Робинзон Крузо. Даниэль Дефо

Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо с иллюстрациями В. Шевченко

Содержание

Глава первая

С самого раннего детства я больше всего на свете любил море. Я завидовал каждому матросу, отправлявшемуся в дальнее плавание. По целым часам я простаивал на морском берегу и не отрывая глаз рассматривал корабли, проходившие мимо.

Моим родителям это очень не нравилось. Отец, старый, больной человек, хотел, чтобы я сделался важным чиновником, служил в королевском суде и получал большое жалованье. Но я мечтал о морских путешествиях. Мне казалось величайшим счастьем скитаться по морям и океанам.

Отец догадывался, что у меня на уме. Однажды он позвал меня к себе и сердито сказал:

— Я знаю: ты хочешь бежать из родного дома. Это безумно. Ты должен остаться. Если ты останешься, я буду тебе добрым отцом, но горе тебе, если ты убежишь! — Тут голос у него задрожал, и он тихо прибавил: — Подумай о больной матери. Она не вынесет разлуки с тобою.

В глазах у него блеснули слезы. Он любил меня и хотел мне добра.

Мне стало жаль старика, я твердо решил остаться в родительском доме и не думать более о морских путешествиях. Но увы! — прошло несколько дней, и от моих добрых намерений ничего не осталось. Меня опять потянуло к морским берегам. Мне стали сниться мачты, волны, паруса, чайки, неизвестные страны, огни маяков.

Через две-три недели после моего разговора с отцом я все же решил убежать. Выбрав время, когда мать была весела и спокойна, я подошел к ней и почтительно сказал:

— Мне уже восемнадцать лет, а в эти годы поздно учиться судейскому делу. Если бы даже я и поступил куда-нибудь на службу, я все равно через несколько дней убежал бы в далекие страны. Мне так хочется видеть чужие края, побывать и в Африке и в Азии! Если я и пристроюсь к какому-нибудь делу, у меня все равно не хватит терпения довести его до конца. Прошу вас, уговорите отца отпустить меня в море хотя бы на короткое время, для пробы; если жизнь моряка не понравится мне, я вернусь домой и больше никуда не уеду. Пусть отец отпустит меня добровольно, так как иначе я буду вынужден уйти из дому без его разрешения.

Мать очень рассердилась на меня и сказала:

— Удивляюсь, как можешь ты думать о морских путешествиях после твоего разговора с отцом! Ведь отец требовал, чтобы ты раз навсегда позабыл о чужих краях. А он лучше тебя понимает, каким делом тебе заниматься. Конечно, если ты хочешь себя погубить, уезжай хоть сию минуту, но можешь быть уверен, что мы с отцом никогда не дадим согласия на твое путешествие. И напрасно ты надеялся, что я стану тебе помогать. Нет, я ни слова не скажу отцу о твоих бессмысленных мечтах. Я не хочу, чтобы впоследствии, когда жизнь на море доведет тебя до нужды и страданий, ты мог упрекнуть свою мать в том, что она потакала тебе.

Потом, через много лет, я узнал, что матушка все же передала отцу весь наш разговор, от слова до слова. Отец был опечален и сказал ей со вздохом:

— Не понимаю, чего ему нужно? На родине он мог бы без труда добиться успеха и счастья. Мы люди небогатые, но кое-какие средства у нас есть. Он может жить вместе с нами, ни в чем не нуждаясь. Если же он пустится странствовать, он испытает тяжкие невзгоды и пожалеет, что не послушался отца. Нет, я не могу отпустить его в море. Вдали от родины он будет одинок, и, если с ним случится беда, у него не найдется друга, который мог бы утешить его. И тогда он раскается в своем безрассудстве, но будет поздно!

И все же через несколько месяцев я бежал из родного дома. Произошло это так. Однажды я поехал на несколько дней в город Гулль. Там я встретил одного приятеля, который собирался отправиться в Лондон на корабле своего отца. Он стал уговаривать меня ехать вместе с ним, соблазняя тем, что проезд на корабле будет бесплатный.

И вот, не спросившись ни у отца, ни у матери, — в недобрый час! — 1 сентября 1651 года я на девятнадцатом году жизни сел на корабль, отправлявшийся в Лондон.

Это был дурной поступок: я бессовестно покинул престарелых родителей, пренебрег их советами и нарушил сыновний долг. И мне очень скоро пришлось раскаяться в том, что я сделал.

Источник

Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо — Дефо Даниэль

Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо

моряка из Йорка, про­жив­шего два­дцать восемь лет в пол­ном оди­но­че­стве на необи­та­е­мом ост­рове у бере­гов Аме­рики близ устьев реки Ори­ноко, куда он был выбро­шен кораб­ле­кру­ше­нием, во время кото­рого весь эки­паж корабля кроме него погиб; с изло­же­нием его неожи­дан­ного осво­бож­де­ния пира­тами, напи­сан­ные им самим.

У меня было два стар­ших брата. Один слу­жил во Фланд­рии, в англий­ском пехот­ном полку, — том самом, кото­рым когда-то коман­до­вал зна­ме­ни­тый пол­ков­ник Лок­гарт; он дослу­жился до чина под­пол­ков­ника и был убит в сра­же­нии с испан­цами под Дюн­кир­хе­ном. Что ста­лось со вто­рым моим бра­том — не знаю, как не знали мои отец и мать, что ста­лось со мной.

Так как в семье я был тре­тьим, то меня не гото­вили ни к какому реме­слу, и голова моя с юных лет была набита вся­кими бред­нями. Отец мой, кото­рый был уж очень стар, дал мне довольно снос­ное обра­зо­ва­ние в том объ­еме, в каком можно его полу­чить, вос­пи­ты­ва­ясь дома и посе­щая город­скую школу. Он про­чил меня в юри­сты, но я меч­тал о мор­ских путе­ше­ствиях и не хотел слу­шать ни о чем дру­гом. Эта страсть моя к морю так далеко меня завела, что я пошел про­тив воли — более того: про­тив пря­мого запре­ще­ния отца и пре­не­брег моль­бами матери и сове­тами дру­зей; каза­лось, было что-то роко­вое в этом при­род­ном вле­че­нии, тол­кав­шем меня к горест­ной жизни, кото­рая доста­лась мне в удел.

Отец мой, чело­век сте­пен­ный и умный, дога­ды­вался о моей затее и предо­сте­ре­гал меня серьезно и осно­ва­тельно. Одна­жды утром он позвал меня в свою ком­нату, к кото­рой был при­ко­ван подагрой, и стал горячо меня уко­рять. Он спро­сил, какие дру­гие при­чины, кроме бро­дяж­ни­че­ских наклон­но­стей, могут быть у меня для того, чтобы поки­нуть отчий дом и род­ную страну, где мне легко выйти в люди, где я могу при­ле­жа­нием и тру­дом уве­ли­чить свое состо­я­ние и жить в доволь­стве и с при­ят­но­стью. Поки­дают отчизну в погоне за при­клю­че­ни­ями, ска­зал он, или те, кому нечего терять, или често­любцы, жаж­ду­щие создать себе выс­шее поло­же­ние; пус­ка­ясь в пред­при­я­тия, выхо­дя­щие из рамок обы­ден­ной жизни, они стре­мятся попра­вить дела и покрыть сла­вой свое имя; но подоб­ные вещи или мне не по силам или уни­зи­тельны для меня; мое место — сере­дина, то есть то, что можно назвать выс­шею сту­пе­нью скром­ного суще­ство­ва­ния, кото­рое, как он убе­дился на мно­го­лет­нем опыте, явля­ется для нас луч­шим в мире, наи­бо­лее под­хо­дя­щим для чело­ве­че­ского сча­стья, избав­лен­ным как от нужды и лише­ний, физи­че­ского труда и стра­да­ний, выпа­да­ю­щих на долю низ­ших клас­сов, так и от рос­коши, често­лю­бия, чван­ства и зави­сти выс­ших клас­сов. Насколько при­ятна такая жизнь, ска­зал он, я могу судить уже по тому, что все, постав­лен­ные в иные усло­вия, зави­дуют ему: даже короли нередко жалу­ются на горь­кую участь людей, рож­ден­ных для вели­ких дел, и жалеют, что судьба не поста­вила их между двумя край­но­стями — ничто­же­ством и вели­чием, да и муд­рец выска­зы­ва­ется в пользу сере­дины, как меры истин­ного сча­стья, когда молит небо не посы­лать ему ни бед­но­сти, ни богатства.

Стоит мне только пона­блю­дать, ска­зал отец, и я увижу, что все жиз­нен­ные невзгоды рас­пре­де­лены между выс­шими и низ­шими клас­сами и что меньше всего их выпа­дает на долю людей сред­него состо­я­ния, не под­вер­жен­ных столь­ким пре­врат­но­стям судьбы, как знать и про­сто­на­ро­дье; даже от неду­гов, телес­ных и душев­ных, они застра­хо­ваны больше, чем те, у кого болезни вызы­ва­ются поро­ками, рос­ко­шью и вся­кого рода изли­ше­ствами, с одной сто­роны, тяже­лым тру­дом, нуж­дой, пло­хим и недо­ста­точ­ным пита­нием — с дру­гой, явля­ясь, таким обра­зом, есте­ствен­ным послед­ствием образа жизни. Сред­нее состо­я­ние — наи­бо­лее бла­го­при­ят­ное для рас­цвета всех доб­ро­де­те­лей, для всех радо­стей бытия; изоби­лие и мир — слуги его; ему сопут­ствуют и бла­го­слов­ляют его уме­рен­ность, воз­дер­жан­ность, здо­ро­вье, спо­кой­ствие духа, общи­тель­ность, все­воз­мож­ные при­ят­ные раз­вле­че­ния, все­воз­мож­ные удо­воль­ствия. Чело­век сред­него состо­я­ния про­хо­дит свой жиз­нен­ный путь тихо и гладко, не обре­ме­няя себя ни физи­че­ским, ни умствен­ным непо­силь­ным тру­дом, не про­да­ва­ясь в раб­ство из-за куска хлеба, не муча­ясь поис­ками выхода из запу­тан­ных поло­же­ний, лиша­ю­щих тело сна, а душу покоя, не сне­да­е­мый зави­стью, не сго­рая втайне огнем често­лю­бия. Окру­жен­ный доволь­ством, легко и неза­метно сколь­зит он к могиле, рас­су­ди­тельно вку­шая сла­до­сти жизни без при­меси горечи, чув­ствуя себя счаст­ли­вым и науча­ясь каж­до­днев­ным опы­том пони­мать это все яснее и глубже.

Затем отец настой­чиво и очень бла­го­же­ла­тельно стал упра­ши­вать меня не ребя­читься, не бро­саться, очертя голову, в омут нужды и стра­да­ний, от кото­рых зани­ма­е­мое мною по моему рож­де­нию поло­же­ние в свете, каза­лось, должно бы огра­дить меня. Он гово­рил, что я не постав­лен в необ­хо­ди­мость рабо­тать из-за куска хлеба, что он поза­бо­тится обо мне, поста­ра­ется выве­сти меня на ту дорогу, кото­рую только что сове­то­вал мне избрать, и что если я ока­жусь неудач­ни­ком или несчаст­ным, то дол­жен буду пенять лишь на злой рок или на соб­ствен­ную оплош­ность. Предо­сте­ре­гая меня от шага, кото­рый не при­не­сет мне ничего, кроме вреда, он испол­няет таким обра­зом свой долг и сла­гает с себя вся­кую ответ­ствен­ность; сло­вом, если я оста­нусь дома и устрою свою жизнь согласно его ука­за­ниям, он будет мне доб­рым отцом, но он не при­ло­жит руку к моей поги­бели, поощ­ряя меня к отъ­езду. В заклю­че­ние он при­вел мне в при­мер моего стар­шего брата, кото­рого он также настой­чиво убеж­дал не при­ни­мать уча­стия в нидер­ланд­ской войне, но все его уго­воры ока­за­лись напрас­ными: увле­чен­ный меч­тами, юноша бежал в армию и был убит. И хотя (так закон­чил отец свою речь) он нико­гда не пере­ста­нет молиться обо мне, но объ­яв­ляет мне прямо, что, если я не отка­жусь от своей безум­ной затеи, на мне не будет бла­го­сло­ве­ния Божия. При­дет время, когда я пожа­лею, что пре­не­брег его сове­том, но тогда, может статься, некому будет помочь мне испра­вить сде­лан­ное зло.

Я видел, как во время послед­ней части этой речи (кото­рая была поис­тине про­ро­че­ской, хотя, я думаю, отец мой и сам этого не подо­зре­вал) обиль­ные слезы застру­и­лись по лицу ста­рика, осо­бенно, когда он заго­во­рил о моем уби­том брате; а когда батюшка ска­зал, что для меня при­дет время рас­ка­я­ния, но уже некому будет помочь мне, то от вол­не­ния он обо­рвал свою речь, заявив, что сердце его пере­пол­нено и он не может больше вымол­вить ни слова.

Источник

Электронная книга Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо | The Life and Adventures of Robinson Crusoe

Если не работает, попробуйте выключить AdBlock

Вы должны быть зарегистрированы для использования закладок

Информация о книге

«Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо» в широком смысле – первый английский роман и один из самых популярных приключенческих романов всех времен, оказавших огромное влияние на развитие литературы. Эта классическая история кораблекрушения и выживания на необитаемом острове имела мгновенный успех уже после первой публикации в 1719 году, и вдохновила бесчисленное множество подражателей.

Робинзон Крузо поведает читателю о страшной буре, в которой погибли все его товарищи. Ему одному удалось высадиться на необитаемом острове и прожить на нем долгих 28 лет. Вынужденный преодолевать отчаяние, сомнение и жалость к себе, он изо всех сил стремиться создать подобие привычной для себя жизни. Робинзон Крузо постигает, как сделать глиняную посуду, построить каноэ, испечь хлеб, приручить скот и построить дом. Лишь через 24 года он встретит аборигена, который станет его верным и надежным спутником и товарищем.
(с) MrsGonzo для LibreBook

Сегодня мы любим то, что завтра будем ненавидеть; сегодня ищем то, чего завтра будем избегать. Завтра нас будет приводить в трепет одна мысль о том, чего мы жаждем сегодня.

Природа, опыт и размышление научили меня понимать, что мирские блага ценны для нас лишь в той степени, в какой они способны удовлетворять наши потребности, и что сколько бы мы ни накопили богатств, мы получаем от них удовольствие лишь в той мере, в какой можем использовать их, но не больше.

Источник

Жизнь и удивительные приключения робинзона крузо читать полностью бесплатно

У меня было два старших брата. Один служил во Фландрии, в английском пехотном полку, – том самом, которым когда то командовал знаменитый полковник Локгарт; он дослужился до чина подполковника и был убит в сражении с испанцами под Дюнкирхеном. Что сталось со вторым моим братом – не знаю, как не знали мои отец и мать, что сталось со мной.

Так как в семье я был третьим, то меня не готовили ни к какому ремеслу, и голова моя с юных лет была набита всякими бреднями. Отец мой, который был уж очень стар, дал мне довольно сносное образование в том объеме, в каком можно его получить, воспитываясь дома и посещая городскую школу. Он прочил меня в юристы, но я мечтал о морских путешествиях и не хотел слушать ни о чем другом. Эта страсть моя к морю так далеко меня завела, что я пошел против воли – более того: против прямого запрещения отца и пренебрег мольбами матери и советами друзей; казалось, было что то роковое в ртом природном влечении, толкавшем меня к горестной жизни, которая досталась мне в удел.

Отец мой, человек степенный и умный, догадывался о моей затее и предостерегал меня серьезно и основательно. Однажды утром он позвал меня в свою комнату, к которой был прикован подагрой, и стал горячо меня укорять. Он спросил, какие другие причины, кроме бродяжнических наклонностей, могут быть у меня для того, чтобы покинуть отчий дом и родную страну, где мне легко выйти в люди, где я могу прилежанием и трудом увеличить свое состояние и жить в довольстве и с приятностью. Покидают отчизну в погоне за приключениями, сказал он. или те, кому нечего терять, или честолюбцы, жаждущие создать себе высшее положение; пускаясь в предприятия, выходящие из рамок обыденной жизни, они стремятся поправить дела и покрыть славой свое имя; но подобные вещи или мне не по силам или унизительны для меня; мое место – середина, то есть то, что можно назвать высшею ступенью скромного существования, которое, как он убедился на многолетнем опыте, является для нас лучшим в мире, наиболее подходящим для человеческого счастья, избавленным как от нужды и лишений, физического труда и страданий, выпадающих на долю низших классов, так и от роскоши, честолюбия, чванства и зависти высших классов. Насколько приятна такая жизнь, сказал он, я могу судить уже по тому, что все, поставленные в иные условия, завидуют ему: даже короли нередко жалуются на горькую участь людей, рожденных для великих дел, и жалеют, что судьба не поставила их между двумя крайностями – ничтожеством и величием, да и мудрец высказывается в пользу середины, как меры истинного счастья, когда молит небо не посылать ему ни бедности, ни богатства.

Стоит мне только понаблюдать, сказал отец, и я увижу, что все жизненные невзгоды распределены между высшими и низшими классами и что меньше всего их выпадает на долю людей среднего состояния, не подверженных стольким превратностям судьбы, как знать и простонародье; даже от недугов, телесных и душевных, они застрахованы больше, чем те, у кого болезни вызываются пороками, роскошью и всякого рода излишествами, с одной стороны, тяжелым трудом, нуждой, плохим и недостаточным питанием – с другой, являясь, таким образом, естественным последствием образа жизни. Среднее состояние – наиболее благоприятное для расцвета всех добродетелей, для всех радостей бытия; изобилие и мир – слуги его; ему сопутствуют и благословляют его умеренность, воздержанность, здоровье, спокойствие духа, общительность, всевозможные приятные развлечения, всевозможные удовольствия. Человек среднего состояния проходит свой жизненный путь тихо и гладко, не обременяя себя ни физическим, ни умственным непосильным трудом, не продаваясь в рабство из за куска хлеба, не мучаясь поисками выхода из запутанных положений, лишающих тело сна, а душу покоя, не снедаемый завистью, не сгорая втайне огнем честолюбия. Окруженный довольством, легко и незаметно скользит он к могиле, рассудительно вкушая сладости жизни без примеси горечи, чувствуя себя счастливым и научаясь каждодневным опытом понимать это все яснее и глубже.

Затем отец настойчиво и очень благожелательно стал упрашивать меня не ребячиться, не бросаться, очертя голову, в омут нужды и страданий, от которых занимаемое мною по моему рождению положение в свете, казалось, должно бы оградить меня. Он говорил, что я не поставлен в необходимость работать из за куска хлеба, что он позаботится обо мне, постарается вывести меня на ту дорогу, которую только что советовал мне избрать, и что если я окажусь неудачником или несчастным, то должен буду пенять лишь на злой рок или на собственную оплошность. Предостерегая меня от шага, который не принесет мне ничего, кроме вреда, он исполняет таким образом свой долг и слагает с себя всякую ответственность; словом, если я останусь дома и устрою свою жизнь согласно его указаниям, он будет мне добрым отцом, но он не приложит руку к моей погибели, поощряя меня к отъезду. В заключение он привел мне в пример моего старшего брата, которого он также настойчиво убеждал не принимать участия в нидерландской войне, но все его уговоры оказались напрасными: увлеченный мечтами, юноша бежал в армию и был убит. И хотя (так закончил отец свою речь) он никогда не перестанет молиться обо мне, но объявляет мне прямо, что, если я не откажусь от своей безумной затеи, на мне не будет благословения божия. Придет время, когда я пожалею, что пренебрег его советом, но тогда, может статься, некому будет помочь мне исправить сделанное зло.

Я видел, как во время последней части этой речи (которая была поистине пророческой, хотя, я думаю, отец мой и сам этого не подозревал) обильные слезы застроились по лицу старика, особенно, когда он заговорил о моем убитом брате; а когда батюшка сказал, что для меня придет время раскаяния, но уже некому будет помочь мне, то от волнения он оборвал свою речь, заявив, что сердце его переполнено и он не может больше вымолвить ни слова.

Я был искренно растроган этой речью (да и кого бы она не тронула?) и твердо решил не думать более об отъезде в чужие края, а основаться на родине, как того желал мой отец. Но увы! – прошло несколько дней, и от моего решения не осталось ничего: словом, через несколько недель после моего разговора с отцом я, во избежание новых отцовских увещаний, порешил бежать из дому тайно. Но я сдержал первый пыл своего нетерпения и действовал не спеша: выбрав время, когда моя мать, как мне показалось, была более обыкновенного в духе, я отвел ее в уголок и сказал ей, что все мои помыслы до такой степени поглощены желанием видеть чужие края, что, если даже я и пристроюсь к какому нибудь делу, у меня все равно не хватит терпения довести его до конца и что пусть лучше отец отпустит меня добровольно, так как иначе я буду вынужден обойтись без его разрешения. Я сказал, что мне восемнадцать лет, а в эти годы поздно учиться ремеслу, поздно готовиться в юристы. И если бы даже, допустим, я поступил писцом к стряпчему, я знаю наперед, что убегу от своего патрона, не дотянув срока искуса, и уйду в море. Я просил мать уговорить батюшку отпустить меня путешествовать в виде опыта; тогда, если такая жизнь мне не понравится. я ворочусь домой и больше уже не уеду; и а давал слово наверстать удвоенным прилежанием потерянное время.

Источник

Онлайн чтение книги Жизнь и удивительные приключения Робинзона Крузо The Life and Adventures of Robinson Crusoe
Робинзон Крузо

Второе историческое осложнение: общество, микрокосмом которого Робинзон является, — общество классовое. Робинзон принадлежит к определенному классу — к буржуазии. Робинзон — не просто человек и даже не просто цивилизованный человек на необитаемом острове — он буржуа на необитаемом острове. Но третье осложнение: он не буржуа вообще, а буржуа определенного времени и нации, определенной стадии истории своего класса, именно ее восходящей стадии.

Свифт и Дефо были современниками. Их литературная деятельность совпадает по времени почти с полной точностью. Судьба их знаменитых книг оказалась во многом сходной. И самые книги, из которых одна вышла всего на семь лет раньше другой ( Робинзон — 1719, Гулливер — 1726), имеют многие черты внешнего сходства. Те же вымышленные, но с деловитой точностью рассказанные путешествия, тот же точный, чуждый украшений, строго прозаический рассказ. Но трудно представить больший контраст, чем между этими двумя книгами двух современников. Связанные эпохой, они резко разделены своей социальной сущностью. В Англии того времени Свифт и Дефо стояли на двух полюсах политики, культуры и социальных интересов. В этой Англии, ликвидировавшей уже в основном феодальные отношения, промышленный капитал был еще далек от экономического первенства. В порядке дня стояло еще первоначальное накопление, и соответственно этому власть была в руках аристократии, получателей капиталистической земельной ренты и пайщиков монополистских компаний, обогащавшихся на колониальных грабежах и национальном долге. Ни Свифт, ни Дефо не представляли этого правящего класса.

Дефо стоит по другую сторону правящей аристократии. Он сын поднимающейся плебейской буржуазии — плебей, хотя еще и не демократ. Новая аристократия давала безродному буржуа возможность наживаться сколько ему угодно, но и он должен был знать свое место и не лезть в политику. За слишком рьяную защиту религиозных интересов своего класса против аристократической церкви Дефо подвергся позорному наказанию, и это убило его политическую карьеру. Он извлек пользу от урока.

Из принципиального защитника своего класса он сделался наемным агентом аристократических политиков. Его художественные произведения лишены четкой политической направленности. Он не судит, не учит — он информирует и развлекает. Своей социальной «скромностью» он типичен для буржуазной массы своего времени. Типичен он и характером своей культуры. У него масса практических сведений, но теоретический его багаж ограничивается протестантской теологией. Ни классиков, ни салонов он не знает. Он пишет по крайнему разумению простым, правильным, грамотным английским языке и без украшений и без претензий на литературность. Свифт тоже писал без украшений, но у него это строго рассчитанный прием. Отточенный, экономный язык Свифта совершенно противоположен свободной, гибкой, почти разговорной прозе Дефо.

Есть полная закономерность в том, что Робинзон сделался книгой для юного читателя. Это — книга юности, самой ранней юности буржуазии. Она возникла, когда этот класс еще не освободился вполне от унаследованных авторитетов, но и не успел еще изолгаться в попытках доказать справедливость и естественность выгодных ему порядков. В Робинзоне Дефо ничего не доказывает, ни за что не агитирует. Он рассказывает, не чувствуя на себе никакой ответственности.

Рассуждения, которыми испещрен рассказ, нельзя свести ни в какую систему. Робинзон — наивная книга, и в этом значительная доля ее прелести.

Наивность делает Робинзона прежде всего правдивой книгой. Этого, конечно, не следует понимать в чисто практическом смысле. Дефо был прежде всего буржуазный журналист, и о нем давно уже сказано, что его главное качество было уменье «превосходно лгать». Он отлично знал, как достигать правдоподобности. Главным его приемом была величайшая точность описаний. Что больше всего запоминается из Робинзона — это именно точность и практичность описания трудовых процессов делающие книгу своего рода «занимательной физикой» и особенно привлекающие юношество.

Точен Дефо всегда; но очень часто эта точность не основана ни на каких сведениях. География Робинзона довольно фантастична. Описание берегов Африки между Марокко и Сенегалом ровно ничему не соответствует. Климат Робинзонова острова, описанный с такой научной точностью, не только не климат острова около устьев Ориноко, но вообще климат, не существующий в природе.

Однако это мелочь. В основном книга правдива. Классовая природа Робинзона нисколько не замазана. Он буржуа до мозга костей. Он строит свой дом, сколачивает свои запасы. Единственный раз сердце его тронуто зрелищем окружающей его природы при мысли, что все это — его собственность. Найдя на корабле деньги, он сначала с философской иронией размышляет об их бесполезности в его положении: «Вся эта куча золота не стоит того, чтобы поднять ее с полу». Но это только философия. «Поразмыслив, я решил взять их с собою и завернул все найденное в кусок парусины». И «все найденное» сохраняется в неприкосновенности в течение всех двадцати восьми лет (только — увы! — не принося сложных процентов) и затем при возвращении в Англию оказывается очень кстати.

Буржуазная природа, в нем воплощенная, еще настолько молода и близка к своим плебейским корням, что в течение целых 24 лет Робинзон в состоянии прожить единственно своим трудом. Однако, как только появляется возможность, он становится эксплоататором: первого же человека, который присоединяется к нему на его острове, он делает своим рабом.

Одна из самых интересных сторон Робинзона — полное отсутствие идеализации в характере героя. Правда, он «добродетельный» человек. Но его добродетели такие, которыми действительно отличалась плебейская буржуазия того времени: расчетливость, умеренность, благочестие. Но он не герой. Дефо не стесняется говорить о его трусости, о его страхах при появлении дикарей или во время бури. Робинзон — рядовой человек, и это появление рядового человека в качестве героя произведения — важный момент в истории буржуазной литературы. До Робинзона в феодальной и классово-компромиссной литературе классицизма рядовой человек мог быть только комическим героем. Дефо сделал его «серьезным» героем, и это огромной важности этап на пути к оформлению буржуазной идеологии равенства и прав человека. Обыкновенность, негероичность Робинзона — одно из главных условий его огромного успеха. Каждый читатель, ставя себя на его место, мог думать: «И я в тех же условиях оказался бы таким же молодцом».

Но Робинзону еще далеко до «естественного человека» Руссо. У него нет никаких переживаний, кроме часто практических, вызываемых требованиями его положения. Он живет чисто практической жизнью и еще не создал себе «внутреннего» мира. В этом проявляется его наивность, наивность класса, еще не вполне достигшего самосознания. Она находит яркое выражение в идеологических противоречиях книги. По существу Робинзон, — это гимн предприимчивости, смелости и цепкости буржуа-колонизатора и предпринимателя. Однако мысль эта не только не высказывается, но сознательно даже не подразумевается. Вопреки ей сам Робинзон еще очень не свободен от старой гильдейско-мещанской морили. Отец осуждает его любовь к путешествиям, и «в минуту жизни трудную» сам Робинзон начинает чувствовать, что его несчастья посланы в наказание за то, что он ослушался родительской воли и предпочел приключения добродетельному прозябанию дома.

Наивная противоречивость Робинзона особенно сказывается в его отношении к религии. Это отношение — смесь традиционного преклонения перед авторитетом с практицизмом. С одной стороны, неизвестно еще, не карает ли бог за грехи, с другой — он очень может пригодиться как утешение в несчастьи, а с третьей — когда везет, очень возможно, что это бог помогает, и его надо за это благодарить. В одном месте Робинзон обращается к богу в момент величайшей опасности, воспринимаемой как божье наказанье, с воплями раскаяния и мольбой о пощаде. В другом — он говорит, что «к молитве больше располагает мирное настроение духа, когда мы чувствуем признательность, любовь и умиление»; что «подавленный страхом человек так же мало расположен к подлинно молитвенному настроению, как к раскаянию на смертном одре». Он колеблется между средневековой религией страха и новой буржуазной религией утешения. На своем острове он научается рассчитывать только на самого себя, а бога благодарит, только когда услуга оказана.

Сочетание наивного, некритического приятия традиционной мифологии с тоже еще довольно наивной, но типично буржуазной рассудочностью иногда приводит Робинзона к восхитительному простодушию: например, — когда он взвешивает, не дьявол ли оставил человеческий след на его острове, чтобы его смутить, и решает очень серьезно, что все шансы против такого предположения.

Это же сочетание видно в любопытнейших разговорах Робинзона с Пятницей на богословские темы. Пятница никак не может понять, зачем всемогущему и всеблагому богу понадобилось создавать дьявола и заводить сложнейшую историю с «искуплением». Наивность Пятницы ставит втупик наивного Робинзона, и единственное заключение, к которому он может притти, заключается в том, что «естественного света» недостаточно для понимания этих «тайн» и без «божественного откровения» тут не обойтись. Шаг отсюда к скептицизму и критике есть шаг от смутного сознания к ясному. Поколением позже, в романах Вольтера, такие же наивные дикари, как Пятница, будут ставить столь же каверзные вопросы, загоняя в тупик богословов; и устами этих младенцев Вольтер будет торжествовать над несостоятельностью христианства.

Но, кроме наивности, в Робинзоне есть еще одна более ценная черта молодости класса — бодрость и жизнеспособность. Робинзон — несомненно самая бодрая книга во всей буржуазной литературе, Это привлекало к ней молодую буржуазию XVIII века. Основная особенность Робинзона — именно жизнеспособность и бодрость. В своем отчаянном положении Робинзон не унывает. Сразу с неисчерпаемой энергией принимается он осваивать свою новую среду. Дефо подчеркивает, что до своего крушения Робинзон не имел практических познаний, никакой технической специальности: он буржуа-джентльмен, и только необходимость заставляет его взяться за работу. Но он способен за нее взяться. Его класс еще здоров и жизнеспособен. У него еще большое будущее. Робинзон не имеет оснований умирать, и он не умирает.

Бодрость и жизнеспособность Робинзона привлекают к нему и читателей того класса, в котором эти черты — не признак преходящей молодости, а неистребимое свойство, которое он передает и создаваемому им социалистическому обществу.

Источник