о нехватке и необхо­димости свободы были неуместны во время написания романа. Формально в Советском Союзе свободны были все, кто не нарушал закона. Те, кто нарушил, были заслуженно приговорены к ли­ше­нию свобо­ды или высшей мере наказания. Того факта, что в действи­тель­но­сти советское общество было лишено свободной прессы, реальных полити­ческих выборов, было ограничено в возмож­ности выезжать за пределы своего государ­ства и даже свободно выражать свои мысли, официальная советская литература не признавала.

5. Обличение советской бюрократии

В 14-й главе второй части два подполков­ника — Даренский и Бова — беседуют ночью в «дощатой хибарке» посреди калмыцкой степи. Даренский ругает нем­цев за то, что из-за них Красная армия угодила «в такую дыру». Бова в ответ печально качает головой и отвечает, что виноваты в этом не только немцы — «бюрократизм и бюрократы вот помогли нам докатиться сюда».

Даренский, чувствуя рядом родственную душу, соглашается:

«Бюрократизм страшен, когда красноармеец, пулеметчик, защищая высоту один против семидесяти немцев, задержал наступление, погиб, армия склонила, обнажила голову перед ним, а его чахоточную жену вышибают из квартиры и предрайсовета кричит на нее: вон, нахалка! Бюрократизм — это, знаете, когда человеку велят заполнить двадцать четыре анкеты и он в конце концов сам признается на собрании: „Това­рищи, я не наш человек“. Вот когда человек скажет: да, да, государство рабоче-крестьянское, а мои папа и мама дворяне, нетрудовой эле­мент, *****, гоните меня в шею, тогда — порядок».

Бова парирует: настороженное отношение к бывшим дворянам — это норма в рабоче-крестьянском государстве. «Главный корешок бюрократизма» — в том, что «рабочий страдает в своем государстве».

Одно из самых драматичных подтверждений его словам в романе — история, рассказанная води­телем грузовика, перевозившего вещи Штрума:

По Гроссману, проблема бюрократизма в изначальном, исконном неравно­правии людей у власти и людей, власти не имеющих. Един­ственный способ обеспечить себя, хотя бы и на время, — это стать нужным государству. Один из героев романа, инженер Артелев, так говорит об этом:

«…Я месяц был прикомандирован к одному оборонному объекту особой важности. Сталин сам следил за пуском цехов, звонил по телефону ди­рек­тору. Оборудование! Сырье, детали, запасные части — все по щучь­ему велению! А условия! Ванна, сливки по утрам на дом привозили. В жизни я так не жил. Рабочее снабжение исключительное! А главное, никакого бюрократизма. Все без писанины совершалось».

Как только интересы расходятся, человек вновь оказывается лицом к лицу с государством-бюрократом. «Помните, Сталин говорил в позапрошлом году: братья и сестры… А тут, когда немцев разбили, — директору коттедж, без док­лада не входить, а братья и сестры в землян­ки», — говорит Андреев, сторож на СталГРЭСе.

Обличать социальное неравенство и бюрократизм в столь резкой форме советским писателям воз­бранялось. Официально в СССР было создано общество равных, объеди­ненных общей целью людей, никто из которых не имел привилегий перед законом. Интересы всего народа выражала Коммунистическая партия — единственная направляющая и руководящая сила всего государства.

6. Критика генералитета

С началом Великой Отечественной войны многие писатели вошли в редакции советских газет и стали фронтовыми корреспондентами. Гроссман не был исключением. Вместе с солдатами и их командирами он дошел до Берлина. Поэтому он видел настоящую войну. Но в его романе она превратилась в не­удобную правду.

Василий Гроссман (второй слева) с фронтовыми товарищами. 1943 год © Давид Минскер / РИА ­«Новости»

Настоящими героями «Жизни и судьбы» стали простые бойцы и командиры — как правило, не выше полковника. Наоборот, высшее офицер­ство часто пред­ставлено с нескрываемой анти­патией, причем как вымышленные герои, так и реальные люди. Особенно подробно Гроссман пишет о жестокости и распу­щенности маршала Василия Ивановича Чуйкова — коман­дующего армией, отличив­шейся при обороне Сталинграда.

Представители генералитета считались не просто элитой, они были частью высшего слоя советской номенклатуры. Кроме того, и в литературной среде было много людей, связанных с армией, а книги на военную тему, как правило, подвер­гались военной цензуре. Наконец, сам Чуйков в конце 1960 года был главно­командую­щим Сухопут­ными войсками СССР и замести­телем министра обороны. Дискредитация столь влиятельных советских политиков, безуслов­но, делала этот роман «непроходимым».

Василий Гроссман в Германии. 1945 год © Fine Art Images / Heritage Images / Getty Images

7. Порочное изображение коммунистов и отсутствие должного пиетета к партии

В «Жизни и судьбе» есть несколько убежденных партийцев, которым отведено важное место в идейной структуре романа. Однако все они в итоге или терпят идеологическое поражение (в лучшем случае), или оказываются наказаны соб­ственной властью — в тюрьме или в лагере.

Мостовской не соглашается с эсэсовцем Лиссом, сравнившим СССР с нацис­тской Германией, но и опровергнуть его слова не может.

Еще один пример — судьба убежденного коммуниста комиссара Крымова. Во время Сталинградской битвы его отправляют на опас­ный участок обороны в отряд капитана Грекова, чтобы восстановить военную и полити­ческую дис­ци­плину. Однако солдатам не до нее, они находятся перед лицом смерти. Когда Крымов рассерженно бросает: «Я пришел, чтобы преодо­леть вашу недопусти­мую партизан­щину», Греков иронично отвечает: «Преодолевайте. А вот кто будет немцев преодолевать?»

Спустя несколько часов они обсуждают уже не дисциплину, а фактически смысл жизни:

«— Давайте, Греков, поговорим всерьез и начистоту. Чего вы хотите?
Греков быстро, снизу вверх, — он сидел, а Крымов стоял, — посмотрел на него и весело сказал:
— Свободы хочу, за нее и воюю.
— Мы все ее хотим.
— Бросьте! — махнул рукой Греков. — На кой она вам? Вам бы только с немцами справиться».

Доспорить Крымову с Грековым не суждено. Ночью Крымов был ранен, и его эвакуировали из дома «шесть дробь один».

В конце романа Крымов оказывается в тюрьме на Лубянке. Его обвиняют в троцкизме, мучают на допросах, лишают сна. Советская власть, которой он служил так верно на протяжении своей жизни, назвала его предателем. Выживет ли он, неизвестно.

Греков и все его отделение, конечно, погибают.

Авторитет партии был непререкаем. Советская литература признавала, что частные ошибки могут быть допущены и самым верным членом партии, но он обязательно преодолеет их. У Грос­смана — не так. Сомнения искренних партийцев кончатся для них плохо, а судьбы многих лицемеров, наоборот, сложатся удачно.

8. Упоминания о последствиях политических репрессий и коллективизации

Гроссман в романе не осуждает политичес­кие репрессии как таковые, они — ожидаемая и закономерная составляющая сталинской системы. Однако ника­кие закономерности не оправдывают то, что осужденные по политическим делам — пусть даже виновные люди — в ГУЛАГе оказы­вались лишены права на человеческое достоинство. Их статус не просто был ниже статуса уголов­ников: настоящие преступ­ники — убийцы, воры и насильники — имели над политзэками почти полную власть.

Внутренний вид жилого барака Панышевского исправительно-трудового лагеря. годы © РИА «Новости»

До следующего утра Рубин не дожил: «Убийца приставил к его уху во время сна большой гвоздь и затем сильным ударом вогнал гвоздь в мозг».

Выселение кулацкой семьи. 1930 год © РИА «Новости»

Еще одна трагедия советского общества, которую описывает Гроссман в воспо­минаниях своих героев, — коллективизация. Одна из самых драма­тичных — история семьи майора Ершова. В 1930 году, когда он служил в армии, его отец, честный труженик, был раскулачен и выслан вместе с его матерью и сестрами на Северный Урал. Ершов разыскал их поселок и там же узнал, что из всей семьи выжил только отец.

Отец рассказал ему:

«. о пятидесятидневной зимней дороге в теплушке с дыря­вой крышей, об умерших, ехавших в эшелоне долгие сутки вместе с живыми. Рассказывал, как спецпереселен­цы шли пешком и женщины несли детей на руках. Прошла эту пешую дорогу больная мать Ершова, тащилась в жару, с потемнев­шим разумом. Он рассказал, как привели их в зимний лес, где ни землянки, ни шала­ша, и как начали они там новую жизнь, разводя костры, устраивая постели из еловых веток, растапливая в котелках снег, как хоронили умерших…»

Культурно-политическая ситуация изменилась осенью 1961 года, после XXII съезда КПСС, когда начался новый виток так называемой десталини­зации. Начали демонтировать памятники Сталину, переименовывать города, назван­ные в его честь, тело Сталина вынесли из мавзолея и т. п. Имен­но в этот мо­мент Александр Солжени­цын представил в журнал «Новый мир» рассказ «. Один день одного зэка». В ноябре 1962 года он, переведенный в ранг повести, был опубликован под заглавием «Один день Ивана Денисо­вича» и стал абсолютной сенсацией.

Обложка первого отдельного издания рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисо­вича». 1963 год © Издательство «Советский писатель»

На что рассчитывал Гроссман?

Еще до XXII съезда КПСС администрация Никиты Хрущева инициировала переосмысление поли­тики Сталина. Для Гроссмана, как и для осталь­ных писателей, это, безусловно, означало надежду на цензурные послабления. В конце концов, роман «За правое дело», пусть и далеко не столь обличи­тельный, сильно переработанный, но все-таки удалось напечатать — и в го­раздо более страшное время.

После того как «Жизнь и судьба» была отклонена «Новым миром» и «Знаме­нем», оставался еще один путь — отправить роман за границу. Так поступил Борис Пастернак со своим «Доктором Живаго». И хотя на родине писателя подвергли остракизму, он удостоился Нобелевской премии.

О том, что Гроссман рассматривал такой сценарий, свидетельствует докладная записка председателя КГБ Александра Николаевича Шелепина, поступившая в ЦК КПСС 11 февраля 1961 года. Согласно этому документу, Гроссман не хо­тел бы уезжать из СССР, но задумывался о том, чтобы напечатать «Жизнь и судьбу» за границей. В подтверждение приводилась цитата: «Я бы книгу свою там издал, но грустно с Россией расставаться». Фраза эта, кроме про­чего, свидетельствует о том, что за Грос­сманом была установлена слежка. Далее приво­дил­ся комментарий самого Шелепина: «У Коми­тета госбезопас­ности возникает опасение, что книга Гроссмана может оказаться в руках ино­странцев и быть изданной за границей, что нанесет вред нашему государству».

Опыт Пастернака, таким образом, был учтен. Для того чтобы избежать повто­рения скандала с «Доктором Живаго», было принято решение конфис­ковать роман Гроссмана. После изъятия рукописей у автора, его машинисток, а также из редакций (изымались ли рукописи из редакции «Знамени», до сих пор неизвестно: скорее всего, их просто передали в КГБ после заседания) с Грос­смана была взята расписка о том, что других экзем­пляров у него нет. После этого писатель фактически оказался в заложниках у КГБ: даже утаив некоторые экземпляры, он не мог бы их отправить за границу, поскольку подписался под тем, что он не располагает ни рукописями, ни машинописями романа.

При этом несколько экземпляров все-таки было сохранено. Так, одна копия романа была передана Вячеславу Ивановичу Лободе, университетскому другу Гроссмана. Самим ли Гроссманом — неизвестно, но, вероятнее всего, по его воле. Поэт и перевод­чик Семен Израилевич Липкин также утверждал, что получил от Гроссмана один экземпляр. По его же свидетельству, уже перед смертью Гроссман просил его добиться публи­кации «Жизни и судьбы» — если не в СССР, то хотя бы за границей.

Обложка первого издания романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Швейцария, 1980 год © L’Age D’homme

Роман все-таки дошел до читателя, но история его публикации крайне запутанна и противоречива. Частично она описана в мемуарах Владимира Войновича. По его словам, в 1970-х Семен Липкин дважды передавал ему экземпляр романа и просил помочь напечатать его за границей. Войновичу удалось сделать несколько фотокопий, на основе которых «Жизнь и судьба» фрагментарно публиковалась в эмигрантских журналах, а в 1980 году впервые вышла отдельной книгой в издательстве L’Âge d’Homme в Лозанне. В СССР «Жизнь и судьба» впервые была издана в 1988 году в журнале «Октябрь» — для публи­кации была использована «лозаннская» версия, правда, некоторые фрагменты были вычеркнуты по цензурным соображениям. Самая полная на сегодня версия романа вышла в свет в 1989 году в издательстве «Книжная палата». Именно этот текст тиражируется в переизданиях по сей день. Однако вопрос его текстологической коррект­ности не решен до сих пор.

Источник